По ту сторону дождя

В горах солнце поднималось поздно, и первые лучи ещё только золотили вершины, когда Жоу Бэньнян открыла глаза. Костер прогорел почти дотла, оставив после себя груду пепла и несколько тлеющих углей, которые едва заметно дымились в утренней прохладе. Девушка потянулась, хрустнув затекшей шеей. Спать сидя, прислонившись к стене грота, было не самой удобной затеей, но она не хотела оставлять его одного. Не в первую ночь, когда он наконец позволил себе расслабиться. Она повернула голову и замерла. Настил из веток и покрывала, который она соорудила для Принца, был пуст. Одеяло скомкано и наполовину свешивалось на землю. А сам он... Жоу Бэньнян подавила смешок, который рвался наружу, и прижала ладонь ко рту. Эшэ Лин лежал на земле в двух шагах от настила, свернувшись калачиком, как большой пёс, уставший после долгой охоты. Его волосы — те самые, которые она так старательно расчёсывала вечером, — рассыпались по земле, перемешавшись с грязью и мелкими камешками. Ханьфу, в котором он вчера выглядел почти прилично, теперь было покрыто бурыми пятнами влажной земли, сухими листьями и чем-то, что очень напоминало следы птичьего помёта. Левая щека отпечаталась на земле, оставив на ней чёткий оттиск. Он спал так крепко, что не слышал её смеха. Или просто не хотел просыпаться. — Гэгэ, — позвала она тихо, подходя ближе и присаживаясь на корточки рядом с ним. — Гэгэ, ты где? Эшэ не шевельнулся. Только дыхание его было ровным и глубоким. Впервые за всё время, что она его знала, без надрывов, без вздохов, без той скрытой боли, которая обычно читалась в каждом выдохе. Жоу Бэньнян смотрела на него, и что-то тёплое шевелилось у неё в груди. Он был смешным и беспомощным. Не похожим на того напряжённого, вечно собранного человека, который появился из леса с кровавой раной на руке. Не похожим на того, кто говорил о войне и смерти с таким спокойствием, что становилось страшно. Сейчас он был просто очень уставшим юношей, который впервые за долгое время позволил себе забыться. Она осторожно тронула его за плечо. — Принц. Просыпайся. Он вздохнул глубже, повёл плечом, но не проснулся. — Гэгэ, — она потрясла его сильнее. — Солнце уже встало. Нам пора. Золотистые ресницы дрогнули. Эшэ Лин открыл глаза — мутные, непонимающие, с той секундной дезориентацией, которая бывает у каждого, кто проснулся не там, где засыпал. Он моргнул, глядя на неё снизу вверх. Потом перевёл взгляд на землю, на свою одежду, на собственные руки, испачканные в грязи. — Я... — начал он хрипло и осекся. — Ты сполз с настила, — сообщила Жоу Бэньнян с самым серьёзным видом, на который была способна. — Где-то посреди ночи. Я не слышала, прости. Видно, устал так, что даже во сне искал землю. Юноша сел, и она увидела, как медленно до него доходит осознание того, во что превратилась его одежда. Он провёл ладонью по рукаву, оставляя на чистом пока что участке грязный след. Лицо его приняло выражение человека, который только что понял, что проиграл спор самому себе. — Всё испачкал, — заключил он. — Всё, — подтвердила Жоу Бэньнян. Она уже не скрывала улыбки. — Хорошо, что не в реку упал. Хотя, может, река была бы даже лучше — смыла бы грязь. Он посмотрел на неё. В его глазах мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее обиду, но слишком слабое, чтобы быть настоящим. — Ты смеёшься надо мной. — Немного, — честно призналась она. Эшэ опустил взгляд. Пальцы его сжались на колене, разжались. — Я не помню, как сполз. — Это хорошо. Значит, спал крепко. — Она встала, отряхивая колени. — А теперь вставай. Одежду твою мы спасать не будем — она всё равно уже не отстирается. Слишком много земли, слишком много грязи. И воняет, — добавила она, принюхиваясь. — Прости, гэгэ, но от тебя пахнет лесом и прелыми листьями. — Ты всегда говоришь прямо, — заметил он, поднимаясь. Движения его были медленными — тело ещё не проснулось до конца. — А зачем врать? — Она уже копалась в своей сумке, одной из тех, что везла вьючная лошадь. — Врать — себе дороже. Правда проще. — Она вытащила свёрток, перевязанный бечёвкой, и развернула его на плоском камне. — Вот. Эшэ подошёл ближе и замер. В свёртке лежала одежда. Чёрно-синий ханьфу из плотной, но мягкой ткани, с серебристой вышивкой по вороту — облака, стилизованные волны, что-то, что могло быть иероглифами, но слишком неразборчивое, чтобы прочесть. Рядом — пояс, такие же тёмные штаны, пара кожаных сапог, которые, судя по виду, были почти новыми. — Это... — начал он. — Одежда моего отца, — сказала Жоу Бэньнян, и в голосе её не было той лёгкости, что минуту назад. — Я её храню с собой. Как память. Думала, может, когда-нибудь пригодится. Не знала, что так скоро. — Она провела пальцами по рукаву, расправляя складки. — Вы с ним почти одного роста. Думаю, тебе подойдёт. Плечи у тебя шире, но ткань тянется, сядет хорошо. — Я не могу... — Можешь. — Она подняла на него глаза. — Не ходить же тебе в том, что сейчас на тебе. В монастырь, что ли, в таком виде явишься? Тебя и на порог не пустят. А эти вещи — они не священные. Брат бы не обиделся. Он... — Она замолчала, сжала губы. — Он всегда говорил, что вещи должны служить людям, а не пылиться в сундуках. Эшэ смотрел на неё. На то, как её пальцы всё ещё гладят рукав, как она не решается убрать руку, словно прощаясь с чем-то, что принадлежало ей одной. — Хорошо, — сказал он тихо. Она кивнула, отпустила ткань и отошла к выходу из грота, поворачиваясь к нему спиной. — Переодевайся. Я пока лошадей проверю. И не торопись, перевязку потом сделаем. Он смотрел, как она выходит, лёгкая, быстрая, с её неизменной корзиной за спиной. Потом перевёл взгляд на одежду. Чёрно-синий ханьфу, сложенный аккуратно, с любовью, с той бережностью, с которой хранят вещи, когда они — всё, что осталось от человека. Он разделся быстро, стягивая грязную, пропитанную землёй и потом ткань, и принялся за одежду. Та оказалась чуть шире в груди, чем он ожидал, и чуть короче в рукавах, но ткань действительно садилась хорошо, облегая плечи и спину, не сковывая движений. Штаны были впору, сапоги — чуть великоваты, поэтому он оставил свои. Он завязал пояс, одёрнул полы, провёл рукой по вороту, где серебристая нить вышивала облака. Ткань пахла травами — теми самыми, которые Жоу Бэньнян использовала для своих настоек, и чем-то ещё, неуловимым, домашним. Тем, чем пахнет одежда, которую хранили рядом с сушёными цветами. Он посмотрел на свои наручи — чёрные, с потёртой кожей и едва заметным тиснением. Он носил их столько лет, что они стали частью его, и мысль о том, чтобы надеть другие, показалась странной. Он взял их с груды своей старой одежды. И быстро надел. Потом вышел из грота, и Жоу Бэньнян, которая как раз подтягивала подпругу на лошади, замерла. Она смотрела на него долго. Так долго, что Эшэ начал чувствовать себя неловко. — Что? — спросил он. — Плохо сидит? — Нет, — выдохнула она. — Сидит... хорошо. Очень хорошо. — Она отошла на шаг, рассматривая его со стороны. — Я знала, что тебе пойдёт. Но чтобы настолько... — Мэймэй. — Просто... — Она сделала шаг к нему, поправила ворот. — Теперь ты точно выглядишь как мой отец. — Разве? — Он посмотрел на неё. — Я похож на него? — Нет, — сказала она тихо. — Ты не похож на него лицом. Он был... другим. Но когда я смотрю на тебя в этой одежде, мне кажется... — Она запнулась, отвела взгляд. — Ничего. Забудь. — Скажи. — Мне кажется, что он где-то рядом. Что он просто... переоделся. — Она усмехнулась, но усмешка вышла кривой. — Глупо, да? — Нет, — ответил он, как и вчера. — Не глупо. Она помолчала, собираясь с мыслями. Потом подняла голову и посмотрела на него: — Знаешь, — сказала она, — в нашем роду был обычай. Если девушка надевает на мужчину одежду — значит, она признаёт его своим диди. — Диди? — Да. — Она улыбнулась, и в улыбке её не было прежней лёгкости. — Но ты старше меня. И выше. И вообще... — Она махнула рукой. — Так что ты будешь Гэгэ. Старший брат. А я — твоя мэймэй. Навсегда. Договорились? Эшэ смотрел на неё. На её серьёзное лицо, на родинку над бровью, на руки, сложенные на груди. Она стояла перед ним, маленькая, хрупкая, но с такой силой в глазах, что невозможно было сказать «нет». — Ладно, — сказал он. — Вот и хорошо. — Она хлопнула в ладоши, разворачиваясь к лошадям. — А теперь — завтракать и в путь. Дорога дальше будет хуже. Тропа узкая, местами осыпается. Нужно пройти до полудня самый опасный участок, пока ветер не поднялся. Они позавтракали быстро — вчерашняя каша, лепёшки, которые Жоу Бэньнян достала из своих бесконечных запасов, и травяной отвар, от которого разливалось тепло по всему телу. Эшэ чувствовал себя почти человеком — чистым, сытым, одетым в хорошую одежду, с заживающей раной, которая напоминала о себе только тупой ноющей болью. Жоу Бэньнян упаковала вещи, проверила подпруги, подошла к нему, чтобы перевязать руку. Её пальцы двигались быстро, уверенно, и она не смотрела ему в лицо — сосредоточенно следила за бинтами. — Сегодня сможешь держать поводья? — спросила она. — Да. — Если устанешь — скажи. — Да. — Врёшь, — сказала она, затягивая узел. — Но хотя бы попробуй. Она вскочила в седло легко, подхватила поводья своей лошади и тронулась вперёд, показывая дорогу. Эшэ последовал за ней. Тропа, о которой говорила Жоу Бэньнян, началась примерно через час пути. Сначала это была просто каменистая дорога, петляющая между скал, с небольшими подъёмами и спусками. Но чем выше они поднимались, тем уже становилась тропа. Каменные стены сжимались с двух сторон, и в некоторых местах лошади едва проходили, прижимаясь боками к шершавому камню. — Здесь осторожнее, — сказала Жоу Бэньнян, оборачиваясь. — Камни острые, можно поранить лошадь. Брат любит этого коня. Он должен остаться цел. Эшэ кивнул, хотя она уже отвернулась. Он внимательно следил за дорогой, за её спиной, за тем, как она уверенно ведёт лошадь по тропе, где ошибка могла стоить жизни. Она знала эти места. Каждый поворот, каждый выступ, каждую расщелину, где можно укрыться от ветра. Она двигалась так, будто родилась в этих горах, будто каждый уступ был ей знаком с детства. — Откуда ты знаешь эту дорогу? — спросил он, когда они остановились передохнуть на небольшой площадке, откуда открывался вид на долину, оставшуюся далеко внизу. — Я здесь выросла, — сказала она просто. — Мой отец знал все тропы в этих горах. Все пещеры, все родники, все места, где можно укрыться от непогоды. Он меня с собой брал. Сначала за пазухой, потом за спиной, потом — на лошади. А когда я подросла — я сама стала ходить. — Она усмехнулась. — Он говорил, что у меня нюх как у горной козы. — А твой брат? — Брат... — Она помолчала. — Брат слишком мал. Они тронулись дальше. Опасный участок начался внезапно. Тропа сузилась настолько, что лошади шли вереницей, буквально ступая след в след. Слева поднималась стена из серого камня, справа — обрыв, внизу которого, далеко-далеко, шумела горная река. Воздух стал разреженным и холодным. Жоу Бэньнян двигалась медленно, осторожно, проверяя каждый шаг лошади. Юноша следовал за ней, стараясь не смотреть вниз — не от страха, а потому, что это отвлекало. И тут случилось то, чего боятся все путники. Камень, на который ступила лошадь Жоу Бэньнян, дрогнул. Край тропы, казавшийся таким прочным, вдруг осыпался, и лошадь испуганно шарахнулась в сторону, к стене. Жоу Бэньнян не была готова к рывку. Она потеряла равновесие на мгновение, и этого оказалось достаточно. Она соскользнула. Но успела ухватиться за луку седла. Ноги её потеряли опору. Она повисла, не в силах подтянуться обратно. Лошадь, напуганная, начала пятиться, и это только ухудшало положение — девушка не могла найти опору для ног, пальцы её скользили по мокрой от пота коже седла. Эшэ спрыгнул со своей лошади в тот же миг, как увидел, что она теряет равновесие. Ноги его коснулись тропы, камень под сапогами заскрежетал, но он устоял, выбросил здоровую руку вперёд, обхватывая её за талию, и дёрнул на себя. Жоу Бэньнян охнула. Она врезалась в его грудь, и он прижал её к себе, удерживая одной рукой, второй через боль вцепившись в гриву её лошади. — Тихо. Стоять. Лошадь дрожала, но подчинилась. Жоу Бэньнян тоже дрожала. Он чувствовал это сквозь ткань ханьфу, сквозь её одежду, сквозь свою. Она уткнулась лицом ему в плечо. Он держал её, не отпуская, пока лошадь не перестала пятиться и пока не выровняла дыхание. — Всё, — сказал он. Она подняла голову. Её лицо было бледным, глаза — расширенными, но она не плакала, не кричала. Она просто смотрела на него, и медленно, очень медленно, на её щеках проступил румянец. Яркий, внезапный, идущий от шеи к скулам, разливающийся до самых кончиков ушей. Она покраснела. Так, как умеют краснеть только девушки, которые вдруг осознали, как близко к ним кто-то стоит. Как тепло его руки на её талии. Как надёжно. Как... неуместно. Она не сказала ни слова. Только отвела взгляд. Ресницы её дрогнули. Губы сжались в тонкую линию. Она не благодарила, не отчитывала, не шутила. Просто молчала, поправляя волосы. Юноша убрал руку. Пальцы его соскользнули с её талии. Он шагнул назад. Эшэ не сказал ничего — что тут говорить? Она падала. Он её поймал. Всё, что нужно было сделать, он сделал. Она снова вскочила в седло. Быстро, молча, не глядя на него. Подобрала поводья, поправила корзину за спиной и тронулась вперёд, как ни в чём не бывало. Но румянец на её щеках не проходил ещё долго. Эшэ видел это краем глаза, когда она поворачивала голову, проверяя дорогу. Видел, как она кусает губу, как сжимает поводья, как её плечи чуть напряжены. Он ничего не сказал. Просто ехал следом, внимательно следя за каждым её движением. --- Они добрались до монастыря к вечеру. Солнце уже клонилось к закату, когда тропа вывела их на широкое плато, зажатое между двумя скалистыми пиками. Здесь стоял монастырь Тихого Света. Он был не таким, как представлял себе Второй Принц. Никаких высоких стен, никаких золотых крыш, никаких величественных ворот. Монастырь казался частью горы — серые каменные строения, вросшие в скалу, узкие проходы между ними, лестницы, вырубленные прямо в камне, и тишина. — Вот мы и пришли, — сказала Жоу Бэньнян. Она спешилась первой, обводя взглядом монастырские строения. — Монастырь Тихого Света. Говорят, здесь живут те, кто отказался от мира. Или те, от кого мир отказался. Эшэ Лин слез с лошади. Ноги его затекли после долгого пути. Он посмотрел на серые камни, на узкие окна на главные ворота и сказал: — Тихий Свет... Странное название. — Здесь тихо, — сказала Жоу Бэньнян. Она подошла к нему, встала рядом. — И здесь... странный свет. Говорят, по ночам над монастырём видны огни. Не фонари, не костры. — Ты видела? — Нет. — Она покачала головой. — Я никогда не поднималась так высоко. Отец говорил, что монахи не любят чужаков. Что лучше держаться от них подальше. — Но ты привела меня сюда. — Ты искал это место. Значит, тебе это нужно. А если нужно тебе, то нужно и мне. Эшэ хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Он смотрел на неё — маленькую, смешную, упрямую, которая привела его через полмира, лечила, кормила, расчёсывала его волосы и краснела, когда он касался её талии. И думал о том, что не заслужил ни её заботы, ни её веры. — Ты не обязана была идти со мной, — сказал он. — Обязана. Ты мой гэгэ. А я не бросаю своих. Она взяла его за руку — просто так, легко, как делала это уже много раз, когда помогала ему идти, когда вела за собой. И он сжал её пальцы в ответ. Они стояли перед воротами монастыря, и последние лучи солнца золотили вершины гор, оставляя плато в глубокой тени. Скоро здесь зажгутся странные огни — те, о которых говорила Жоу Бэньнян. Скоро они узнают, что скрывают эти стены. — Идём, — сказала Жоу Бэньнян.