По ту сторону дождя

Гуан Фэн стоял у края лагеря, глядя на дорогу, которая уходила на запад, в сторону холмов. За эти дни ни один всадник не появился из-за поворота. Уже минула девятая неделя ожидания. — Ничего, — сказал он, не оборачиваясь. Синь Хуа сидел у догоревшего костра, помешивая палкой угли. Его лицо было спокойным — слишком спокойным для человека, который уже почти два с половиной месяца не знает, где его... кем бы ни был ему Эшэ Лин. — Может, он нашёл что-то важное и решил не возвращаться, пока не проверит до конца, — предположил Гуай Шао. Он сидел на корточках, гладил собаку, которая лежала у его ног, положив морду на лапы. — Он говорил, что будет искать информацию о тех девушках. — Он обещал выходить на связь каждые две недели, — Гуан Фэн повернулся к ним. — Прошло девять недель. — Обещания в Пустоши ничего не стоят, — тихо сказал Синь Хуа. Гуан Фэн посмотрел на него. В голосе Наследного Принца не было ни горечи, ни тревоги. Но Гуан Фэн знал его достаточно долго, чтобы видеть. — Я пойду искать, — сказал Гуан Фэн. Синь Хуа поднял глаза. — Зачем? Гуан Фэн моргнул. Он ожидал чего угодно — согласия, спора, молчаливого кивка, но не этого. Не холодного, почти равнодушного «зачем». — Что значит «зачем»? — переспросил он. — Он пропал. Девять недель. Мы должны... — Мы ничего не должны, — перебил Синь Хуа. Голос его был ровным, спокойным, будто речь шла о погоде. — Он ушёл сам. Никто его не выгонял. Никто не заставлял. — Он ушёл, чтобы помочь расследованию! Чтобы найти тех, кто жжёт дома! — Он ушёл, чтобы сбежать, — сказал Синь Хуа. В голосе прорезалась сталь. — Не обманывай себя, Гуан Фэн. Ты же видел его. Он ждал повода. Любого повода, чтобы уйти и не смотреть мне в глаза. — Ваше Высочество... — Он сделал выбор. Синь Хуа поднялся и отослал жестом Гуай Шао подальше. — Он решил, что так будет лучше. Для него. Для меня. Для всех. И теперь ты хочешь идти за ним, чтобы что? Привести обратно? Чтобы он снова смотрел в пол и играл в раскаяние? — Он не играет, — Гуан Фэн шагнул вперёд. — Вы же видите, он... — Что я вижу? — Синь Хуа повысил голос, и в нём впервые за долгое время прорвалось что-то живое, что-то, что он так старательно прятал. — Я вижу человека, который сделал то, что сделал. А теперь ходит с таким видом, будто мир рухнет, если я его не прощу. Он хочет, чтобы я сказал: «Всё в порядке». Чтобы я забыл. Чтобы я позволил ему искупить вину. — Он не... — Не хочет? — Синь Хуа усмехнулся, и усмешка вышла страшной. — Конечно, хочет. Ему нужно, чтобы я его простил. Ему нужно, чтобы я сказал, что это был не он, а яд. Чтобы я снял с него эту ношу. А я не сниму. — Ваше Высочество, я не прошу... — Ты просишь меня искать его, — Синь Хуа шагнул к нему, и Гуан Фэн впервые за много месяцев увидел в его глазах не холод, не боль, а гнев. Чистый, незамутнённый гнев, который копился месяцами. — Ты просишь меня бросить всё и бежать за человеком, который... — Он запнулся. Глотнул воздух, будто тот жёг горло. — Который сделал со мной то, о чём я не могу говорить. Не могу вспоминать. Не могу даже думать, не чувствуя, как меня выворачивает наизнанку. Гуан Фэн замер. Собака подняла голову и насторожилась. — И он хочет искупить, — Синь Хуа рассмеялся, но в смехе не было радости. — Он хочет искупить. Чем? Своей смертью? Тем, что будет спасать меня до конца дней? Тем, что будет смотреть на меня этими своими глазами, полными вины, и ждать, когда я скажу: «Я прощаю тебя»? Он замолчал. Дрожащие руки он спрятал в рукава. — А я не скажу, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Я не могу. Потому что простить — значит забыть, как это было. А я не забыл. Он смотрел куда-то в сторону, на дорогу, уходящую на запад, туда, где за холмами исчез тот, кто оставил в его жизни шрам, который, возможно, никогда не заживёт. — Я не хочу его смерти, — сказал Синь Хуа. — Я не хочу, чтобы он страдал. Я не хочу ничего из того, что он себе придумал, чтобы искупить вину. Я хочу, чтобы он просто... — Он запнулся, подбирая слова. — Чтобы он перестал быть моей проблемой. Чтобы я мог смотреть на него и не чувствовать... этого. — Чего? — тихо спросил Гуан Фэн. — Себя. Каждый раз, когда я его вижу, я вспоминаю, каким был в ту ночь. Гуан Фэн не выдержал. — ... это был яд. Это был не он. — Я знаю, — Синь Хуа кивнул. — Я знаю. Но знание не лечит. Оно не убирает то, что внутри. Оно не возвращает мне ночи, когда я могу спать, не просыпаясь. Оно не стирает память. Он замолчал. Ветер гнал пыль по лагерю, где они провели столько дней в ожидании. — Я не пойду — Я пойду один, — сказал Гуан Фэн. Синь Хуа посмотрел на него. Долго. Так долго, что Гуан Фэн начал думать, не передумал ли Принц. — Хорошо, — сказал наконец Синь Хуа. — Иди. Узнай, жив ли он. Если нет, то просто возвращайся. — Ваше Высочество... — Три дня, Гуан Фэн. В голосе Принца прозвучала та самая сталь, которую Гуан Фэн слышал только в минуты, когда Синь Хуа принимал решение, не терпящее возражений. — Три дня, — повторил Гуан Фэн. — Я вернусь. Он собрался быстро. Еда, вода, оружие, тёплая накидка на случай, если ночь застанет в пути. Гуай Шао молча помогал, и только собака следила за сборами с тревожным вниманием, её уши то поднимались, то опускались. — Возьми её, — сказал Гуай Шао, кивнув на собаку. — Она найдёт его быстрее, чем ты. — А ты? — Я останусь с Его Высочеством. — Гуай Шао улыбнулся, но улыбка вышла кривой. — Кто-то же должен следить, чтобы он не наделал глупостей. Синь Хуа сделал вид, что не слышал. Гуан Фэн вскочил в седло. Собака, которую Гуай Шао подсадил в корзину, устроилась там с видом деловитой сосредоточенности, высунув нос на ветер. — Если найдёшь его живым, — сказал Синь Хуа, не глядя на Гуан Фэна, — скажи ему, что он идиот. — Передам, — кивнул Гуан Фэн. — А если найду мёртвым? Синь Хуа посмотрел прямо в глаза. — Не находи. *** Дорога тянулась медленно. Гуан Фэн ехал по тем местам, где, по словам Эшэ, он планировал искать следы. Заброшенные деревни, сгоревшие поместья, несколько наблюдательных пунктов. Везде было одно и то же: пепел, тишина и запах смерти, который уже начал выветриваться, но всё ещё держался в низинах, в оврагах, в тех местах, куда не доходил ветер. Собака время от времени поднимала голову, принюхивалась, но не лаяла. Она не чувствовала того, что искал Гуан Фэн. Или чувствовала, но не то. К полудню он добрался до развилки. Одна дорога вела на север, в горы. Вторая — на запад, к землям Герцога Бэй. Нигде не было следов ни Эшэ, ни его лошади. Гуан Фэн спешился, дал лошади отдохнуть, сам присел на камень у обочины. Собака выпрыгнула из корзины, обежала несколько кругов, принюхиваясь к земле, и вдруг замерла. — Что? — Гуан Фэн напрягся. Собака смотрела на дорогу, уходящую на север. Шерсть на её загривке не вставала дыбом, но уши настороженно поднялись. Она не лаяла, не скулила — просто смотрела. Гуан Фэн проследил за её взглядом. В конце дороги, у самого поворота, что-то двигалось. Сначала он подумал, что это зверь — слишком неуклюже, слишком тяжело для человека. Но потом фигура приблизилась, и он разглядел: человек. Мужчина. Он шёл, шатаясь, как пьяный, цепляясь руками за воздух, и что-то бормотал. Гуан Фэн встал, положил руку на Мэнле. Собака тихо зарычала, но он шикнул на неё. Человек приближался. Одежда на нём была дорогой, но грязной, разорванной, будто он продирался сквозь колючие кусты. Лицо — бледное, с красными нарывами на скулах, с глазами, которые смотрели куда-то сквозь Гуан Фэна, а не на него. — Хэй, — окликнул Гуан Фэн. — Ты жив? Человек остановился. Его губы шевелились, но звука не было слышно. Потом он посмотрел на Гуан Фэна — наконец-то посмотрел, — и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на узнавание. — Война, — сказал он. Голос его был хриплым, будто горло разъедала кислота. — Война идёт. Они не должны... не должны открыть... — Что не должны открыть? — Гуан Фэн шагнул к нему, хватая за плечо. Человек был горячим, слишком горячим для живого. — Кто ты? Откуда? — Поместье... — человек задрожал. — Моё поместье... они сожгли. Всех... всех убили. Я слышал, как они говорили... они искали... они должны найти до того, как... — До того, как что? — Открыть. — Человек схватил Гуан Фэна за руку. Его пальцы были холодными, несмотря на жар, и сжимались с нечеловеческой силой. — Не должны открыть. Если откроют... война. Война, которую мы проиграли... она начнётся снова. — Какая война? О чём ты? Человек открыл рот, чтобы ответить, и из его горла хлынула кровь. Гуан Фэн едва успел отшатнуться. Кровь была чёрной, густой, с резким, тошнотворным запахом, который ударил в нос, заставил глаза слезиться. Человек захрипел, схватился за горло, и его колени подогнулись. Это уже начинало раздражать. Каждый раз, когда он находил хоть какую-то зацепку, говоривший погибал. — Яд, — сказал Гуан Фэн, понимая. — Ты надышался ядом. Он опустился рядом, пытаясь удержать мужчину, но тот уже не видел его. Глаза закатились, изо рта всё ещё текла кровь, смешиваясь со слюной. — Кто? — спросил Гуан Фэн, хотя знал, что уже бесполезно. — Кто это сделал? Человек посмотрел на него — в последний раз, в самую последнюю секунду. Его губы шевельнулись, и Гуан Фэн успел разобрать: — Те, кто пришёл из-за Границы. Он умер. Гуан Фэн стоял на коленях рядом с телом, смотрел на чёрную кровь, которая растекалась по пыльной дороге, и чувствовал, как внутри нарастает тяжесть. «Война, которую мы проиграли». Он слышал эти слова раньше. От Эшэ. От детей из тоннеля. От слепца у дороги. Словно кто-то бил в один и тот же колокол, надеясь, что наконец найдётся тот, кто услышит. — Что за война? — спросил он вслух, но ответа не было. Собака подошла к нему, ткнулась носом в колено, лизнула руку. Гуан Фэн погладил её по голове, поднялся. — Нужно найти, кому показать это тело, — сказал он, но вокруг не было ни души. Только дорога, пыль и ветер, гоняющий сухие листья по обочине. Он обыскал одежду мёртвого. Несколько медных монет, засаленная тряпица, деревянная табличка с именем, которое ничего ему не говорило. И клочок бумаги — смятый, выцветший, с несколькими иероглифами, написанными торопливым, дрожащим почерком. Гуан Фэн развернул бумагу. Слова были едва различимы, но одно он прочитал сразу: «Не открывать». Он похоронил мужчину у обочины — быстро, как умел, без молитв, без обрядов. Собака сидела рядом и смотрела, как он засыпает тело землёй, и не скулила, не выла — просто смотрела. Когда всё было кончено, Гуан Фэн вытер руки о траву и замер. Он не знал, куда ехать. Эшэ не оставил ни карты, ни записки, ни хотя бы намёка на то, в какую сторону направился. Горы? Земли Герцога? Везде было пусто, везде — тишина. Он достал из сумки вещи, которые они нашли в подвале: осколок зеркала, кусок шёлка с вышитыми символами, амулеты. Вспомнил слова той девушки — Ай, кажется, — о том, что она видела троих в чёрном, которые искали что-то. И о том, что те, кто жжёт дома, знают, что ищут. — Может, это и есть то, что они ищут, — сказал он собаке. Та навострила уши, но промолчала. Оставался единственный человек, который мог что-то знать. Тот лавочник из деревни, который торговал хламом из сгоревших поместий. Гуан Фэн запомнил дорогу к его лавке — в той самой деревне, где все молчали. Он вскочил в седло, подхватил собаку и поехал. Лавочник оказался на месте. Он сидел на пороге своей покосившейся лавки, грыз подсолнечные семечки и сплёвывал шелуху на землю. Увидев всадника, он не испугался, не спрятался — только прищурился, оценивая. — Ты, — сказал Гуан Фэн, спрыгивая с лошади. — Помнишь меня? — Помню, — лавочник сплюнул. — Ты приходил с тем грустным принцем. И с мальчишкой с собакой. — Собака сейчас со мной, — Гуан Фэн кивнул на корзину, из которой торчал любопытный нос. — Мне нужна помощь. — Помощь стоит денег. Гуан Фэн достал из кошеля серебряную монету. Лавочник посмотрел на неё, но не взял. — Сначала скажи, что нужно. Гуан Фэн выложил перед ним вещи. Осколок, шёлк, амулеты. Лавочник наклонился, рассматривая их с неожиданной серьёзностью. Потом поднял глаза на Гуан Фэна. — Откуда это? — Нашли. В поместье, которое сгорело недавно. То, что к северу отсюда. — В поместье Ли? — Лавочник помрачнел. — Ты знаешь эту семью? — Знать не знаю, — он покачал головой. — Но слышал. О них мало кто говорил. Жили тихо, ни с кем не знались. И вдруг — пожар. — Он замолчал, потом ткнул пальцем в осколок. — А эта штука... странная. Я такие раньше видел. — Где? — В горах. — Лавочник понизил голос. — Там, наверху, есть монастырь. Монахи там живут, из людского мира изгнанные. Они такими вещами торгуют. Или не торгуют, но знают про них. — Монастырь? Ты знаешь, как туда добраться? — Знаю, — лавочник взял наконец монету, спрятал за пазуху. — Но предупреждаю: монахи там странные. Говорят, что давно сошли с ума. — Мне нужен один человек, — сказал Гуан Фэн. — Он ушёл и не вернулся. Возможно, он тоже пошёл в этот монастырь. — Возможно, — лавочник пожал плечами. — Многие идут. Не все возвращаются. Гуан Фэн стиснул зубы. — Расскажи, как добраться. *** Он вернулся в лагерь уже к вечеру. Синь Хуа встретил его у костра. Гуай Шао спал, привалившись к седлу. — Нашёл что-то? — спросил Синь Хуа. Гуан Фэн рассказал всё. О мертвеце на дороге. О его словах. О яде, который выжег его изнутри. О лавочнике и монастыре в горах. — Он сказал, что те, кто пришёл из-за Границы, — закончил Гуан Фэн. Синь Хуа молчал. Лицо его было непроницаемо, но Гуан Фэн видел, как дёрнулась щека, когда он услышал про яд. — Ты думаешь, он пошёл в этот монастырь? — спросил Принц. — Не знаю. — Гуан Фэн опустился на землю, устало потирая лицо. — Но у нас больше нет зацепок. А там, возможно, есть ответы. — Или смерть. — Или смерть, — согласился Гуан Фэн. — Но если Второй Принц там, мы должны его найти. Синь Хуа посмотрел на него. — Мы идём в горы, — сказал он. — Все вместе. Но не чтобы искать его, а чтобы понять, что это за вещи. — А если Эшэ вернётся, пока нас не будет? — Оставим знак. — Синь Хуа кивнул на собаку. Гуай Шао, услышав про собаку, проснулся. Собака рядом с ним подняла голову, навострила уши. — Идём в горы? — переспросил он. — Идём, — сказал Синь Хуа. — Эшэ там? — Не знаю. — Принц поднялся, отряхивая одежду. — Но если он жив, он там. Или оставил след, который мы сможем прочитать. — А если он мёртв? — спросил Гуай Шао тихо. Синь Хуа не ответил. Он смотрел на дорогу, уходящую на север, в горы, где за облаками, за скалами, за туманом, скрывался монастырь Тихого Света. — Собирайтесь, — сказал он. — Выходим на рассвете. *** Лес остался позади. Тропа вывела их на широкий каменистый уступ, нависавший над долиной. Здесь, в расщелине между двумя скалами, ветер почти не чувствовался, и Жоу Бэньнян уверенно направила лошадь к небольшому углублению в скале — естественному гроту, который, казалось, был знаком ей. — Здесь ночуем, — сказала она, спрыгивая на землю. — Дальше дорога хуже, в темноте не пройти. Эшэ Лин спешился с осторожностью человека, который ещё не до конца доверял своему телу. Рёбра ныли после долгого пути, рука в перевязке онемела, но он старался не показывать слабости. Жоу Бэньнян, впрочем, всё видела. — Садись, — велела она, указывая на плоский камень у входа в грот. — И не двигайся. — Я могу помочь... — Поможешь, когда я скажу. — Она уже развязывала сумки, доставая что-то. — Сейчас ты — моя забота. Привыкай, гэгэ. Эшэ Лин хотел возразить, но сел. Ноги жгло, плечи затекли, и признать, что отдых ему необходим, было проще, чем спорить с этой девушкой, которая, кажется, чувствовала его состояние лучше, чем он сам. Она подошла к нему с тряпицей, смоченной в какой-то пахучей воде. — Закрой глаза. — Зачем? — Затем, что у тебя на лице грязи больше, чем кожи. — Она уже поднесла тряпицу к его щеке. — Небось, и умыться нормально не мог всю дорогу. Юноша нахмурился, но подчинился. Он чувствовал её пальцы — осторожные, уверенные, которые придерживали его голову, чтобы она не дёргалась. Тряпица была прохладной, и он невольно расслабился, когда она начала вытирать его лицо — лоб, скулы, подбородок, уголки губ. — Вот так, — приговаривала она, — вот так, гэгэ. Красивым будешь. А то идёшь, как крестьянин. Встретит тебя твоя избранница, испугается, убежит. Он не ответил. Слова застревали где-то в горле, потому что прикосновения были слишком... знакомыми. Не её прикосновения — нет, Жоу Бэньнян касалась его иначе, чем кто-либо прежде, — но сам ритуал. Забота. Тепло женских рук, которые не ждут ничего взамен. — Теперь рука, — сказала она, откладывая тряпицу и принимаясь за бинты. — Снимай халат. — Что? — Халат, говорю, снимай. Или ты думаешь, я сквозь ткань перевяжу? — Она уже тянулась к завязкам, не спрашивая разрешения. — Хань-и оставь, с ней справлюсь. Эшэ Лин послушно стянул ханьфу с плеч, оставшись в тонкой нижнем хань-и. Жоу Бэньнян ловко распустила старые бинты, поморщилась, увидев, как они намокли от пота и прилипли к ране. — Нужно было раньше перевязать, — проворчала она. — Терпел бы. — Я не заметил. — Врёшь. — Она осторожно промывала рану, и её пальцы были такими же уверенными, как в первый день. — Ты вообще много врёшь, гэгэ. Что не устал. Что не болит. Что не грустный. — Она подняла на него глаза. — Устал? — Немного. — Болит? — Немного. — Грустный? — Немного. — Вот и договорились. — Она улыбнулась и принялась накладывать свежие бинты, туго, но не слишком. — Будешь честным — легче будет. Я же не кусаюсь. — Кусаешься, — сказал он тихо, и она замерла на мгновение, а потом рассмеялась. — Это когда надо. А сейчас — не надо. Она закончила с рукой, проверила его рёбра — осторожно, кончиками пальцев, надавливая там и сям. — Дыши. Он вдохнул. — Ещё. Ещё. — Сильнее. Он послушался, и боль отозвалась тупой, но не острой — уже не той, что была в первые дни. — Хорошо, — сказала она. — Срастаются. Ещё неделя-другая — забудешь. — Она убрала руки, но не отошла. Вместо этого достала из сумки гребень — простой, деревянный, с редкими зубьями. — А теперь волосы. — Мэймэй... — Волосы, говорю. — Она уже встала у него за спиной, и её голос доносился откуда-то сверху. — Они же в колтунах. Где ты их так? Ни разу не расчёсывал, что ли? — Я... — Он не знал, что сказать. Правда была в том, что он почти не обращал внимания на себя эти месяцы. Волосы, халат, тело — всё было просто инструментом. Он не думал о том, как выглядит. — Молчи уже, — сказала она, и гребень осторожно, с задержками на узлах, начал распутывать спутанные, золотые пряди. — Я сама всё вижу. Она расчёсывала его волосы долго, терпеливо. Пальцы её иногда касались шеи, иногда — уха, и от каждого прикосновения по спине бежали мурашки. Эшэ сидел неподвижно, боясь пошевелиться. — У тебя красивые волосы, — сказала она между делом. — Золотые, густые. У моей матери были такие же, но немного темней. Эшэ вздрогнул. — Не бойся, — она погладила его по голове, успокаивая. — Я не сошла с ума. Просто... похожи. Ты не похож на неё лицом, совсем нет. Но когда я смотрю на твои волосы, когда расчёсываю... — Она помолчала. — Мне кажется, что она рядом. Глупо, да? — Нет, — сказал он, и голос его прозвучал глухо. — Не глупо. Она расчёсывала дальше. Он чувствовал, как напряжение уходит из плеч, как тяжесть последних дней тает под её пальцами. Ветер затих совсем. В гроте было тепло, почти уютно. Где-то внизу, в долине, уже зажглись первые звёзды. — Твоя мать, — начал он, но голос его пресёкся. — Что? — Она... — Он сглотнул. — Она тоже так делала? Пальцы Жоу Бэньнян замерли на мгновение. Потом продолжили. — Да, — сказала она тихо. — Каждый вечер. Садилась у окна, расчёсывала мои волосы и пела. Голос у неё был не очень, но она пела. Сказки какие-то. На языке, которого я не понимала. — Она усмехнулась. — Я думала, это просто детские песенки. А теперь... теперь я не знаю. — Что она пела? — Не помню. — Она вздохнула. — Только одно слово помню. «Шань-гуй». Она часто его повторяла. Эшэ закрыл глаза. В темноте, в тепле, под размеренные движения её пальцев, он вдруг почувствовал, как что-то сжимается в груди. Не боль, а тоска. — Моя мать тоже расчёсывала мои волосы, — сказал он, и слова вышли сами, без его воли. — Когда я был маленьким. Она садилась позади меня, как ты сейчас, и расчёсывала. И говорила, что у меня хорошие волосы. Что они достались мне от неё. — Так и есть, — сказала Жоу Бэньнян. — Что? — Хорошие волосы. Достались от матери. — Она провела пальцами по его волосам, собирая их в ровный поток. — Она была красивой? — Да. Очень. — Как и ты, — просто сказала Жоу Бэньнян. Второй Принц молчал. Он смотрел на огонь, который она разожгла ещё до того, как начала возиться с ним, и видел в его свете не пламя, а лицо. Лицо, которое он не видел много лет. Тонкие черты, зелёные глаза, мягкая улыбка. Руки, которые пахли сандалом и весенними цветами. — Она умерла, — сказал он. — Когда мне было одиннадцать. Покончила с собой на моих глазах. — Гэгэ... — Не надо. — Он поднял руку, останавливая её. — Не надо меня жалеть. Я просто... — Он замолчал. — Я хотел сказать, что ты напоминаешь мне её. Она замерла у него за спиной. Он чувствовал её дыхание, её тепло, её молчание. — Чем? — спросила она наконец. — Не знаю. — Он попытался усмехнуться, но усмешка вышла кривой. — Тем же, чем и ты сказала. Когда расчёсываешь волосы. Когда смотришь. Ты смотришь так же, как она. — Я не вижу, — сказала она тихо. — Я просто... чувствую... твою боль. — Не надо. — А я не могу не чувствовать, — она продолжила расчёсывать, и её голос был ровным, но в нём слышалась сталь. — Ты мой Гэгэ. Я же сказала. Навсегда. Он не ответил. Сидел с закрытыми глазами, слушая, как трещит огонь, как шуршат её пальцы в его волосах. Когда она закончила, собрала их в низкий хвост и перевязала лентой — где взяла, он не видел. — Готово, — сказала она, обходя его и садясь напротив. — Теперь можно и поесть. Она протянула ему миску с кашей — тёплой, густой, с травами. Он взял, но не ел. Смотрел на неё. Она сидела напротив, подобрав ноги под себя, и её лицо в свете костра было спокойным, почти безмятежным. Родинка над бровью. Разрез глаз. Тени, которые падали на скулы и делали её похожей на статую в древнем храме. — Почему ты это делаешь? — спросил он наконец. — Что? — Всё. — Он обвёл рукой — миску, бинты, гребень, её руки. — Заботишься. Лечишь... — Ты не чужой, — просто сказала она. — Я был чужим восемь дней назад. — А теперь нет. — Она подтянула колени к груди, обхватила их руками. — Я же говорила. Ты назвал меня мэймэй. Это много значит. Родство не выбирают по крови. — Но ты делала это и до того. — До того я делала это, потому что ты был ранен и нуждался в помощи. — Она пожала плечами. — А теперь я делаю это, потому что... — Она замолчала, подбирая слова. — Потому что я привыкла. — Привыкла? — Да. — Она посмотрела на огонь. — Я заботилась о брате почти десять лет. Каждый день. Каждую ночь. Кормила, поила, перевязывала, расчёсывала. Когда он ещё мог сидеть — расчёсывала ему волосы. Он любил, когда я расчёсывала. Говорил, что это его успокаивает. — Она усмехнулась. — А потом он слёг совсем. И уже не мог сидеть. И я продолжала. Пока он не ушёл к целителю. А потом... потом я осталась одна... Когда я нашла тебя в лесу, такого избитого, сломанного... я не могла пройти мимо. Не потому, что ты принц. Не потому, что я хотела что-то получить. Просто... — Она подняла на него глаза. — Просто я не умею иначе. — Не умеешь? — Я не умею смотреть, как кто-то страдает, если могу помочь. — В её голосе не было гордости. Только усталая, спокойная правда. — Может, это и глупо. Может, это меня и погубит когда-нибудь. Но я не умею иначе. Юноша смотрел на неё. На её руки, сложенные на коленях. На её лицо, освещённое пламенем. И думал о том, как много в ней силы. Не той, что в мече или в магии, а другой. Она немного сильней, чем он. — Ты сильная, — сказал он. — Я уставшая, — поправила она. — Это не одно и то же. — Иногда это одно и то же. Она посмотрела на него с удивлением, потом улыбнулась. — Какие возвышенные речи для такого молодого. — Я не молодой. — Девятнадцать лет — это молодой. — Она кивнула с видом знатока. — Я тебя младше всего на немного. — На сколько? — На два года. Она взяла свою миску, принялась есть, и на некоторое время в гроте стало тихо. Эшэ ел медленно, чувствуя, как тепло разливается по телу, как уходят последние следы усталости. Он смотрел на Жоу Бэньнян, которая сидела напротив и болтала ногами, рассказывая какую-то историю о том, как однажды пыталась поймать горного козла и чуть не сорвалась в пропасть. — ...и вишу я, значит, на ветке, — говорила она, жестикулируя, — а козёл стоит сверху и смотрит на меня. И в глазах у него — такое презрение! Будто я последняя дура, которая решила испортить ему вечер. Я ему говорю: «Что ты на меня смотришь? Помог бы!» А он фыркнул и ушёл. — Ты разговаривала с козлом? — спросил Эшэ. — А что мне оставалось? — Она развела руками. — Ветка трещала, внизу — пропасть, сверху — козёл. Я думала, это мой последний шанс пообщаться с кем-то. — Ты ненормальная. — Я знаю. — Она улыбнулась, и в её улыбке было что-то такое, отчего у него сжалось сердце. — Ты мне уже говорил. — И скажу ещё. — Обещаешь? — Она подняла бровь. — Значит, у нас будут ещё встречи. Это радует. Он не ответил. Но когда она отвернулась, чтобы подбросить веток в огонь, он позволил себе улыбнуться. Они сидели так долго, пока огонь не начал угасать. Жоу Бэньнян болтала без умолку, перескакивая с темы на тему, смеялась своим шуткам, жестикулировала, иногда замолкала, чтобы посмотреть на звёзды, и снова начинала. Эшэ почти не говорил. Он слушал. Её голос, её смех, её истории. Периодически она ему напоминала Гуай Шао. Он чувствовал, как тяжесть, которая давила на него последние месяцы, становится чуть легче. — Гэгэ, — сказала она, когда он уже начал клевать носом. — Мм? — Спи. Завтра рано вставать. Она встала, подошла к нему, накинула на плечи одеяло — откуда-то достала, он не заметил. — А ты? — спросил он, глядя на неё снизу вверх. — А я посижу. Посмотрю на звёзды. — Она села рядом, не слишком близко, но и не далеко. — Здесь небо такое... чистое. Внизу такого нет. Только в горах. Эшэ хотел возразить, сказать, что она тоже должна спать, что он может посидеть, пока она отдохнёт. Но язык не слушался, глаза закрывались, и он чувствовал, как проваливается в сон. — Спи. Я присмотрю. Последнее, что он помнил, прежде чем сон накрыл его окончательно, — её рука, которая осторожно убрала прядь волос с его лица. И шёпот: — Хэ. Какой же ты всё-таки... красивый.