По ту сторону дождя

На следующий день группа разделилась. Этот раскол пах не обидой, а горьким, выстраданным принятием. Они спорили с утра до того часа, когда солнце перестало жечь макушку, а начало медленно сползать за гребни дальних гор. Голоса то взлетали, то падали. Синь Хуа предлагал идти вместе — так безопаснее, надёжнее, так он мог бы видеть Эшэ перед собой и не думать о худшем. Но Эшэ Лин настоял на своём. И настоял так, как умел только он — с той ледяной, почти оскорбительной вежливостью, за которой пряталась бездна. — Одному мне будет работать спокойней, — сказал он, поправляя на поясе ножны. — И скрытней. Тень одного человека легче проглотить темноте, чем тень двоих. Синь Хуа тогда долго смотрел на него — в упор, не моргая, словно пытался прочитать что-то между строк, написанных на лице Второго Принца. Эшэ выдержал этот взгляд, но внутри у него всё перевернулось. — Хорошо. Эшэ лишь кивнул. Хоть Синь Хуа и не показывал вида, его периодически мучали сны. Те самые сны, в которых не было ни красок, ни звуков, но была боль — настолько острая, что он просыпался с мокрыми от пота волосами и чувством, будто по его внутренностям прошлись ржавым ножом. Тот день у Герцога Не. Запах крови, смешанный с ароматом османтуса. Крик, который он запомнил навечно. И обезумевшие глаза. Он никому об этом не рассказывал. Даже себе не позволял думать слишком долго. Наутро он всегда надевал маску спокойствия и шёл дальше. К этому часу они уже знали достаточно, чтобы чувствовать, что где-то прячется кукловод Кто-то систематически жёг поместья. Но не все подряд, а выборочно. И вычёркивал имена одно за другим. В сожжённых усадьбах мелкие демоны и отбросы Пустоши находили хлам, который позже перепродавали на чёрных рынках. И — самое любопытное — точно такие же вещи можно было найти у лавочников в соседних поселениях. Они знали об именах на стенах храма. Том самом, что стоял недалеко от поместья Фяо Имён было много. Некоторые вырезаны глубоко, будто писали в приступе ярости, другие — царапали дрожащей рукой, словно человек умирал прямо во время письма. И знали о поместье Ли. О том странном, молчаливом особняке, в подвале которого нашли запись: «Шестой год правления Мо Сихэ». Датировка, не имеющая смысла, и ия, которое никто не знал. Самое же странное, самое пугающее заключалось в другом. Князь Пустоши никак не реагировал. Даже Герцоги — эти старые лисы, которые чуяли выгоду за три ли и бросали свои армии на любое шевеление в подвластных землях, — и те молчали. Никто не посылал людей. Никто не проводил дознаний. Никто не требовал отчётов. — Неужели это третья сторона? — вслух подумал однажды Синь Хуа, сидя у костра и помешивая палкой угли. — Настолько сильная, что даже правители не хотят с ней связываться? Всё было очень странно. Пустошь жила своей жестокой, но предсказуемой жизнью. А тут — словно кто-то взял привычную картину и перевернул вверх дном, и теперь тени падали туда, где раньше был свет, а свет — туда, где должна была быть тьма. --- Пока Синь Хуа разбирался с одними нитями, Эшэ тянул другие — и часто они оказывались колючими. За время поисков он нашёл ещё одного человека. Тот сидел у обочины дороги, перебирая чётки из высушенных ягод, и бормотал что-то себе под нос. Эшэ присел рядом — не из жалости, а по тому самому чутью, которое не раз спасало ему жизнь в прошлом. Человек поднял глаза. Глаза были белые, выжженные, но смотрели они так, будто видели больше, чем все зрячие вместе взятые. — Война идёт Большая война. Но вы не готовы. Никто не готов. Эшэ тогда невольно окунулся в прошлое. Перед глазами встали дети из тоннеля. Те самые, что прятались у меча «Пламя заката». Их лица — грязные, худые, с глазами, в которых не осталось ни капли детства. Они тоже говорили о войне. Тогда Эшэ подумал: просто бред, просто страх, просто отголоски старых легенд. Но сейчас, услышав то же самое от другого, совершенно не связанного с теми детьми человека, он почувствовал, как по спине пробежал холод. Если эта война была — почему о ней никто не знает? Такое не прячут. Такое въедается в землю, в память, в кости. Если будет — то почему не видно тех, кто в ней будет участвовать? Где армии? Где паника, которая всегда плодится перед большими бедами, как черви на падали? Или, может, они говорили о разном? Может, каждый вкладывал в слово «война» своё — кто воспоминание, кто страх, кто надежду на скорый конец? Эшэ тогда ничего не ответил слепцу. Просто оставил ему монету и ушёл. Но внутри засело предчувствие, и с каждым днём оно ныло всё сильнее. Дело бы пошло куда быстрее, если бы они передали его в императорский двор. Там есть архивы, там есть знающие люди, там есть сила, способная раздавить любую тайну. Но Синь Хуа настоял на своём — твёрдо, как настоящий Наследный Принц, привыкший, чтобы его слово было последним. — Я сам хочу во всём разобраться Не потому, что не доверяю другим. А потому, что должен. Эшэ Лин не горел желанием возвращаться в родные стены. Дворец Князя Пустоши для него давно перестал быть домом. Теперь это была просто декорация — красивая, холодная, полная теней и смерти. Оставшись один, он почувствовал себя… странно. На удивление, довольно счастливо. Это было не то счастье, которое описывают в книгах — со звоном колокольчиков, запахом персиковых цветов и щебетом птиц. Нет. Это была тихая, почти аскетичная радость человека, которому не нужно ничего играть. Никто не смотрит на него с надеждой. Никто не ждёт подвига или предательства. Просто он, его меч, его мысли и разбросанные по Пустоши загадки. Он пытался не вспоминать, что было до. Как всё это произошло. Каким был Синь Хуа до. До того, как в их жизни появился яд, до того, как стёрлись границы между защитой и нападением, между долгом и желанием, между «нельзя» и «плевать». Для себя Эшэ решил: эта история давно закончена. И в ней стоит точка. Толстая, жирная, как капля туши, упавшая на свиток. Теперь он просто телохранитель. Каким и был в их первый поход, когда они ещё не знали друг друга, когда между ними лежали не месяцы обид, а просто расстояние и недоверие. Эта мысль его успокаивала. Она работала лучше любого лекарства, потому что не давала сердцу раскачиваться на волнах «а что, если». В любом случае, он сам не остановил Синь Хуа. Сам. Да, совершил это под действием яда, да, в безумии, которое застилало глаза красной пеленой. Но яд не придумывает желания — он только снимает оковы с того, что уже есть. И Эшэ знал это. Знал и принимал. Как принимает меч свой вес, как принимает дождь мокрую землю. В память о том человеке — о том, кем Синь Хуа был до случившегося, о коротком миге счастья, когда они сидели на камне и смотрели на луну, а ветер играл с их волосами, — он был готов просто быть полезным. Не другом. Не возлюбленным. Даже не союзником. Просто инструментом. Верным, острым, молчаливым. Это намного лучше, чем видеть ненависть в его глазах. Ненависть он вынесет. Но вот равнодушие, смешанное с вежливым презрением? Это он уже пробовал. Не понравилось. Эшэ не искал смерти сам. Он никогда не был из тех, кто бросается на мечи, чтобы проверить, насколько сильно болит. Он всегда знал: если и умрёт, то только по воле Судьбы. А Судьба — крайне непредсказуемая вещь. Она может ударить там, где ждёшь награды, и подарить цветок там, где готовился к удару. Не с ней нужно бороться. С ней нужно танцевать. Медленно, осторожно, не наступая на ноги. За эти два месяца одиночного расследования Эшэ удалось узнать многое. Каждый новый факт ложился на предыдущий. И постепенно из хаоса начинала вырисовываться стена. Пока ещё кривая, с трещинами, но стена. Все дома, которые были сожжены — без исключения — в той или иной степени были друг с другом знакомы. Не дружили, нет. В среде аристократии Пустоши дружба — роскошь, которую редко кто может себе позволить. Но они знали друг о друге. Встречались на приёмах. Заключали сделки. Делили рабов. Практически все они содержали под своей сенью рабов. Это было неудивительно. Пустошь держится на рабском труде, как старый дом на гнилых сваях. Удивительным было другое: рабов этих никто никогда не видел. Ни соседи, ни слуги, ни случайные гости. Их не выводили в сад, не заставляли прислуживать за столом, не показывали как трофеи. Они содержались и работали десятилетиями под землёй. Подземелья поместий — это не камеры пыток, хотя и они там были. Это целые миры. Лабиринты коридоров, комнат, складов, мастерских. И там жили люди, о существовании которых не знал никто снаружи. Никаких родственников, ищущих их, не было. Никто не подавал жалоб. Никто не спрашивал: «А где мой отец?», «А где моя сестра?» Будто их и не существовало вовсе. Будто они родились уже рабами, в этих подземельях, и должны были там же умереть. Один человек — бывший слуга, выживший после пожара, — однажды рассказал Эшэ удивительную вещь. Он был пьян, и язык его развязался, как пояс у танцовщицы после долгого вечера. — Однажды я спустился туда, — прошептал он, косясь по сторонам, будто боялся, что стены имеют уши. — Не по своей воле. Меня послали передать еду. Кухня перепутала, а наказания за ошибки у нас были… жестокие. Я спустился. И увидел их. — Кого? — спросил Эшэ, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё сжалось. — Людей. Они выглядели как рабы. Грязные, худые, в рванье. Но речи их… — он замолчал, почесал затылок, потом продолжил: — Слишком сложны для простого люда. Они говорили о вещах, которых я не понимал. О техниках, о медитации, о каких-то высших сферах. «Возможно, это заклинатели человеческого мира», — подумал я тогда. Эшэ нахмурился. Заклинатели человеческого мира не могут просто так оказаться в Пустоши, да ещё в рабстве. Это нарушало все договоры, все границы, все законы. — Но от них исходила незнакомая ци, — продолжал слуга. — То появлялась, то исчезала. Как огонь в ветреную погоду. Ничего узнать толком у них не удалось. Я спросил: «Почему вы здесь?» Никто не ответил. Только один старик поднял голову и сказал: «Эта война давно проиграна». — Какую войну? — спросил Эшэ, но слуга только пожал плечами. — Я не знаю, господин. Я тогда испугался и убежал. А на следующий день поместье сгорело. Всех рабов убили. Или они сами… не знаю. Я один выжил, потому что меня послали в город за покупками. После этого разговора Эшэ долго не мог уснуть. «Война проиграна» — те же слова, что и у детей, и у слепца. Словно кто-то раз за разом говорил одно и то же, надеясь, что наконец найдётся тот, кто её услышит. В одном месте — в старом, полуразрушенном поместье на границе земель Герцога Бэй — Эшэ нашёл массовое захоронение. Оно было спрятано в овражке, заросшем диким шиповником. Земля была рыхлой — слишком рыхлой, словно её перекапывали не раз и не два. Эшэ копал руками настолько быстро, на сколько мог. Труп, который он нашёл первым, был в дорогой одежде, но рваной. Не просто изношенной — разодранной в клочья, будто человек дрался за свою жизнь с десятком тигров. Шёлк, расшитый золотыми нитями, висел на истлевших плечах. У Эшэ возникло ощущение, что этот человек ходил в ней десятилетиями. Не менял. Не стирал. Просто носил, пока ткань не начала распадаться на волокна. Он перевернул тело. Лица почти не осталось — только кости да несколько лоскутков кожи. Но на запястье был браслет. «Эти люди — те самые рабы из подземелий — скорее всего, очень сильные заклинатели. Возможно, из легендарных школ, чьи имена сейчас пылятся в архивах. Но кто-то лишил их сил. Не убил, что было бы милосердно. Высушил их даньтянь, запечатал меридианы, заковал ци. А потом закинул в Пустошь, во служение влиятельным домам, где они работали десятилетиями.» И теперь появился тот, кто за это мстит. Кто жжёт поместья, убивает хозяев, освобождает — или добивает — тех, кто слишком долго страдал. Возможно, это родственники. Дети, которые выросли и узнали правду. Или ученики из людских школ, которые не простили унижения своих учителей. Оставался один вопрос. Почему их преследовали те девушки? Эшэ вспомнил ту ночь. Они не нападали первыми. Они просто шли следом, держась в тени, не приближаясь, но и не отставая. И почему они не убили? На Синь Хуа напал стрелок — тот самый, который стрелял без промаха. Он не захотел оставлять свидетелей. Он целился в голову, в сердце, в те места, откуда не встают. Но девушки… Они могли. У них была сила. Но они не использовали её. Только смотрели. Только шли следом. Могли ли они знать, что перед ними два Принца Пустоши? Могли. Но даже если знали — зачем им это? Война с Князем Пустоши — самоубийство. Даже самый сильный мститель не пойдёт на такое без подготовки. А эти девушки не выглядели как подготовленная армия. Они выглядели, как те, кто сторожит границу, но не переступает её. От раздумий у Эшэ разболелась голова. Боль пульсировала в висках. Он потёр переносицу, вздохнул и решил, что думать — это хорошо, но думать без новых фактов — это топтание на месте. Несколько раз ему приходилось втираться в доверие хозяевам поместий. Прикидываться слугой — низким, незаметным, тем, кто смотрит в пол и не задаёт вопросов. Он работал в конюшнях, на кухнях, в прачечных. Выслушивал сплетни, запоминал лица, искал закономерности. И выслеживал тех, кто жжёт. Но эти люди — поджигатели, или кто там был за этим — каждый раз нападали с новой изощрённостью. Словно учились на своих ошибках. Словно их вела не ярость, а холодный, расчётливый ум. А когда Эшэ приходил в себя — а приходил он всегда в себя, потому что он Второй Принц, его не так легко убить, — то ничего не помнил вообще. Ни лица. Ни голоса. Ни оружия. Только пепел вокруг и запах гари в волосах. И самое удивительное, самое обидное: его никогда не трогали. Не связывали. Не пытали. Не затыкали рот. Он просто просыпался на пепелище, как просыпается ребёнок в своей кроватке после долгого сна. Значит, противник точно знал, кто он. Знал, но не боялся. Не уважал. Просто оставлял в живых, как оставляют в живых муху, которая слишком мала, чтобы её убивать. Эшэ бесился. Но бешенство не мешало ему думать — наоборот, оно затачивало мысли. И добавляло азарта. На четвёртый раз ему повезло. Или не повезло — смотря как посмотреть. Он напал на группу демонов, которые готовились пойти к Князю Пустоши. Они сидели в низине, у ручья, прячась среди ив, чьи ветви свисали до самой воды. Их было около тридцати — разных, но объединённых одной целью. Эшэ пробрался в их лагерь незаметно. Это было нетрудно, потому что демоны были возбуждены, говорили громко, жестикулировали, и никто не смотрел по сторонам. Он узнал: они выступают на рассвете. У них есть послание. Они хотят лично передать его Князю Пустоши. О чём послание — никто не говорил вслух, но Эшэ прочитал по их лицам. На рассвете их встретила осада. Эшэ не понял, откуда пришли стрелки. Они просто появились. Группа из двадцати пяти элитных солдат Князя Пустоши. Он узнал их по стилю боя: резкие, экономные движения, никакой лишней красоты, только смерть. Они били на поражение. Они не брали пленных. Никто из демонов даже не успел сказать, что они хотели. Даже крикнуть. Даже поднять оружие как следует. Бойня длилась не дольше, чем заваривается чай. Эшэ Лин, стоя посреди поля трупов, где кровь смешивалась с утренней росой, а отрубленные пальцы лежали вперемешку с полевыми цветами, заорал во всю глотку. — Они хотели аудиенции Князя Пустоши! А вы их убили! Зачем?! Почему отец ничего не предпринимает?! — Гвардия Князя не ждёт приказов — она просто уничтожает любую угрозу. Даже ту, о которой он сам не знает. Один из солдат — командир, судя по нашивкам на вороте, — опустил меч и повернулся к Принцу. — Они хотели напасть на Владыку Пустоши, — пояснил он. Голос у него был низкий, ровный, без тени сомнения. — Второй Принц, видеть Вас в рядах этих отступников — большое удивление. Владыка Пустоши отдал эти земли во владения Герцогам. Защищать их и устанавливать порядок — их забота. Герцог Бэй ведёт расследование уже много месяцев, но так и не нашёл убийц. — Солдат сделал паузу, будто взвешивал слова. — Второй Принц, мне что-нибудь передать Владыке? Эшэ Лин сжал кулаки. Он хотел сказать много чего. Такого, от чего у этого солдата заложило бы уши. Но он был Принцем. И Принцы не теряют лица перед простыми воинами. — Передай, что Наследный Принц в полной безопасности, — сказал он, чеканя каждое слово. — И эти пожары и убийства его не затронут. Мужчина поклонился — ровно настолько, насколько требовал этикет. Группа вскочила на лошадей и удалилась, подняв облако пыли. Эшэ Лин уже хотел уходить. Идти обратно к Синь Хуа, докладывать, думать дальше. Но тут из-под груды обломков — сгоревших балок, битой черепицы, кусков дерева — встала фигура. Демон был весь в крови, но жив. Он шатался, но стоял. В руке его была доска. Эшэ не успел среагировать. Удар пришёлся по правой руке — туда, где у него не было защиты, потому что он расслабился на долю мгновения. Он услышал хруст. И не понял, что это хрустнуло: доска или его кость. Понял только через секунду, когда боль взорвалась в предплечье и пошла вверх, к плечу, к шее, к голове. — Ты! — закричал демон. Глаза его налились кровью, рот искривился в оскале. — Сын Князя Пустоши! Ты втёрся к нам в доверие, чтобы донести всё своему отцу! Таких червей нужно убивать сразу! Эшэ Лин стиснул зубы. Боль была дикой, но он не позволил себе ни звука. Только выпрямился — насколько мог, только посмотрел на демона сверху вниз, как смотрят на бешеную собаку, которую жалко, но которую всё равно придётся прирезать. — Я не причастен к делам своего отца, — сказал он ровно. — Если хочешь остановить это — лучше скажи, что ты знаешь. — Ты! Демон открыл рот. Возможно, хотел сказать что-то важное. Возможно, просто выругаться. Он никогда не узнает этого, потому что в его лоб — ровно между бровей — влетел кинжал. Металл вошёл в кость с противным чавкающим звуком. Демон замер. Его глаза расширились — сначала от удивления, потом от узнавания. И погасли. Он рухнул на спину. Эшэ обернулся. И увидел фигуру в чёрном. Девушка в плаще с капюшоном, надвинутым так низко, что виден был только подбородок. Она стояла на краю поляны, и в её руке уже был второй кинжал — наготове. Эшэ узнал её. Та самая, что преследовала их с Синь Хуа. Та самая, от которой у него внутри всё переворачивалось смесью злости и странного, неуместного любопытства. Она уже знатно его раздражала. Он сорвался с места, не смотря на сломанную руку. Боль пульсировала в такт шагам, но он привык к боли. За годы в Пустоши она стала его постоянной спутницей, как тень или как меч. Он бежал быстро, почти летел над землёй, но девушка бежала быстрее. Она не оборачивалась, не петляла, просто уходила вперёд. Погоня длилась полчаса. Полчаса, в течение которых Эшэ успел проклясть всё на свете. И свою сломанную руку, и свою гордость, которая не позволила позвать на помощь, и эту чёртову девушку, которая двигалась так, будто знала каждый камень, каждую кочку, каждую яму на этой проклятой земле. В пылу погони он не увидел края оврага. Эшэ успел подумать: «Как глупо», — а потом мир взорвался болью, и наступила темнота.