По ту сторону дождя

Они выехали на рассвете. Небо над горами только начинало светлеть, когда Гуан Фэн поднял всех, не дожидаясь, пока солнце покажется из-за вершин. Лошади, оставленные в расщелине, дождались их. Они были усталые, но живые, и теперь медленно брели по каменистой тропе, осторожно переставляя копыта. Эшэ Лин ехал впереди. Он сидел в седле прямо, но Гуан Фэн заметил, как напряжены его плечи. Сломанная рука всё ещё болела. Это было видно по тому, как он иногда морщился, когда лошадь делала резкое движение. Но он не жаловался. Он вообще не произносил ни слова с тех пор, как они тронулись в путь. Жоу Бэньнян шла рядом с его лошадью, держась за стремя, и то и дело заглядывала ему в лицо. — Гэгэ, удобно? — спросила она в который раз. — Перевязка не жмёт? Седло не натирает? — Всё в порядке, — ответил он, не глядя на неё. — Ты побледнел. Тебе надо было поесть перед дорогой. Я говорила, надо поесть, а ты — «не хочу», «не могу». Вот теперь и мучаешься. — Я не мучаюсь. — Мучаешься-мучаешься. Я вижу. — Она поправила поводья, которые, по её мнению, были натянуты слишком сильно. — Так нельзя. Ты себя не жалеешь. А надо. Кому ты нужен будешь больной? Эшэ ничего не ответил. Он смотрел на дорогу, уходящую вниз, к подножию гор, и лицо его было спокойным. Слишком спокойным для человека, который днем ранее едва не погиб. Синь Хуа ехал сзади, рядом с Гуан Фэном. Он не смотрел на Второго Принца. Он смотрел по сторонам — на скалы, на низкорослые сосны, цепляющиеся за камни, на облака, которые медленно плыли по бледно-голубому небу. Он делал вид, что изучает местность, что проверяет дорогу, что его внимание поглощено чем угодно, только не золотой спиной всадника впереди. Гуан Фэн знал, что это притворство, но не говорил ни слова. Гуай Шао шёл пешком, ведя его лошадь в поводу, Собака бежала рядом, высунув язык. Юноша был молчаливее обычного. Потрясение от вчерашнего ещё не отпустило его. Он то и дело оглядывался на склон, где остался монастырь, и в его глазах читалось что-то, похожее на сожаление. — Далеко ещё? — спросил он наконец. — До привала — к вечеру, — ответил Гуан Фэн. — Если не будем останавливаться. — А до подножья? — Завтра к полудню. Гуай Шао кивнул и замолчал. Тропа вилась между скалами, и с каждым часом становилась шире и ровнее. Горы постепенно отпускали их. И в воздухе запахло не камнем и холодом, а травой и землёй. Жоу Бэньнян шла, не отставая от лошади. Её шаги были лёгкими, будто она не провела ночь без сна, будто не плакала, уткнувшись в колени, пока все думали, что она спит. Она держалась молодцом — Гуан Фэн вынужден был признать это. — А вы, значит, Гуан Фэн? — сказала она, оборачиваясь. Она уже перезнакомилась со всеми за завтраком — тогда, в утренней суете, когда Гуан Фэн раздавал рис, а Гуай Шао чистил сбрую. Но сейчас, когда тишина затянулась, ей, видимо, захотелось говорить. — Да, — кивнул Гуан Фэн. — А ты — Синь Хуа? — она повернулась к Наследному Принцу. Синь Хуа кивнул, не удостаивая её полным вниманием. — Да, — сказал он. Жоу Бэньнян не смутилась. Она шла дальше, переступая через камни. Её голос звучал легко, почти беззаботно. — Гэгэ много о вас рассказывал, — сказала она. Эшэ Лин, ехавший впереди, напрягся. Синь Хуа заметил это — как напряглись его плечи, как чуть заметно дёрнулась голова, будто он хотел обернуться, но передумал. — Не о вас лично, — продолжала Жоу Бэньнян, не замечая или делая вид, что не замечает. — А о том, что вы его… в общем, вы ему как братья. Синь Хуа помолчал, потом хмуро сказал: — Мы не братья. — Сводные же? — Жоу Бэньнян не смутилась. — Гэгэ говорил. Это всё равно братья. Просто не по матери. У меня тоже есть брат! Синь Хуа бросил взгляд на Эшэ Лина. Тот смотрел прямо перед собой, но Синь Хуа видел, как тот сдерживает порыв. — Он много говорит? — спросил Синь Хуа, будто Эшэ с ними и не было вовсе. — О себе — нет, — вздохнула Жоу Бэньнян. — Вообще не говорит. Пришлось вытягивать всё очень долго. — Она улыбнулась, вспоминая. — Но про вас рассказывал. Что вы хорошие воины. Что вместе много прошли. — Мы вместе много прошли, — повторил Синь Хуа без выражения. — Да, — Жоу Бэньнян кивнула. — Он сказал, что вы последние, кто ему дорог. — Она обернулась на Синь Хуа, улыбнулась открыто и тепло. — Это приятно, наверное? Знать, что ты кому-то дорог? Синь Хуа не ответил. Он смотрел на спину Эшэ, которая стала совсем прямой. Принц сидел в седле, и его дыхание, кажется, остановилось. Жоу Бэньнян, не дождавшись ответа, понизила голос. — Он вообще, знаешь, очень переживает. — Переживает? — Синь Хуа вскинул бровь. — Жоу Бэньнян, замолчи, — сказал Эшэ, не оборачиваясь. Она наклонилась ближе к Синь Хуа, понижая голос до доверительного шёпота. — За ту, кого любит. Которая на него обижена. Он всё переживал, боялся подойти, боялся, что прогонят. Такой весь грустный был, просто ужас. Я его неделю отхаживала, а он всё вздыхал и в стену смотрел. Гуан Фэн, едущий сбоку, вдруг начал кашлять. Очень вовремя. Очень громко. Синь Хуа медленно повернул голову к Жоу Бэньнян. — Про ту, кого он любит? — переспросил он. — Да, — Жоу Бэньнян кивнула с видом человека, который делится самой обычной информацией. — Избранница его. Он мне всё рассказал. Как они были близки, а потом он что-то сделал, и она обиделась. И теперь он не знает, как подойти, как прощения просить. Боится, что она его ненавидит. Синь Хуа замер. — Замолчи! — Уже громче сказал Эшэ Лин. Лицо его не изменилось вообще никак. Но Гуан Фэн, который знал его уже давно, видел, как чуть заметно дёрнулась щека — там, где обычно проходит тень, когда Синь Хуа сдерживает что-то, что рвётся наружу. — И что же он рассказал? — спросил Синь Хуа специально громко, чтобы Эшэ услышал. — Да не особо много, — Жоу Бэньнян махнула рукой. — Я ж говорю, что он вообще не говорит. Пришлось выспрашивать. Но главное я поняла: он её очень любит. И очень виноват. И хочет всё исправить, но не знает как. — Она вздохнула. — Бедный мой Гэгэ. Такой грустный был, просто сердце разрывалось. — Исправить? Он назвал имя? — спросил Синь Хуа. — Нет, — Жоу Бэньнян покачала головой. — Я спрашивала! Но он сказал, что не хочет, чтобы я знала. Сказал, что это не моё дело. — Она улыбнулась. — А я всё равно узнаю! Мы же теперь к ней едем, да? Гэгэ сказал, что сначала в монастырь, а потом — к ней. Я её увижу и сразу пойму! У меня глаз намётан! Синь Хуа повернулся к Эшэ. — Ты везёшь нас к ней? — спросил он. Голос его звучал странно. Не гневно, не обиженно — нет. Скорее… любопытно. Холодно-любопытно, как смотрят на пса, который сделал что-то неожиданное. Эшэ наконец обернулся. В его глазах была лёгкая паника, которую он пытался скрыть. Но Синь Хуа видел её — эту панику, этот страх, которую Эшэ так старательно прятал. — У тебя есть избранница? — спросил Синь Хуа, подняв бровь. — Почему я о ней не знаю, старший брат? — Я не говорил, что это она, — ответил Эшэ Лин, тяжело вздохнув. Жоу Бэньнян перевела взгляд с одного на другого. Её глаза стали большими-большими. — Ай-я, — сказала она. — Что — «ай-я»? — Синь Хуа посмотрел на неё. — Ничего, — она быстро отвернулась. — Просто. Она, кажется, только что поняла что-то важное. И теперь смотрела на Синь Хуа так, будто видела его впервые. С интересом. С любопытством. С тем самым выражением, которое появлялось у неё, когда она разгадывала загадку. — Что ты на меня смотришь? — Синь Хуа нахмурился. — Ничего, — она улыбнулась. Но улыбка теперь была другой — не беззаботной, а хитрой. Она смотрела на Синь Хуа, склонив голову набок, и в её глазах плясали огоньки. — Просто… ты красивый, — сказала она. Эшэ Лин поперхнулся воздухом. Громко, некрасиво, так, что лошадь под ним шарахнулась, и ему пришлось схватиться за гриву, чтобы не упасть. — Что? — Синь Хуа не понял. — Красивый, говорю, — Жоу Бэньнян склонила голову на другой бок. — Очень. Глаза красивые. И волосы. И вообще. — Она замолчала, потом добавила: — Твоя избранница, наверное, очень красивая? Синь Хуа смотрел на неё, не понимая. — Какая избранница? — Ммм, — она пожала плечами. — Твоя. У тебя же есть кто-то, да? Такой красивый — и один? Не может быть. Синь Хуа открыл рот, чтобы ответить, но не успел. — Хватит, — сказал Эшэ Лин, не выдержав. Голос был тихий, но в нём слышалось что-то такое, что заставило Жоу Бэньнян замолчать. Что-то, от чего улыбка сползла с её лица, и она посмотрела на него с недоумением. — Чего не надо? — спросила она. — Не надо… — Эшэ замолчал. Он не знал, как сказать «не надо спрашивать у Синь Хуа про избранницу, потому что избранница — это он сам, но он не помнит, и я не хочу, чтобы ты это выясняла прямо сейчас». Он смотрел на Жоу Бэньнян, и в его глазах была такая смесь отчаяния, страха и надежды, что она, кажется, поняла это без слов. — Не надо лезть не в своё дело, — закончил он. — Я не лезу! — Жоу Бэньнян возмущённо выпрямилась, уперев руки в бока. — Я просто интересуюсь! Мы же теперь вместе! Я должна знать, кто есть кто! А вдруг я скажу что-то не то? Вдруг я про его избранницу что-то спрошу, а он обидится? Я должна знать! — Ты не знаешь границ, — устало сказал Эшэ. — Знаю! Просто иногда их переступаю. Но это от души! Синь Хуа смотрел на них. На то, какой Эшэ с ней спокойный, почти расслабленный. На то, как она парирует его, не боясь, не напрягаясь. На то, как легко они перекидываются словами, будто знают друг друга много лет, а не несколько дней. Он сжал поводья сильнее. — Ты сказала, он рассказывал тебе про избранницу, — Синь Хуа вернул разговор в прежнее русло. Она перевела на него взгляд. — Да, — Жоу Бэньнян кивнула. — И что именно он сказал? Она задумалась. — Что она не разговаривает с ним. Что она на него не смотрит. Что он виноват, но не знает, как исправить. Что боится подойти. — Она вздохнула. — Обычная история, в общем. Человек ошибся, а теперь боится признаться. Я ему сказала: «Иди и скажи прямо. Спроси, хочет ли она тебя видеть. Если да — оставайся. Если нет — уходи. Но не мучай себя». — И что он? — Ничего. Вздыхал. Смотрел в стену. — Она усмехнулась. — Гэгэ вообще очень много вздыхает. Я таких знаю. Они сначала вздыхают, потом страдают, потом пьют вино до утра. А потом либо решаются, либо умирают в одиночестве. — И что, он решил? — Синь Хуа специально посмотрел на Эшэ Лина, будто этот вопрос был адресован ему, а не этой болтливой девчонке. — Он же к ней едет, — Жоу Бэньнян пожала плечами. — Значит, решился признаться. — Она повернулась к Эшэ. — Правда, Гэгэ? Ты же решился? Эшэ не ответил. Синь Хуа перевёл взгляд на Гуан Фэна. Тот смотрел куда-то в сторону, и его лицо было смесью недоумения и абсурдности ситуации. — Ты знаешь, кто она? — спросил Синь Хуа у Гуан Фэна. Голос его звучал странно. Слишком спокойно. — Не знаю, — ответил Гуан Фэн. — И не хочу знать. — А я хочу, — сказал Синь Хуа. Он посмотрел на Эшэ. — Ты скажешь? — спросил он. — Или мне самому догадаться? Эшэ Лин молчал. Синь Хуа видел, как дрожат его пальцы, сжимающие поводья. — Что ты его пытаешь? — сказала Жоу Бэньнян неожиданно. Синь Хуа повернулся к ней. — Что? — спросил он. — Я говорю, что ты его пытаешь, — повторила она. — Видишь же, что ему больно. Зачем? Синь Хуа посмотрел на неё. — Ты защищаешь его, — сказал он. — А кто, если не я? — Она пожала плечами. — Он не умеет защищаться. Он умеет терпеть. Это не одно и то же. Синь Хуа ничего не ответил. Он отвернулся и снова уставился на скалы. Они остановились на привал ближе к ночи. Место было не лучшее — просто ровная площадка у обочины, где можно было отпустить лошадей и размять ноги. Но Гуан Фэн решил не рисковать, загоняя людей и животных дальше без отдыха. Жоу Бэньнян тут же принялась хлопотать вокруг Второго Принца. Она помогла ему спешиться — хотя он не просил, — проверила повязку, дала воды, заставила съесть рис, который он сначала отказывался брать, а потом взял и съел, потому что она смотрела на него так, что отказаться было невозможно. Синь Хуа сидел в стороне, на камне, и смотрел на них. Он смотрел на то, как она поправляет ворот его ханьфу. Как её пальцы касаются его шеи, проверяя, не горячий ли он. Как она смотрит на него — с заботой, с теплом, с чем-то ещё, чего Синь Хуа не мог определить. Он смотрел и не мог отвести взгляд. — Я пойду осмотрю местность,нет ли погони, — сказал он, не глядя ни на кого, и шагнул в темноту за пределами костра. Жоу Бэньнян с минуту поколебалась, потом, бросив быстрый взгляд на Гуан Фэна, поднялась и последовала за ним. Гуан Фэн проводил её глазами, но ничего не сказал. Только перевёл взгляд на Синь Хуа. Синь Хуа сидел неподвижно, смотрел в огонь и делал вид, что ничего не замечает. Эшэ отошёл шагов на двадцать, туда, где старые сосны росли реже, а между стволами открывался клочок звёздного неба. Он остановился у камня, поросшего мхом, и просто стоял, глядя вверх, на равнодушные звёзды. Жоу Бэньнян подошла тихо, но не крадучись — так, чтобы он слышал. Остановилась рядом, тоже посмотрела на небо. — Красиво, — сказала она. — Да. — А ты не смотришь. Он усмехнулся. Слабо, через силу. — Устал, — признался он. Голос его был тихим, и в нём не было привычной сдержанности. — Я вижу, — она повернулась к нему, заглядывая в лицо. — Ты очень устал, Гэгэ. Не только телом, но и душой. Он не ответил. Она ждала, но он молчал, и тогда она шагнула ближе, взяла его осторожно за руку. — Пойдём, — сказала она. — Сядь. Я волосы тебе расчешу. Ты давно не расчёсывал, они в колтунах. — Не надо… — Надо. Ты весь в пыли, в крови. Дай мне о тебе позаботиться. Он посмотрел на неё. В темноте её лица было не разглядеть, но голос — тёплый, спокойный — действовал лучше любого лекарства. — Хорошо, — сказал он. Она усадила его на камень, спиной к стволу старой сосны, сама встала за спиной, достала из рукава гребень — деревянный, с редкими зубьями, тот самый, которым расчёсывала его в гроте. Эшэ не спрашивал, откуда он у неё. Он просто закрыл глаза и позволил ей делать. Гребень скользил по волосам мягко, терпеливо, распутывая узлы, которые накопились за дни в монастыре. Жоу Бэньнян работала сосредоточенно, иногда задерживаясь на особенно запутанных прядях. — Ты молодец, Гэгэ, — сказала она. — Ты держался. Я думала, там, в монастыре, всё кончится. А ты выстоял. — Я не выстоял, — ответил он. — Меня спасли. — Ты сам себя спас. Он ничего не сказал. Гребень скользил дальше. Эшэ чувствовал, как напряжение уходит из плеч, как тяжесть, давившая на грудь, становится чуть легче. Пальцы Жоу Бэньнян иногда касались его шеи, убирая спутанные пряди, и от каждого прикосновения по спине бежали мурашки. — Всё, — сказала она наконец, откладывая гребень. — Теперь красиво. Она обошла его, встала на корточки, заглядывая в лицо. — Грязь на щеке, — сказала она. — Сейчас уберу. Достала тряпицу, смочила из горлянки, и принялась стирать с его лица пятна пыли и запёкшейся крови. Движения её были лёгкими, почти невесомыми. Она водила тряпицей по его скулам, по лбу, по подбородку. Он не отстранялся, не отводил взгляд. Смотрел на неё усталыми и спокойными взглядом. — Гэгэ, всё будет хорошо, — сказала она, откладывая тряпицу. — Вот увидишь. Всё наладится. Она подалась вперёд и поцеловала его в лоб — быстро, легко, как целуют младшего брата, у которого выдался тяжёлый день Юноша поднял глаза и посмотрел на неё каким-то непонятным взглядом, но ничего не сделал. Она улыбнулась, помогла ему подняться, и они вместе двинулись обратно к костру. --- Синь Хуа увидел их из-за деревьев. Он вышел прогуляться — тишина лагеря давила, костёр раздражал, лица Гуан Фэна и Гуай Шао казались чужими. Ему нужно было побыть одному, но ноги сами принесли его сюда, в темноту, где старые сосны росли густо, а между стволов открывалась та самая поляна, куда ушли Эшэ и девушка. Он остановился, спрятавшись за стволом. Не хотел подглядывать. Просто замер, когда увидел их. Эшэ сидел на камне, прислонившись к дереву. Жоу Бэньнян стояла за его спиной и расчёсывала его волосы. Медленно, заботливо, как расчёсывают того, кто слишком дорог, чтобы доверить это кому-то другому. Синь Хуа смотрел. Смотрел, как её пальцы скользят по золотым прядям, как она осторожно распутывает узлы, как поправляет ворот его ханьфу, будто делала это сотни раз. Смотрел, как Эшэ сидит неподвижно, с закрытыми глазами, и на его лице нет ни напряжённости, ни той вечной готовности к удару, которая была с ним всегда. Он выглядел спокойным. Почти безмятежным. Синь Хуа сжал зубы. Он видел, как девушка обошла Эшэ, села на корточки перед ним, что-то сказала — слов не было слышно. Видел, как она вытерла его лицо, как наклонилась. И поцеловала. С его ракурса — из-за дерева, в сгущающихся сумерках — нельзя было понять, куда именно пришёлся поцелуй. В лоб? В щёку? В губы? Он видел только, как её голова наклонилась, как её губы коснулись его лица — и как Эшэ не отстранился. В груди Синь Хуа что-то всколыхнулось — не боль, нет, боль он уже изведал до дна, до последней капли, до того состояния, когда она перестаёт быть болью и становится просто дыханием, просто жизнью, просто тем, что есть. Не обида — обида давно выцвела, как шёлк, оставленный под солнцем, и теперь держалась только привычкой, только памятью пальцев, которые когда-то касались этого шёлка и помнили, каким он был прежде. Это было что-то другое. Словно кто-то невидимой нитью потянул за тот самый узел, который он завязал много месяцев назад, думая, что затянул его намертво, навсегда, так, что не распутать и не разрезать. Но нить оказалась крепче, чем он думал, а узел — хитрее. И теперь, когда чужие пальцы коснулись того, что он когда-то называл своим, узел дёрнулся, застонал. И Синь Хуа вдруг понял, что всё это время он не затягивал его — он его сторожил. Как пёс, которого выгнали со двора, но который всё равно возвращается к воротам каждую ночь и лежит, положив морду на лапы, и смотрит в щель между створками на свет, который когда-то был его домом. И даже когда хозяин больше не выходит, даже когда миски не ставят, даже когда имя забывают — он всё равно здесь. Потому что не умеет иначе. Потому что двор — это не место, это привязка, которую не выжечь и не вырезать. Но когда он увидел это — её губы на его лице, — внутри него что-то взорвалось. Он развернулся и пошёл обратно в лагерь. Быстро, почти бегом, не разбирая дороги, не глядя под ноги. Ветки хлестали по лицу, но он не чувствовал. Он вышел на поляну, где горел костёр. Гуан Фэн поднял голову, хотел что-то спросить, но Синь Хуа прошёл мимо, сел на свой камень и уставился в огонь. — Ваше Высочество, — позвал Гуан Фэн. — Что? — голос был ровным, спокойным. Слишком спокойным. — Всё в порядке? — Всё в порядке. Гуан Фэн посмотрел на него долгим взглядом. — Вы кого-то видели в лесу? — спросил он осторожно. — Никого. Гуан Фэн не поверил. Через несколько минут из темноты вышли Эшэ Лин и Жоу Бэньнян. Девушка выглядела спокойной, почти счастливой. Эшэ шёл молча, но его лицо было ровным — спокойнее, чем днём. Они сели у костра. Жоу Бэньнян тут же принялась разогревать ужин, хлопотать, разливать чай. Эшэ взял миску, но не есть не стал. Синь Хуа не смотрел на него. Он смотрел на огонь, на угли, на дым. Он чувствовал, как внутри него всё кипит, и ненавидел себя за это. Ворота заперты. Но пёс всё ещё здесь.