По ту сторону дождя

Синь Хуа вдруг почувствовал себя оскорбленным. Еще больше потемнев лицом, кусая губы в бессильной злости, он убрал руку от лица. Кто мог предположить, что этот человек окажется таким тупицей, что, увидев Жоу Бэньнян, попытается укрыться за девушкой и последует за ней? Этой мысли хватило, чтобы у него начала неметь кожа головы. «Ну и пусть, — подумал Синь Хуа, отворачиваясь от них. — Подумаешь. Она вообще уродина. Лицо простое, волосы соломой, фигуры никакой. Он просто не в себе после травмы. Пройдёт». Он сжал зубы так сильно, что заныла челюсть. В Пустоши все знали: под действием яда «Забвение» человек становится не собой. Это не оправдание — это природа. Как нельзя винить меч за то, что он режет. Как нельзя винить огонь за то, что он жжёт. Синь Хуа это тоже знал. «И вообще, она ему не пара. Он принц, а она... кто? Крестьянка. Ни рода, ни воспитания, ни...» С трудом уняв огонь гнева в своем сердце, Синь Хуа потерял всякое желание и дальше стоять на этом месте и решил как можно скорее вернуться в лагерь. Именно тогда он обнаружил, что из-за своего потрясающего падения потерял не только достоинство, но и возможность говорить. Он шагнул вперёд. Ветки расступались перед ним, не смея коснуться его лица, не смея бросить вызов этому ледяному спокойствию, которое он надел на себя, как доспехи. Доспехи, которые четыре месяца назад выковал из собственной боли, закалил в ненависти и покрыл позолотой безразличия, чтобы никто не увидел того, что под ними. Он шёл, и каждый шаг его был ровным, размеренным, таким, каким положено идти Наследному Принцу, даже если под ногами — гнилые корни и острые камни, даже если внутри — пожар, который он не может потушить, потому что для этого пришлось бы снять доспехи, а он не снимал их четыре месяца и не собирался снимать сейчас. Не перед ней. Не перед ним. Особенно — не перед ним. Синь Хуа вышел на свет костра, и Гуан Фэн поднял голову. Взгляд его был острым, цепким, но Синь Хуа встретил его спокойно — так спокойно, что Гуан Фэн опустил глаза первым. Синь Хуа попытался не обращать на него внимание, но все равно не мог отделаться от ощущения, что на него пялятся с каким-то скрытым намерением. Синь Хуа сидел, глядя на огонь, и в голове его было пусто. Так пусто, как бывает только у людей, которые научились не думать. Потому что если бы он начал думать, он бы вспомнил, как она схватила Эшэ за руку. Как повела его за собой. Как он пошёл, не обернувшись, не оглянувшись, не посмотрев на него ни разу. Он бы вспомнил, как стоял под деревьями, прижав руку к щеке, и чувствовал, как горит кожа там, где её ладонь — нет, не её ладонь, её ладонь была мягкой, она била неумело, не так, как бьют воины, а так, как бьют женщины, когда им больше нечем защищаться, — где её ладонь оставила след, который не проходил, не остывал и не отпускал. Он бы вспомнил, как в груди что-то оборвалось, а что-то другое, то, что он называл подозрением, когда видел, как она поправляет ворот Эшэ, злостью, когда слышал её смех, заботой о безопасности, когда следил за каждым её движением. Он называл это по-разному, но внутри, глубоко, там, куда он не заглядывал, потому что знал, что если заглянет — не выдержит, он знал настоящее имя. Синь Хуа поморщился, пытаясь выбросить эту жуткую мысль из головы, плотно сжал губы, и лицо его приобрело кислое выражение. Из темноты вышли Эшэ Лин и Жоу Бэньнян. Она шла впереди, держа котелок с водой. Её лицо было спокойным — слишком спокойным для человека, который только что ударил Наследного Принца. Эшэ Лин шёл за ней. Его лицо было пустым — таким пустым, каким оно было все эти месяцы. Синь Хуа вдруг поймал себя на мысли, что ему не хватает той улыбки. Той, которую он видел в лесу, когда Эшэ сидел, прислонившись к дереву, и её пальцы скользили по его волосам. Они сели у костра. Жоу Бэньнян принялась разогревать ужин. Её руки двигались привычно, быстро, но иногда замирали, будто она забывала, что делала. Эшэ взял миску, но не ел — смотрел на огонь. Синь Хуа не смотрел на них. Он смотрел на огонь, на угли, на дым, который поднимался к звёздам. Его лицо было спокойным. Пока Синь Хуа пытался обуздать захлестнувшую его ярость, наглая девчонка, не спеша, подошла ближе и остановилась всего в шаге от него. — Ваше Высочество, — сказала Жоу Бэньнян тихо. — Что? — голос Синь Хуа был ровным, почти сонным. — Вы будете есть? Синь Хуа почувствовал, как закружилась голова, и кровь прилила к лицу, обдав его тело жаром. Пытаясь справиться с собой, он сказал первое, что пришло в голову: — Не хочу. Если бы Синь Хуа не был так зол, возможно, он бы заметил, что предложение было рациональным. Но пламя гнева уже разгорелось до небес, и, захваченный бурлящей огненной рекой, он потерял способность мыслить здраво. Невольно заподозрив неладное, Гуан Фэн переспросил: — Ваше Высочество, вы точно не будете? Пусть его спина давно уже онемела, а душа почти покинула тело, Принц все равно стремился проявить инициативу и получить перевес в их поединке. — Нет. На его левой руке между большим и указательным пальцем проявилась точка похожая на родимое пятно, вены на руках вздулись, и все тело била дрожь. — Эшэ, — вдруг начал Гуан Фэн. — Я так и не спросил тебя. — Да? — Тебе удалось что-то выяснить про те артефакты, что мы нашли? Эшэ чуть выпрямился. Гуан Фэн заметил, как напряглись его плечи. — За время поисков я повстречал немало странностей. Артефакты и люди. Они говорят о какой-то войне. — Мы встретили сумасшедшего по дороге. Он тоже говорил о войне. — Но никакой войны не было. И никто не собирает войска сейчас. Это странно. Тот монах из монастыря Цзигуан сказал, что осколок, что я нашёл, это часть божественного оружия, а таблички из храма для поклонения божествам. — Божественное оружие? — Удивился Гуан Фэн. — Что оно делает в Пустоши? Гуан Фэн напряг голову. Он долго не мог понять. Долго не хотел понимать. И тут у него наконец всё сложилось. — Я долго не мог понять, кто все эти люди, что были заперты в том храме у поместья Фяо. Теперь всё встало на свои места. Все эти артефакты принадлежат павшим небожителям: таблички, куски оружия, подвески. Именно поэтому никто из нас и не узнал в них артефакты Пустоши, потому что они не здешние. — Но зачем кому-то жечь поместья? — спросил Гуай Шао. Гуан Фэн посмотрел на него. Гуай Шао не понимал. Он тоже не хотел понимать. — Я думаю, что это дело завершено. — Что? — Гуай Шао округлил глаза. — Демоны и небожители веками конфликтовали. Когда те вымерли, конфликт был исчерпан. Вероятно, в тех поместьях были остатки их вещей и их тела. Демоны просто издевались над телами или питались остатками их божественной ци. Поэтому держали много лет это в тайне. Герцоги про это узнали. Вот и жгут дома, чтобы не навлекать на себя беду от Владыки. Князя Пустоши от одного упоминания небожителей воротит. Он не потерпит на своих землях следы богов. Гуан Фэн говорил и чувствовал, как слова тяжелеют во рту. Он не хотел их произносить. Но они уже сложились. И теперь их нельзя было забрать обратно. — Но жечь целые семьи... — сказал Гуай Шао. Голос у него был тихий. Слишком тихий. — Такова расплата за скрытие. И урок для других. Эшэ молчал. Он смотрел куда-то в сторону, и Гуан Фэн не мог понять, о чём он думает. Гуан Фэн часто не мог понять, о чём думает Эшэ Лин. Он называл это недоверием. Он называл это осторожностью. Но это было не то, и не то. — Раз дело закрыто, то предлагаю вернуться к поискам меча. — наконец сказал Гуан Фэн. Он произнёс это и почувствовал, как с плеч свалилась тяжесть. Или не свалилась. Он не понял. Он вообще перестал что-либо понимать в последнее время. Слова, которые он говорил, казались правильными и логичными. Он проследил их все: от начала до конца, от храма до сожжённых поместий, от артефактов до павших небожителей. Всё сходилось. Всё имело объяснение. И всё равно внутри оставалось что-то, что не хотело успокаиваться. — Мы потеряли много времени на это расследование. Отошлём во дворец письмо со всем, что у нас имеется. И Владыка разберётся уже самостоятельно с Герцогами. Если наша теория окажется неверна, то расследование продолжит императорский двор. Он говорил уверенно. Он всегда говорил уверенно, когда дело касалось приказов, отчётов, формальностей. Это было просто. Мы сделали то-то, нашли то-то, передаём вам. Дальше не наша забота. Он умел так. Он научился этому давно, ещё до того, как встретил Эшэ Лина. Ещё когда не стал личным телохранителем Наследного Принца. — Мы сделали всё, что смогли. Он сказал это и понял, что это неправда. Они не сделали всё, что смогли. Они остановились. Они нашли объяснение и обрадовались, что можно остановиться. Потому что если идти дальше, то что там? Кто сжигал поместья? Точно ли Герцоги. Почему? Чтобы скрыть. А что ещё они скрывают? А сколько ещё таких поместий? А что будет, если копнуть глубже? Гуан Фэн не хотел копать глубже. Он хотел вернуться к поискам меча. К тому, что было понятно. К тому, что имело начало и конец. Он поднял голову. Синь Хуа всё это время сидел, теребя ткань пальцами. Гуан Фэн видел эти пальцы. Длинные, тонкие, они сжимали край одежды, разжимались, снова сжимали. Синь Хуа делал это, когда думал. Или когда не хотел думать. Гуан Фэн не знал. Он не мог отличить одно от другого, сколько ни пытался. — Ваше Высочество? Синь Хуа поднял глаза. — Хорошо. Синь Хуа опустил глаза обратно на свои руки. Пальцы больше не теребили ткань. Они лежали неподвижно. Костер догорал. Угли мерцали багровым, отбрасывая длинные тени на лица. Жоу Бэньнян первой поднялась, молча собрала миски, унесла в сторону, где журчал ручей. Эшэ Лин сидел, прислонившись к камню, и смотрел на огонь. Синь Хуа смотрел туда же. Гуан Фэн перевел взгляд на Гуай Шао. Тот уже устроился под деревом, прижав к себе собаку, и делал вид, что спит, хотя дыхание его было слишком ровным для настоящего сна. — Ложимся, — сказал Гуан Фэн. — Завтра рано вставать. Никто не ответил. Но через некоторое время все разбрелись по местам. Синь Хуа забрался на слое ложе, не сказав ни слова. Эшэ Лин остался у костра, и Гуан Фэн не стал его звать. Он сам улегся на подстилку, положил под голову свернутую накидку и уставился в небо. Звезды были холодными, но близкими. Он слышал, как зашевелился Синь Хуа, как затих, как снова зашевелился. Сон не шел. Он закрыл глаза. Открыл. Закрыл. Уснул он уже под утро, когда небо над головой начало сереть. --- Следующее утро было серым и влажным. Туман стелился по земле, обволакивал стволы деревьев белесой пеленой. Гуан Фэн проснулся от того, что кто-то прошел мимо его головы. Он открыл один глаз. Жоу Бэньнян, с котелком в руках, кралась к тропе, ведущей к ручью. За ней, чуть поодаль, шел Эшэ Лин. Их шаги почти не звучали в сырой утренней тишине. Гуан Фэн снова закрыл глаза. Спать больше не хотелось, но и вставать не хотелось тоже. Он лежал, слушая, как потрескивает догоревший костер, как фыркает во сне собака. Когда солнце уже поднялось над деревьями, но туман еще не рассеялся, проснулся Синь Хуа. Волосы его были собраны в небрежный пучок, одежда мятая. Он явно не спал большую часть ночи, а под утро забылся тяжелым, беспокойным сном, который не принес отдыха. — Доброе утро, Ваше Высочество, — сказал Гуан Фэн, поднимаясь и потягиваясь так, что хрустнула спина. Синь Хуа кивнул. И сел на камень у потухшего костра, поджав под себя ногу — так, как сидел всегда, когда был особенно напряжен. Спина прямая, плечи расправлены, но Гуан Фэн видел, как подрагивают пальцы на колене. — Эшэ ушел с девчонкой, — сказал Синь Хуа. — За водой. Сказали, скоро вернутся. — Добавил Гуай Шао. — Хорошо. Синь Хуа замолчал. Гуан Фэн занялся своими делами. Надо было проверить снаряжение, перебрать сумки. Гуай Шао, который уже проснулся, достал чистые бинты и мазь. — Давай руку, — сказал он, усаживаясь напротив Гуан Фэна. Гуан Фэн протянул левую руку — ту самую, которую повредил еще при схватке у храма. Рана заживала медленно, воспалялась. Гуай Шао каждое утро снимал старые повязки, накладывал свежие, попутно ругаясь на то, что старший товарищ вечно забывает беречься. Гуай Шао начал разматывать бинты, осторожно, чтобы не потревожить свежие края раны. Синь Хуа сидел на камне, глядя на них. Вернее, глядя на то, как Гуай Шао обрабатывает рану Гуан Фэна, но Гуан Фэн чувствовал, что взгляд Принца где-то далеко. Или очень близко. Он вообще перестал понимать взгляды Синь Хуа в последнее время. Гуай Шао наносил мазь, аккуратно, сосредоточенно, и вдруг Синь Хуа спросил: — Гуан Фэн. —..? — У меня к тебе вопрос. Голос Синь Хуа был ровным, почти безразличным. Но Гуан Фэн, который сидел рядом и терпеливо ждал, пока закончат возиться с его рукой, вдруг напрягся. — Спрашивайте. — Ты знаешь меня давно? Гуан Фэн кивнул. — До того, как я потерял память… — Синь Хуа помолчал. Пальцы его правой руки сжались в кулак, разжались. — У меня была женщина? Гуан Фэн, который в этот момент просто сидел и ждал, пока ему закончат бинтовать руку, дернулся так, что Гуай Шао едва не порвал повязку. — Сиди смирно! — рявкнул Гуай Шао, но сам замер. Его руки, только что уверенно двигавшиеся, вдруг стали каменными. — Женщина, — повторил Синь Хуа, и в голосе его прорезалась легкая нотка раздражения. — Была? До того, как все случилось. Гуан Фэн и Гуай Шао переглянулись. У Гуан Фэна дернулся глаз. У Гуай Шао дернулась щека. Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде читалось отчаянная попытка придумать что-то правдоподобное за долю секунды. Гуай Шао открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — Женщина? — переспросил Гуан Фэн голосом, который должен был звучать спокойно, а звучал так, будто его душили. — Я спросил четко, — сказал Синь Хуа, переводя взгляд с одного на другого. — Почему вы оба такие странные? — Мы не странные, — быстро сказал Гуан Фэн. — Мы сосредоточенные. Гуай Шао, ты мне руку бинтуешь или любуешься на неё? Гуай Шао дернулся, торопливо закрепляя бинт. Пальцы его дрожали. — Ваше Высочество, — начал Гуан Фэн, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри у него все перевернулось. — Почему вы… почему вы спрашиваете о женщине? — Потому что я хочу знать, — Синь Хуа смотрел на них обоих, и взгляд его становился все более подозрительным. Гуан Фэн сидел, глядя на Синь Хуа, и чувствовал, как у него немеет лицо. Потому что он вдруг вспомнил — и не мог не вспомнить, — как полгода назад Синь Хуа впервые посмотрел на Эшэ Лина не как на телохранителя. И как он смотрел на него потом каждый день. Гуай Шао, закончив с бинтом, вдруг издал странный звук — не то всхлип, не то кашель. Гуан Фэн покосился на него. Тот сидел, уткнувшись лицом в собственное плечо, и плечи его мелко тряслись. — Ты чего? — спросил Гуан Фэн, надеясь, что это выглядит как обычное раздражение. — Ничего, — просипел Гуай Шао, не поднимая головы. — Просто… бинт кончился. Надо новый достать. Он полез в сумку, роясь в ней подозрительно долго. Синь Хуа посмотрел на него, потом перевел взгляд на Гуан Фэна. — Ну? Был кто-то? Гуан Фэн посмотрел на Синь Хуа. Посмотрел на Гуай Шао, который, вынырнув из сумки с новым бинтом, снова уткнулся лицом в плечо. Посмотрел на свои руки, которые вдруг стали очень заняты — почесали переносицу, поправили ворот, проверили, на месте ли Аншуй. — Ваше Высочество, — сказал он, тщательно подбирая слова. — Вы… вы всегда были очень разборчивы в этом вопросе. — То есть никого не было? — Я бы не сказал «никого», — вырвалось у Гуан Фэна, и он тут же пожалел об этом. Синь Хуа нахмурился. — Кто? Гуан Фэн почувствовал, как у него зачесались уши. Это была плохая примета. У него чесались уши, когда он врал. Или когда не врал, но не мог сказать правду. Сейчас был именно такой случай. — Это было… — он замялся. — Это было недолго. И не… не совсем… обычная связь. — То есть она была не знатного рода? — уточнил Синь Хуа, и в голосе его появилось странное, почти разочарованное понимание. Гуан Фэн поперхнулся воздухом. Гуай Шао, не выдержав, издал звук, похожий на сдавленный крик чайки. Он тут же закашлялся, схватился за горло, забил себя по груди. — Воды! — прохрипел он. — Подавился! — Чем? — спросил Синь Хуа, глядя на него с растущим подозрением. — Ты ничего не ел. — Воздухом! — выдавил Гуай Шао. — Утром всегда воздухом. Синь Хуа перевел взгляд на Гуан Фэна. Гуан Фэн сидел с выражением глубочайшей сосредоточенности. Такое бывает у людей, которые внезапно вспоминают, что забыли что-то очень важное, и это гораздо важнее всего происходящего вокруг. — Вы двое, — медленно сказал Синь Хуа, — ведете себя странно. — Это утро, — убежденно произнес Гуан Фэн. — Утром все странные. Гуай Шао, ты мне руку забинтовал или так и будешь с бинтом в руках сидеть? Гуай Шао дернулся, торопливо наматывая бинт поверх уже готовой повязки. — Готово, — сказал он. — Рука как новая. Можешь хоть сейчас в бой. — Спасибо, — процедил Гуан Фэн, глядя на то, как неумело намотан поверху лишний слой. Синь Хуа смотрел на них обоих. Взгляд его был острым и цепким. Таким он смотрел на подозрительных торговцев на рынке или на слишком разговорчивых слуг. — Вы не ответили на мой вопрос, — сказал он. Гуан Фэн открыл рот. Гуай Шао, поняв, что сейчас произойдет катастрофа, вскочил на ноги так резко, что едва не опрокинул сумку с мазями. — А вот и они! — заорал он, тыча пальцем в сторону тропы. — С водой! Идут! Смотрите, какая чистая вода, прямо блестит! Из-за деревьев действительно показались две фигуры — Жоу Бэньнян, несущая полный котелок, и Эшэ Лин, идущий следом с таким видом, будто он вообще ничего не слышал и не подозревает, как близко они только что подошли к краю пропасти. Синь Хуа перевел взгляд с Гуан Фэна на Гуай Шао, который изображал бурный восторг по поводу возвращения этих двух. Потом посмотрел на тропу. — Странные вы оба сегодня, — сказал он. — Это утро, — повторил Гуай Шао. — Утром все странные. Вот, говорят, встанешь не с той ноги — и весь день кувырком. А вы не спали всю ночь, Ваше Высочество, вам нужно позавтракать и собраться. Мы и так задержались. Он говорил быстро, деловито, и сам себя не узнавал. Потому что за этой деловитостью, за этой показной заботой о сборах и завтраке, он прятал одну простую вещь: он боялся, что Синь Хуа спросит еще что-нибудь. Спросит — и тогда придется либо врать, чего он не умел, либо говорить правду, которая могла разрушить то хрупкое равновесие, которое они все выстраивали последние четыре месяца. Жоу Бэньнян подошла к костру, поставила котелок, оглядела всех быстрым взглядом. — Чего такие кислые? — спросила она. — Спали плохо? — Отлично спали, — сказал Гуан Фэн. — Все хорошо, — добавил Гуай Шао, все еще пряча лицо. Синь Хуа ничего не сказал. Он смотрел, как Эшэ Лин подходит к костру, садится на свое обычное место, достает мяса. Смотрел и молчал. Гуан Фэн перевел дух. И наконец принялся завтракать.