По ту сторону дождя

Наутро их нагнало два сумасшедших монаха. Эшэ Лин спал тревожно — без сновидений, но и без отдыха, в той пограничной черноте, где тело ещё не восстановилось, а разум уже не ушёл в спасительное забытьё. Он услышал треск костра, чьи-то шаги, чужое дыхание, а потом — рык. Юноша открыл глаза. Первое, что он увидел, — серое утреннее небо, ещё не набравшее цвета. Второе — две фигуры в оранжевых одеждах, возникшие на краю лагеря так же внезапно, как камнепад в горах. Они двигались бесшумно и стремительно. Посохи в их руках уже были заносены для удара. Один посох летел к голове Синь Хуа, который сидел у камня, привалившись спиной к холодной скале, и, кажется, спал. Второй — к Жоу Бэньнян, спавшей на плаще, свернувшись калачиком у потухающего костра. Времени не было. Только одна короткая вспышка между вдохом и ударом сердца. Эшэ Лин не думал. Он рванулся вперёд, перекатился по земле, подхватил Жоу Бэньнян за плечи и прижал к себе, закрывая её своим телом за мгновение до того, как посох обрушился вниз. Удар пришёлся ему в спину. Боль вспыхнула белым, обожгла позвоночник, вышибла воздух из лёгких. Юноша тихо зарычал, но не выпустил её, не отпустил, только сжал сильнее, вжимая в землю, пряча от монаха. Жоу Бэньнян взвизгнула и вцепилась в его рукав. Лицо её было белым, глаза распахнуты, но она не пыталась вырваться. — Гэгэ! — выдохнула она. Второй посох, предназначенный Синь Хуа, в полёте перехватила чужая рука. Гуан Фэн, который спал с Мэнле в обнимку и просыпался быстрее любого из них, уже был на ногах. Его сабля встретила древко посоха с лязгом, от которого заныли зубы. Монах, не ожидавший такой прыти от вчерашнего раненого, на мгновение замешкался, и этого мгновения хватило, чтобы Гуан Фэн отбросил его ударом в корпус. Гуай Шао уже вскочил, Аншуй в его руке наполнился энергией ци. Собака, спавшая у его ног, взбешённо лаяла, бросаясь на монаха, который пытался нанести второй удар. Монах отбивался от неё ногой, но она уворачивалась с нечеловеческой ловкостью, кусала за пятки, путалась под ногами. Синь Хуа не пострадал. Посох не коснулся его. Гуан Фэн успел. Но Синь Хуа смотрел не на того, кто его спас. Он смотрел на Эшэ Лина. На то, как тот лежит на земле, прикрывая собой девушку. На то, как его спина — та самая спина, которую Синь Хуа помнил на ощупь, под пальцами, в темноте — сейчас содрогается от боли, но он не отодвигается, не встаёт, не пытается защитить себя. Только её. Он выбрал её, не раздумывая, не колеблясь. Даже не посмотрел в сторону Синь Хуа. Просто рванулся к ней и закрыл собой. Синь Хуа стоял, прижимаясь спиной к холодному камню. В груди у него разворачивалось что-то липкое. Он ничего не сказал. Не крикнул, не упрекнул, не потребовал объяснений, почему он не защитил Наследного Принца. Эшэ Лин не видел этого взгляда. Он поднимался с земли, постанывая от боли в спине. Его руки всё ещё сжимали плечи Жоу Бэньнян. Он осматрел её — быстро, тревожно, проводя ладонями по её рукам, плечам, голове, проверяя, не задел ли её посох. — Ты цела? — спросил он, и голос его был хриплым и сбитым. — Мэймэй, ты цела? Где болит? — Я в порядке, в порядке, — ответила она, и в её голосе дрожали слёзы. — Ты… ты получил удар. Ты… — Ничего, — сказал он, не слушая. — Со мной всё в порядке. Ты цела — и хорошо. Он провёл рукой по её волосам, убирая их с лица, и этот жест — такой естественный, такой привычный, как будто он делал это тысячу раз, — Синь Хуа видел. Он видел всё. И ничего не сказал. Гуан Фэн, отбив второго монаха, обернулся и успел заметить этот короткий взгляд Синь Хуа. Тот самый взгляд, который он видел однажды — когда Синь Хуа смотрел на разбитое зеркало и не мог вспомнить себя. — Ваше Высочество, — позвал Гуан Фэн, но Синь Хуа уже встал, отряхнул ханьфу и, не говоря ни слова, пошёл к месту, где лежала его сумка. Он не обернулся. Не посмотрел на Эшэ Лина. Не посмотрел на Жоу Бэньнян. — Проклятье, — прошептал он одними губами, глядя на принца, который всё ещё обнимал девушку. Монахи отступили. Гуан Фэн и Гуай Шао, встав плечом к плечу, создали стену из клинков, которую невозможно было пробить с налёта. — Уходите, — сказал Гуан Фэн монахам. — Пока я не передумал. Монахи переглянулись. Один из них, тот, что пытался ударить Синь Хуа, сплюнул на землю и, развернувшись, исчез в утреннем тумане. Второй — тот, что бил Эшэ Лина, — задержался на мгновение, посмотрел на принца с каким-то странным, почти жалостливым выражением, и тоже ушёл. Все выдохнули. Эшэ Лин, наконец убедившись, что Жоу Бэньнян цела, отпустил её и попытался встать. Спина болела так, что перед глазами плыли круги. Он опёрся на камень, постоял, переводя дыхание. — Надо уходить, — сказал он. — Быстро. — Согласен, — ответил Гуан Фэн, убирая Мэнле. — Эти двое — только разведка. За ними придут другие. — Я знаю, — Эшэ Лин кивнул. Он повернулся, чтобы позвать остальных, и в этот момент встретился взглядом с Синь Хуа. Это был короткий взгляд. В нём было столько, что Эшэ Лин, который умел читать людей лучше, чем кто-либо из них, почувствовал, как холодок пробежал по спине. В глазах Синь Хуа не было ничего. Не было обиды. Не было злости. Не было боли, которую Эшэ Лин ожидал увидеть. Синь Хуа поднял свою сумку, перекинул через плечо и, не оглядываясь, пошёл вниз по тропе. Гуан Фэн вздохнул. Посмотрел на Эшэ Лина, на Жоу Бэньнян, которая стояла рядом, прижимая руки к груди и глядя вслед уходящему Синь Хуа с недоумением и тревогой. Посмотрел на Гуай Шао, который молча гладил собаку и делал вид, что ничего не происходит. — Идём, — сказал Гуан Фэн. — Догоним его. А там… разберёмся. Эшэ Лин кивнул. Он хотел что-то сказать, но не нашёл слов. Только посмотрел на Жоу Бэньнян — и та, поняв его без слов, взяла его под руку. — Я помогу, — сказала она тихо. — Идём, гэгэ. Они пошли вниз. Эшэ Лин, опираясь на её плечо, старался не отставать. Впереди, на серой утренней тропе, маячила фигура Синь Хуа. Он шёл быстро, не оборачиваясь, и расстояние между ними не сокращалось, а росло. Они достигли лошадей к полудню. Расщелина, где они оставили животных, встретила их всё той же тишиной — узкий проход между скалами, защищённый от ветра, с парой жалких кустов сухой травы у входа. Лошади были на месте — усталые, но живые. Одна, серая, принадлежавшая Гуан Фэну, тихонько заржала, завидев хозяина. Вторая, гнедая, лишь фыркнула и отвернулась, будто обиделась, что её оставили так надолго. Третья просто спала. — Всё, — сказал Гуан Фэн, опускаясь на землю. — Здесь ночуем. Дальше не пойдём, пока не придём в себя. — Но до подножия… — начал Эшэ Лин. — Никуда мы не дойдём, — перебил Гуан Фэн, снимая с седла перемётные сумы. — Ты еле ноги тащишь. У меня ребра трещат при каждом вдохе. Гуай Шао головой вчера приложился так, что до сих пор косит. А твоя… — он кивнул на Жоу Бэньнян, — она вообще спала два часа за всю ночь. Так что отдыхаем. Эшэ Лин хотел возразить, но тело предательски заныло, напоминая о вчерашнем ударе и сегодняшнем, и он лишь кивнул, опускаясь на расстеленный плащ. Разбивали лагерь молча. Жоу Бэньнян, несмотря на усталость, тут же принялась собирать хворост для костра. Она двигалась быстро, без лишних движений, как человек, привыкший заботиться о себе в самых суровых условиях. Гуан Фэн расседлывал лошадей, постанывая при каждом резком движении. Гуай Шао, привязав свою собаку к камню, чтобы та не убежала за очередной белкой, доставал из сумок еду и горлянку с водой. Синь Хуа стоял чуть поодаль, у входа в расщелину, и смотрел на долину внизу. Он не помогал. Не предлагал свою помощь. Просто стоял, прислонившись плечом к скале, и наблюдал, как остальные хлопочут. Его лицо было спокойным. Гуан Фэн, покосившись на него, ничего не сказал. Он уже понял: сейчас Синь Хуа — как натянутая тетива. Одно слово — и лопнет. Когда костёр разгорелся, когда дым потянулся вверх, смешиваясь с запахом нагретой земли и сухой травы, все расселись кто куда. Гуай Шао первым делом подошёл к Гуан Фэну. — Снимай, — сказал он, опускаясь на корточки рядом с командиром. В руках его были чистая ткань, вода и какие-то травы, которые он выпросил у Жоу Бэньнян. — Покажи раны. — Я сам, — возразил Гуан Фэн, отодвигаясь. — Снимай, я сказал. — Гуай Шао даже не повысил голоса. Но в его тоне прозвучало что-то такое, что Гуан Фэн, вздохнув, стянул с себя разодранное ханьфу. Грудь и плечи его были в синяках — чёрных, фиолетовых, багровых, — пересекающихся с глубокими порезами от камней и чьих-то ногтей. Самое страшное было на боку — длинная рваная рана, которую он вчера кое-как замотал и делал вид, что её не существует. — Ты идиот, — сказал Гуай Шао, осматривая рану. — Ты с этим спал? С такой раной? — А что мне надо было делать? Плакать? — огрызнулся Гуан Фэн. — Были дела поважнее. Гуай Шао ничего не ответил. Он молча промывал рану, накладывал повязку, и руки его были осторожными, почти нежными — совсем не такими, какими они держали копьё. Гуан Фэн морщился, шипел, но терпел. Их связывало слишком много боёв, чтобы стесняться сейчас. Чуть дальше, у другого камня, Жоу Бэньнян усадила Эшэ Лина. — Давай, гэгэ, — сказала она, разворачивая свои свёртки. — Покажи спину. — Не надо, — попытался отказаться Эшэ Лин. — Я в порядке. — Тебя ударили посохом. Таким, каким монахи ломают кости. А ещё у тебя рука сломана. — Жоу Бэньнян говорила спокойно, но настойчиво. — Я видела, как ты морщился, когда шёл. Снимай. Эшэ Лин подчинился. Стянул верхний ханьфу, обнажая плечи и спину. И Жоу Бэньнян, увидев огромный багровый кровоподтёк, расползающийся от лопаток до поясницы, ахнула и прижала ладонь ко рту. — Гэгэ… — Ничего страшного, — сказал он, не оборачиваясь. — Кости целы. Я чувствую. — Чувствует он, — проворчала Жоу Бэньнян, но руки её уже работали — осторожно, мягко, с той уверенностью, которая бывает только у тех, кто много раз касался чужих ран. — Сейчас я наложу компресс. Будет больно, но потом отпустит. Терпи. Она наклонилась к его спине. Её пальцы, смоченные в тёплом настое хунхуа и жусян, скользили по потемневшей коже, оставляя за собой пряный, горьковатый запах горных трав. Смесь саньци с мояо уже впиталась в синяк, и теперь каждое прикосновение отзывалось сначала жжением, а потом — глухим, тянущим теплом, которое расползалось под кожей, вытягивая боль. Эшэ Лин вздрагивал, но молчал. Только иногда, когда особенно сильно жгло, его пальцы впивались в колени, но он не издал ни звука. Жоу Бэньнян, чувствуя его напряжение, говорила что-то тихое и успокаивающее: — Почти всё, гэгэ. Потерпи ещё немного. Я знаю, что больно. Я знаю. Сейчас, сейчас… Она говорила с ним так, будто он был ребёнком, маленьким и напуганным, но в этом не было снисхождения, а только забота. Только желание облегчить его страдания. Синь Хуа сидел у входа в расщелину и смотрел. Смотрел, как Гуай Шао перевязывает Гуан Фэна. Как их головы склоняются друг к другу, как руки двигаются уверенно и слаженно, как они обмениваются короткими фразами, которые не предназначены для чужих ушей. Как Гуан Фэн позволяет себе улыбку в его присутствии. Смотрел, как Жоу Бэньнян склонилась над Эшэ Лином. Как её пальцы касаются его обнажённой спины. Как она шепчет что-то успокаивающее, как он вздрагивает от её прикосновений, но не отодвигается, не просит остановиться. Смотрел и чувствовал, как у него сводит зубы. Не от боли. От чего-то другого — от пустоты, которая вдруг стала осязаемой и противной. Он сидел здесь, в двух шагах от них, но будто за стеной. Видит всё, но не может прикоснуться, не может стать частью. К нему никто не подошёл. Никто не спросил, не ранен ли он. Никто не предложил помочь, перевязать, утешить. Гуан Фэн — тот, кто всегда был рядом, кто защищал его, кто первым бросался на помощь, — сейчас сидел в стороне и позволял Гуай Шао обрабатывать свои раны. Жоу Бэньнян — та, что лечила всех подряд, не разбирая, друг или враг, — всё своё внимание отдала Эшэ Лину. Синь Хуа был один. Он знал, что это глупо — обижаться на такое. Что Гуан Фэн ранен серьёзно, что у Эшэ Лина спина в чёрных разводах, что Жоу Бэньнян делает то, что должна делать. Он знал это умом. Но где-то глубоко, там, где рассудок терял власть, где жили самые тёмные, самые постыдные желания, — ему хотелось, чтобы кто-нибудь просто подошёл. Сел рядом. Сказал: «Ты как?». Но никто не подходил. Гуай Шао, закончив с Гуан Фэном, поднялся и направился к своей собаке — проверить, не хочет ли она пить, не замёрзла ли. Он даже не взглянул в сторону Синь Хуа. Жоу Бэньнян всё возилась с Эшэ Лином. Она уже наложила повязку, но не уходила. Сидела рядом, что-то рассказывала, и Эшэ, повернув к ней голову, слушал. В его глазах — Синь Хуа видел это даже издалека — было тепло. Такое же тёплое, как огонь между ними. Синь Хуа сжал челюсти так сильно, что заныли зубы. Он ненавидел это чувство. Он — Наследный Принц. Он не должен завидовать какой-то девчонке, которая лечит раненого. Он не должен ревновать к прикосновениям, которые ничего не значат. Но он ревновал, что кто-то трогает его вещь. И от этого становилось ещё хуже. Он перевёл взгляд на костёр. Языки пламени лизали сухие ветки, превращая их в пепел. Синь Хуа смотрел на огонь и думал о том, что, наверное, это и есть его судьба — всегда быть на расстоянии. Всегда быть тем, кого оставляют на потом. Тем, к кому приходят, когда больше некого спасать. «Ты сам выбрал это.» Сказал он себе. Но знание того, что он сам во всём виноват, не делало боль меньше. Гуан Фэн, наконец, заметил его. Поднял голову, посмотрел на Синь Хуа, потом на Эшэ Лина с Жоу Бэньнян, потом снова на Синь Хуа. На его лице мелькнуло сожаление и беспомощность, но он ничего не сказал. Только вздохнул и отвернулся. Что он мог сказать? Что всё будет хорошо? Гуан Фэн не умел лгать. Не тогда, когда видел, как Синь Хуа смотрит на чужие руки, касающиеся человека, который разбил ему сердце. Синь Хуа закрыл глаза и лёг на плащ. — Разбудишь утром. — Скомандовал тот. — Да.