По ту сторону дождя

Врата монастыря были распахнуты, но за ними не было ни стражи, ни привратников, никого, кто бы встретил их вопросом или приветствием. Только каменная дорожка, выложенная плитами тёмного сланца, вела вглубь, теряясь между строениями. Жоу Бэньнян оглядывалась по сторонам с тем особенным выражением, которое появлялось на её лице, когда она оказывалась в незнакомом месте. Она не выпускала руки Эшэ Лина. Но и тот не стремился освободиться. Её пальцы были прохладными и крепкими. И в этом пожатии было что-то удивительно простое, человеческое, то, что помогало держаться. — Здесь действительно тихо, — прошептала она. Воздух был прозрачным и холодным. Он пах камнем и сухой травой, и ещё благовониями, которые жгли здесь так долго, что они пропитали каждую щель. Ладан, сандал, сухие цветы — запахи эти смешивались с горной свежестью, создавая аромат, от которого кружилась голова. Они миновали первые строения — низкие, приземистые, с плоскими крышами, на которых кое-где зеленели пучки жесткой горной травы. В одном из зданий угадывалась кухня. Оттуда тянуло дымком и чем-то пряным, но окон не было видно, и нельзя было сказать, есть ли кто внутри. Тропинка вильнула, повела их в обход массивного каменного выступа, и перед ними открылся внутренний двор. Жоу Бэньнян остановилась. Эшэ почувствовал, как её пальцы дрогнули. Этот двор не был похож на то, что они видели до сих пор. Он был вырублен прямо в скале — гигантская чаша с ровным каменным полом, на котором даже в сумерках можно было разглядеть едва заметную резьбу — линии, складывающиеся в цветы лотоса, в волны, в облака. По краям двора, прижавшись спинами к стенам, стояли каменные статуи. — Что это? — прошептала Жоу Бэньнян. Эшэ покачал головой. Он не знал. Но что-то в этих статуях было знакомым. Он видел нечто подобное в пустоше, в развалинах древних храмов, которые время и ветра превратили в груды камня. Но здесь эти изваяния стояли целыми и нетронутыми. И среди этого безмолвного каменного собрания, в центре двора, стоял человек. Он был стар — настолько стар, что возраст его невозможно было определить с первого взгляда. Спина согнута, руки в рукавах спрятаны, лицо скрыто глубокими тенями, которые накинули сумерки. Он подметал каменный пол — медленно, размеренно, каждый взмах метлы был похож на ритуал, на движение, которое повторялось тысячи и тысячи раз. Метла скребла по камню, собирая в кучки пыль, которую здесь, на высоте, где ветры гуляют свободно, казалось бы, невозможно было собрать. Но старик упорно продолжал своё занятие, не поднимая головы, не обращая внимания на вошедших. Эшэ Лин остановился в трёх шагах от него. — Простите, — сказал он. Метла замерла. Старик поднял голову, и в последнем свете уходящего дня они увидели его лицо. Оно было испещрено морщинами, глаза — мутные, выцветшие. Он смотрел на них долго, слишком долго, переводя взгляд с одного на другую. И в этом взгляде было что-то, от чего Жоу Бэньнян инстинктивно придвинулась ближе к Эшэ Лину. — Люди, — сказал старик. Голос его был сухим, но слова он выговаривал чётко, без той гнусавости, что бывает у глубоких стариков. — Люди пришли. А я уж думал, совсем забыли дорогу. Эшэ Лин нахмурился. — Мы ищем настоятеля этого монастыря. Мне нужно… — Знаю, знаю, — перебил его старик. Он оперся на метлу, и та жалобно скрипнула под тяжестью его тела. — Все, кто приходят, ищут. Настоятеля, ответы, спасения. А находят — что находят? — Он усмехнулся беззубым ртом. — Идите за мной. Он развернулся и зашагал к узкому проходу между двумя статуями, даже не оглядываясь, не проверяя, идут ли они следом. Эшэ Лин переглянулся с Жоу Бэньнян. Та пожала плечами — мол, что нам терять? — и они двинулись за стариком. Проход привел их в другую часть монастыря, более древнюю, судя по всему. Здесь камни были темнее, стены — выше, и воздух был ещё больше пропитан запахом благовоний. Это было так притерно, что у Жоу Бэньнян запершило в горле. Она закашлялась, прижимая ко рту рукав, и Эшэ Лин поддержал её под локоть. — Здесь всегда так пахнет? — спросила она шепотом. — Здесь всегда так, — ответил старик, не оборачиваясь. — Сто лет пахнет, двести. Может, и больше. Они вышли на очередную площадку, и на этот раз перед ними открылось здание, которое, несомненно, было главным в этом монастыре. Оно не было большим — по сравнению с императорскими дворцами. Эта постройка казалась игрушечной. Но в ней было величие другого рода. Фасад был украшен резьбой по камню такой искусной, что казалось, будто мастера не вырезали узоры, а вынули лишнее, освободили изображения, которые всегда там были. Драконы и фениксы, цветы и облака, божества в застывших танцах. Всё это переплеталось в одну композицию. Колонны, поддерживающие крышу, были обвиты резными лозами, и на некоторых из них можно было разглядеть крошечные фигурки людей, зверей и птиц. Двери были открыты. Старик остановился на пороге, посторонился. — Входите. Эшэ шагнул внутрь первым. Жоу Бэньнян — следом, крепко держась за его руку. Темнота отступила не сразу. Сначала они ничего не видели, только слышали своё дыхание и тихий шелест — не то одежд, не то крыльев. Потом глаза привыкли. Потом они увидели свет. Это был зал, но зал необычный. Он уходил вверх — высоко, насколько хватало взгляда, и по стенам его шли ярусы, уступы, площадки, соединенные узкими лестницами. И на каждом ярусе, на каждой площадке сидели люди. Их было много. Десятки, может быть, сотни — в сумерках, с непривычки, невозможно было сосчитать. Они сидели на каменных плитах, скрестив ноги, в позах для медитации, и казались частью стен, частью этого места. Их оранжевые одежды сливались с камнем, лица были спокойны, глаза закрыты. Никто не шевелился, никто не открыл глаз, когда вошли чужаки. Тишина здесь была другой. Наполненной дыханием сотен людей, биением их сердец, течением мысли, которую они, возможно, пытались остановить или, наоборот, поймать. Жоу Бэньнян замерла, прижав ладонь к губам. — Сколько же их здесь… — прошептала она. — Восемьсот тридцать семь, — ответил старик, который вошел следом. — Семь лет назад было восемьсот тридцать семь. Сейчас, может, меньше. Может, больше. Мы не считаем. — Зачем они здесь? — спросил Эшэ Лин. — Ждут. — Чего? Старик не ответил. Вместо этого он поднял руку, и в глубине зала, на самом верхнем ярусе, зажёгся свет. Это были не факелы и не масляные лампы — свет исходил от самого камня, от прожилок, которые пронизывали стены зала. Они засветились мягким золотистым сиянием, и в этом свете монахи перестали быть безликими тенями. Эшэ Лин увидел их лица — изможденные, спокойные, старые и молодые, мужские и женские. Все они сидели неподвижно, и ни один не открыл глаз. Свет струился сверху, откуда-то из-под самого купола, и в этом свете спускался человек. Он не шел по лестнице — он парил, медленно, плавно, как лист, падающий с дерева. Он ступал по воздуху, и под каждой его ногой возникала на мгновение золотистая точка, которая гасла, едва он переносил вес. Жоу Бэньнян ахнула и вцепилась в руку Эшэ Лина так сильно, что он почувствовал боль. Человек опустился на пол перед ними. Он был высок — выше Эшэ Лина на голову, широк в плечах, но одет так же просто, как и остальные монахи — в оранжевые одежды, подпоясанные веревкой. Лицо его было гладким, без единой морщины. — Настоятель, — выдохнул старик с метлой и поклонился так низко, что его нос едва не коснулся пола. — Ступай, — сказал настоятель. Голос его был глубоким, спокойным, без той старческой хрипотцы, что была у старика. — Я поговорю с гостями. Старик исчез так же бесшумно, как и появился, и они остались втроём — настоятель, Эшэ Лин и Жоу Бэньнян. Настоятель рассматривал их долго, спокойно, без тени любопытства или осуждения. Просто смотрел, и в этом взгляде было что-то, что заставляло чувствовать себя прозрачным, будто он видел не только лица, но и мысли, и то, что за мыслями. — Что привело вас в Обитель Тихого Света? — спросил он. Эшэ Лин выдержал его взгляд. Он не привык отводить глаза, даже когда смотрел на тех, кто был выше его по положению или силе. А этот человек — он чувствовал это кожей — был сильнее. Намного сильнее. — Я нашел вещи, — сказал Эшэ Лин. — Мне нужно узнать, кому они принадлежат. Настоятель не ответил сразу. Он сделал плавный, неторопливый жест рукой, и из темноты зала выступили двое монахов. Они были молоды, с гладко выбритыми головами, в таких же оранжевых одеждах, но без поясов. Они молча расстелили на полу циновку, поставили низкий столик, зажгли светильник. Всё это было сделано так быстро и слаженно, что казалось, будто они знали заранее, что понадобится. — Садитесь, — сказал настоятель. — Вы прошли долгий путь. Отдых прежде всего. Жоу Бэньнян покосилась на Эшэ Лина. Тот кивнул. Они опустились на циновку. Настоятель сел напротив. Монахи принесли чай. Это был не тот грубый напиток, который Жоу Бэньнян заваривала у костра, и не тот, что подавали в лавках. Это был настоящий чай — прозрачный, с золотистым отливом, в маленьких пиалах из нефрита, таких тонких, что сквозь них просвечивали пальцы. — Пейте, — сказал настоятель. Жоу Бэньнян взяла пиалу обеими руками, как учил её отец, и сделала маленький глоток. Чай обжег губы, но тепло от него разлилось по всему телу, снимая усталость, разгоняя холод, который въелся в кости за дни пути. Эшэ Лин не пил. Он держал пиалу в руке, глядя на светильник, на его отражение в золотистой жидкости, но ко рту не подносил. — Не доверяешь? — спросил настоятель без обиды, скорее с лёгким любопытством. — Я не пью, — ответил Эшэ Лин. — Мне нельзя. Это было ложью, но ложью необходимой. Раньше он выпил бы этот чай не задумываясь — отрава была слабым оружием против того, что в нем жило. Но сейчас, когда Тени Луны были близко, когда они рвались наружу, требуя крови, любое изменение в теле могло стать последним. Чай мог оказаться слишком горячим, слишком крепким, слишком… чем-то, что заставит контроль ослабнуть. Настоятель не стал настаивать. Он кивнул, и его монахи так же бесшумно исчезли, как и появились. — Покажи, что ты нашёл. Эшэ Лин положил на стол свою сумку — ту самую, с которой не расставался с того дня, как нашёл вещи. Он развязал тесёмки и начал выкладывать содержимое на столик. Сначала камень. В свете нефритового светильника осколок ярко светился. В его глубине переливались золотистые искры. Это было красиво и завораживающе. Жоу Бэньнян, которая видела этот камень уже много раз, снова замерла, глядя на него. Настоятель наклонил голову. — Божественное оружие, — сказал он тихо. — Или то, что от него осталось. Давно я не видел такой силы. Где ты это нашёл? — В месте, которое было скрыто от глаз. — Конечно. — Он протянул руку, но не коснулся камня, остановив пальцы в цуне от его поверхности. — Чувствуешь? — спросил он, глядя на Эшэ Лина. Эшэ прислушался. Сначала ничего. Потом он услышал тонкий, едва уловимый звук, похожий на звон далёкого колокольчика или на голос, который слышишь не ушами, а чем-то другим. Он отодвинул камень и выложил таблички. Их было пять. Каждая — размером с ладонь, из тёмного, почти чёрного дерева, покрытого лаком, который не потускнел за годы. На каждой резьба с именами. Настоятель взял одну табличку, поднёс к светильнику. — Храмовые таблички, — сказал он. — Их ставили в храмах в честь богов. Этот почерк… — Он провёл пальцем по резьбе. — Его использовали только монахи высшего посвящения. Такие таблички не продавались на рынке, их не дарили просто так. Их могли сделать только по особому случаю. Великое жертвоприношение. Великая просьба. Или… — он замолчал. — Или? — спросил Эшэ. — Или великое прощание. Он отложил табличку и взял следующую. И следующую. С каждой его лицо становилось всё более сосредоточенным, а морщины на лбу — глубже. — Здесь пять табличек. Пять богов. Небесный Император, Повелительница Западных Врат, Истинный Воин Севера, Красный Птиц Юга, Лазурный Дракон Востока. — Он поднял глаза на Эшэ Лина. — Такие таблички не могли оказаться в одном месте случайно. Их собрали. Их спрятали. Их унесли из храмов, когда… Он не договорил. — Когда боги пали, — закончил за него Эшэ Лин. Настоятель медленно кивнул. Последними на столе появились подвески. Их было три. И они были прекрасны. Первая — из белого нефрита, в форме цветка сливы, с крошечными лепестками, которые, казалось, вот-вот раскроются. В центре цветка горел рубин. От подвески исходил холод — такой сильный, что Жоу Бэньнян ссутулилась, хотя сидела не так близко. Вторая — из красной яшмы, в виде свернувшегося дракона, держащего в лапах жемчужину. Жемчужина была настоящей, крупной, с перламутровым отливом, и внутри неё, если присмотреться, двигались тени. Третья — самая простая на вид, из чёрного камня, отполированного до зеркального блеска. Никаких украшений, никаких драгоценных камней. Просто гладкий овал, который притягивал взгляд, не отпускал, заставлял смотреть в его чёрную глубину. Настоятель не прикасался к подвескам. Он смотрел на них, и в его глазах Эшэ Лин увидел то, что не ожидал увидеть — страх. — Эти амулеты, — сказал он тихо. — То, что демоны растащили после смерти богов. Эти вещи не должны находиться в руках смертных. Они… опасны. Ты носишь один из них. — Это не было вопросом. Настоятель смотрел на его шею, туда, где под воротом ханьфу скрывалась четвёртая подвеска — та, что была с Эшэ Лином всё это время. Настоятель вздохнул. — Ты пришёл узнать, чьи это вещи, — сказал он. — Я скажу тебе. Но сначала — скажи, кто ты. — Моё имя — Эшэ Лин.