По ту сторону дождя

К концу дня они наконец спустились с гор. Дорога, петлявшая между скалистыми выступами, вывела их на широкую развилку — место, где каменная тропа расходилась в две стороны: одна вела на север, где можно было раздобыть лошадей и припасы, другая уходила на юго-запад, к деревням, затерянным в предгорьях. Здесь ветер дул иначе — не колючий, горный, а мягкий, степной, пахнущий сухой травой и далеким дымом. Солнце клонилось к закату, и его косые лучи окрашивали всё в золотисто-медные тона. Эшэ Лин остановился на развилке первым. Он долго смотрел на Жоу Бэньнян — так долго, что ветер успел растрепать его волосы, а Гуан Фэн, стоявший поодаль, начал переминаться с ноги на ногу, чувствуя себя лишним. В глазах Эшэ была тоска — глубокая, тихая, такая, которая не кричит, не рвется наружу, а лежит на дне тяжелым грузом, который невозможно сбросить. Но на лице его цвела улыбка. Не та, которой он прикрывался все эти месяцы, а настоящая, теплая, та, что делает лицо живым, даже когда внутри больно. Жоу Бэньнян смотрела на него снизу вверх — она была ниже на целую голову, и в этом последнем свете дня её простое лицо, которое Синь Хуа назвал бы невзрачным, вдруг стало почти красивым. Не той броской, ледяной красотой придворных дам, а той, что бывает у полевых цветов — незаметной издалека, но неотразимой, когда смотришь в упор. Она подняла руку. Её пальцы с обкусанными ногтями, в мелких царапинах от кореньев и шипов аккуратно поправили прядь его волос, упавшую на лоб. Движение было привычным, почти родным, как будто она делала это сотни раз. Потом она убрала грязь со лба Эшэ — сухой комочек земли, приставший к коже, — и её пальцы задержались на его лице на мгновение дольше, чем нужно. — Я обязательно вернусь после всего, мэймэй, — сказал Эшэ. — И наконец увижу твоего брата. Она улыбнулась. В этой улыбке было что-то от горького чая — тепло, которое обжигает, но которым не хочется пренебречь. — Теперь у меня два брата, — сказала она, и голос её звучал легко, почти беззаботно, но Эшэ видел, как дрогнули уголки её губ. — И один целый Принц Пустоши. Разве я не самая счастливая мэймэй? Она произнесла это так, будто речь шла о пустяке, о том, хорошо ли нынче родились грибы в лесу. Но в её глазах блестело что-то такое, что заставило Эшэ улыбнуться ещё шире — шире, чем он улыбался за последние четыре месяца, шире, чем, наверное, улыбался за всю свою жизнь. — Я отправлю послание во дворец, — сказал он. — Тебе должны помочь как можно быстрей. Не связывайся больше в такие неприятности. — Разве я та, кто даст себя в обиду, гэгэ? — Она притворно нахмурилась, но в глазах её плясали смешинки. — Ты видел, как я бегаю? Меня даже тигры не догонят. — Я думаю, что все разбойники обречены, если ты к ним попадёшь, — рассмеялся Эшэ. Смех его был хриплым, непривычным — он давно не смеялся, и голосовые связки словно забыли, как это делается. Но смех был настоящим. Она улыбнулась и шагнула к нему. Обняла. Крепко, прижавшись щекой к его груди, как младшая сестра, которая провожает старшего брата на войну и не знает, увидит ли его снова. Её руки сомкнулись у него на спине. Эшэ почувствовал, как её пальцы вцепились в ткань его одежды — не больно, но так, будто она боялась отпустить. Он обнял её в ответ. Легко, почти невесомо — боялся сделать больно, боялся, что если прижмёт сильнее, то не сможет разжать рук. — Бэньнян, — окликнул девушку Гуай Шао. Он стоял в стороне, держа за ошейник пса, который всё утро крутился у его ног. Пёс был лохматым, с умными глазами. Гуай Шао так и не придумал ему имени. Всё казалось, что есть что-то более подходящее, но оно ускользало. Он подошёл ближе, и собака, почуяв перемены, насторожила уши. — Возьми с собой эту собаку, — сказал Гуай Шао, и в его голосе вдруг прорезалась хрипотца, которой он сам, кажется, испугался. — Она сможет тебя защитить. Я не придумал, как её назвать. Думаю, у тебя лучше выйдет. Он переступил с ноги на ногу, глядя куда-то в сторону, на закатную полосу, которая горела багрянцем над дальними холмами. Ему было восемнадцать, и он уже умел скрывать то, что хотел скрыть, но сейчас это умение давалось ему с трудом. Жоу Бэньнян опустилась на корточки. Пёс, словно поняв, что речь идёт о нём, подошёл ближе, ткнулся носом в её ладонь. Она погладила его за ухом, провела пальцами по лохматой спине, и пёс довольно прикрыл глаза. — Хорошо, — сказала она тихо. — Мы обязательно дождёмся вашего возвращения. Она вновь поднялась и обняла Эшэ. На этот раз сильнее — так, что он почувствовал, как дрожат её плечи. Обняла и замерла, прижавшись лицом к его плечу. Он чувствовал тепло её дыхания даже через ткань одежды. — Береги себя, гэгэ, — сказала она, голос её был глухим и приглушённым. Со стороны могло показаться, что девушка сейчас заплачет. Может быть, так оно и было, но она не позволила себе. — Всё, — сказала она, отстраняясь. Движение было резким, почти грубым, как будто она отдирала себя от него силой. — Не люблю долгих прощаний. Нужно идти. Мне ещё искать лошадей. Они, наверное, уже добрались до дома, а если нет… — она на мгновение запнулась, и в её голосе впервые за всё время проскользнуло что-то уязвимое, — Брат очень расстроится. Эшэ Лин полез за пазуху. Его пальцы нащупали что-то маленькое, тяжёлое. Он вытащил табличку — тёмный металл, тускло блеснувший в закатном свете, с выбитыми иероглифами, которые Синь Хуа узнал бы даже с закрытыми глазами. Дворцовый знак. Личный. — Вот, возьми эту табличку, — сказал Второй Принц. — Если тебе что-то понадобится, покажи дворцовой страже её. И тебе обязательно помогут. Он протянул табличку, и Жоу Бэньнян осторожно взяла её. Она повертела её в пальцах, рассматривая, потом спрятала за пазуху, туда, где билось сердце. — Я сохраню её, — сказала она просто. Они обнялись ещё раз. Последний. Короткий. Такой, после которого не оглядываются. И на закате разошлись по разным дорогам. Эшэ Лин стоял на развилке, глядя, как фигурка Жоу Бэньнян становится всё меньше, сливается с длинными тенями, которые тянулись от деревьев к горизонту. Пёс бежал за ней, иногда оглядываясь, будто проверяя, не передумал ли кто. Она шла быстро, не оборачиваясь, только один раз, уже на полпути к роще, подняла руку — не то прощаясь, не то отгоняя комара. Эшэ не был уверен. Синь Хуа стоял в стороне от всех, прислонившись плечом к шершавому стволу старой сосны. Всё это время он пытался не смотреть. Пытался разглядывать горизонт, где закатное солнце плавилось в багряную медь. Пытался считать птиц, которые кружили над дальним лесом. Пытался убедить себя, что ему всё равно. Но его глаза предавали его снова и снова — скользили к Эшэ, к его улыбке, к её руке на его плече, к их объятиям, которые длились слишком долго, чтобы быть просто прощанием. Когда Жоу Бэньнян скрылась за поворотом, Синь Хуа наконец выдохнул. Выдох получился глубже, чем он хотел, и он постарался превратить его в обычный вздох усталого человека. Гуан Фэн, стоявший рядом, ничего не сказал. Он только перехватил свою саблю поудобнее и отвернулся, давая Принцу время собрать себя заново. Эшэ Лин развернулся последним. Его лицо было спокойным, но глаза всё ещё смотрели туда, где исчезла девушка с лохматым, серым псом. — Эшэ, пора, — окликнул его Гуан Фэн. Вечером Гуан Фэн и Гуай Шао за много дней наконец остались наедине. Постоялый двор, где они остановились, был небогатым, но чистым — стены выбелены известкой, полы выскоблены до светлой древесины, пахло сухими травами и едой. Их комната находилась ровно посередине между комнатой Эшэ Лина и Синь Хуа. Гуан Фэн, войдя, сразу отметил это с нехорошим предчувствием — слишком тонкие стены, слишком близко, слишком много шансов услышать то, что не предназначено для чужих ушей. Но выбора не было: в этой захудалой гостинице других комнат просто не нашлось. Окно выходило на внутренний двор, где уже зажгли фонари. И их масляный свет плясал на мокрых после вечернего полива камнях. Где-то внизу хлопала дверь, слышались голоса, звон посуды — хозяин готовил ужин для немногочисленных постояльцев. Гуай Шао возился с чайником, разливая кипяток по пиалам. Его движения были быстрыми, привычными, но Гуан Фэн заметил, как он то и дело поглядывает на него, как щенок, который не понимает, почему хозяин вдруг стал таким молчаливым. Сам Гуан Фэн сидел на краю кровати, прислонившись спиной к холодной стене. Рана на руке ныла. Гуай Шао днём сменил повязку, но долгая дорога дала о себе знать. Он смотрел на свои пальцы, сжатые на колене, и думал о чём-то так, что складка между бровей стала глубже, а взгляд ушёл куда-то внутрь, в те самые мысли, которые он обычно предпочитал не трогать. Гуай Шао наливал чай, когда заметил это — не просто тишину, а ту особую, тягучую тишину, которая бывает, когда человек слишком долго молчит, даже когда рядом никого нет. Гуан Фэн был тихим. Намного тише, чем обычно. — Что с тобой не так? — спросил Гуай Шао, протягивая пиалу с дымящимся чаем. Его голос в тишине комнаты прозвучал громче, чем он ожидал, и он понизил его до полушепота. — О чём думаешь? Гуан Фэн взял чай, но не отпил. Посмотрел на тёмную поверхность настоя, на плавающие чаинки, которые кружились в центре медленным водоворотом. — Вся эта история с поджогами крайне непонятная, — сказал он наконец. Голос его был низким, задумчивым, таким, каким он говорил только когда оставался с теми, кому доверял. — Я не верю, что герцоги не знали, что в их землях скрывают вещи небожителей. А уж тем более тела небожителей. Он поставил пиалу на столик, не сделав ни глотка. — Зачем они стали жечь дома своих же людей? Почему нельзя убрать эти артефакты, а семьям просто закрыть рты? Владыка Пустоши хоть и ненавидит всё, что связано с богами, но стал бы он из-за кучи хлама казнить столько людей? Гуай Шао присел напротив, на низкую скамеечку. Свет масляной лампы падал на его лицо, высвечивая юношескую округлость щёк, которую время ещё не успело срезать, и тёмные, слишком серьёзные для его возраста глаза. Он обхватил свою пиалу ладонями, грея руки, и нахмурился, вникая в слова старшего товарища. — Может, это был просто предлог? — предположил он осторожно. — Может, они сделали что-то ещё? Где-то за стеной скрипнула половица — Синь Хуа или Эшэ Лин, Гуан Фэн не мог определить. Он поморщился, бросил взгляд на тонкую деревянную перегородку, но голоса оттуда не доносились — только приглушённое движение. — Не знаю, — ответил Гуан Фэн. — И эти странные женщины. Теперь понятно, почему они нас не убивали. Если они подосланы кем-то из герцогов, то он не дерзнёт покуситься на императорских особ. — В любом случае это дело закрыто, — сказал Гуай Шао, и в голосе его послышалась попытка придать разговору более лёгкое течение. — Завтра ты отправишь письмо во дворец, а мы отправимся во дворец к Бэй Фэйгэ. Он говорил бодро, даже чуть приподнято, будто старался перетянуть Гуан Фэна на свою сторону — туда, где всё просто, где есть дорога, цель, и не нужно думать о том, что остаётся за спиной. Гуан Фэн посмотрел на него. На мгновение лицо его смягчилось. Гуай Шао всегда был таким, когда чувствовал, что другому тяжело. Нелепым, немного навязчивым, но искренним, как тот самый пёс, которого он сегодня отдал Жоу Бэньнян. — Главное, чтобы преследования не возобновились, — сказал Гуан Фэн, возвращаясь к мыслям, которые его мучили. — Они же преследовали нас только из-за улик, — возразил Гуай Шао, и в его голосе появилась уверенность, которую он, возможно, не до конца чувствовал, но старался в неё поверить. — Не хотели, чтобы донесли Владыке, но… но сейчас и так он всё узнает, так что преследовать им нас уже не за чем. — Может, ты прав, — протянул Гуан Фэн. В его голосе не было полной убеждённости, но была благодарность за то, что кто-то пытается развеять его сомнения. Он наконец поднёс пиалу к губам, сделал глоток. Чай был травяной, с мятой и чем-то ещё — хозяева гостиниц редко баловали себя настоящими листами, но этот напиток был тёплым, горьковатым, и это было хорошо. Юноша помедлил, потом поставил свою пиалу и спросил, чуть подавшись вперёд: — Хочешь что-нибудь? Внизу готовят столько вкусностей! — Глаза его загорелись, и в этом блеске вдруг проступил настоящий Гуай Шао — тот, который ещё не успел стать таким же хмурым и подозрительным, как старшие товарищи. — Я ещё не ел таких блюд. У тебя столько ран. Должно быть, сложно передвигаться. Я могу принести что-нибудь. Он говорил быстро, сбивчиво, будто боялся, что Гуан Фэн откажется, и в этом его порыве было что-то трогательное. Гуан Фэн посмотрел на него долгим взглядом. Свет лампы падал на его лицо, высвечивая резкие скулы, маленький шрам над левой бровью. И вдруг глаза его чуть прищурились, не в подозрении, а в чём-то другом, более мягком. — Гуай Шао, — сказал он, и в голосе его появилась насмешливая нотка, — тебе тоже надо заиметь младшую сестру. — Что? — Гуай Шао замер, не понимая, куда клонит Гуан Фэн. — Ты такой прилипчивый, — пояснил Гуан Фэн, и уголок его губ дёрнулся в подобии усмешки. — Не забывай, что я всё-таки мужчина. И могу о себе позаботиться. Гуай Шао поперхнулся воздухом. Его лицо, ещё минуту назад светившееся заботой, вдруг пошло пятнами — от шеи к щекам, от щёк к ушам, которые стали пунцовыми так быстро, будто их окунули в кипяток. Он сидел, выпрямившись, и его пальцы, сжимавшие край стола, побелели. — И что, что мужчина? — выпалил он, и голос его сорвался на полуслове, взлетел куда-то вверх, против воли. — Почему я не могу проявить внимание к своему… — он запнулся, поперхнулся собственными словами, будто они вдруг стали слишком острыми, чтобы их можно было проглотить. — К своему… Гуан Фэн смотрел на него с откровенным любопытством, отпивая чай маленькими глотками, и в его взгляде плясали искорки, которых Гуай Шао терпеть не мог, потому что они всегда появлялись, когда Гуан Фэн находил его слабое место. — …гэгэ! — выдохнул Гуай Шао наконец, и это слово прозвучало так, будто он вытолкнул его из груди, преодолевая сопротивление воздуха, земли, всего мира, который вдруг стал враждебным. Гуан Фэн впал в ступор. Сидел, не шевелясь, не моргая, уставившись в столешницу, где на тёмном дереве плясали блики масляной лампы. Какое-то время он просто не реагировал ни на что — ни на Гуай Шао, ни на скрип половицы за стеной, ни на звук шагов в коридоре. Когда же он наконец попытался заговорить, то долго не мог выговорить ни одной фразы. Губы его шевелились, формируя слова, которые не хотели выходить наружу, застревали где-то в горле, путались с выдохом. Наконец, он открыл рот и с трудом выдавил из горла лишь одно предложение: — Я тебе не гэгэ. Голос его был глухим, сдавленным, и в нём слышалась такая отчаянная попытка сохранить достоинство. — Ты не можешь этого отрицать, — в его голосе появилась та самая детская упрямость, которая делала его одновременно раздражающим и нелепо милым. — Ты меня старше на целых два года. Два года. Это было смехотворно мало — две зимы, два лета, две смены караулов в императорском дворце. Но в мире Гуай Шао, который только недавно перестал быть мальчишкой и ещё не стал мужчиной, эти два года были пропастью, стеной, непреодолимой чертой, за которой стоял взрослый, опытный, раненый Гуан Фэн, а по эту сторону — он сам, всё ещё путающийся в словах и краснеющий от собственной настойчивости. — Значит, как твой гэгэ, я могу сказать, чтоб ты от меня отстал, — медленно произнёс Гуан Фэн, пробуя слова на вкус. — И ты отстанешь? Он смотрел на Гуай Шао поверх пиалы, и в его взгляде не было той резкой насмешки, которая была минуту назад. Он проверял. Или, может быть, просто ждал, что ответит этот мальчишка, который не умел отступать, даже когда это было нужно. Гуай Шао поднял голову. Свет лампы упал на его лицо, и Гуан Фэн увидел — там, под слоем юношеского упрямства, под пунцовыми ушами и сбивчивым дыханием, было что-то настоящее. Что-то, что не умело прятаться. — Зачем ты так? — спросил Гуай Шао, голос его был тихим, совсем не таким, каким он говорил минуту назад. — Я просто хотел о тебе позаботиться. Вот и всё. Он замолчал, опустил глаза. — Твои раны ещё не затянулись, — добавил он, и в этом простом, бытовом оправдании было столько искренности, что Гуан Фэн почувствовал, как что-то кольнуло под рёбрами. Гуан Фэн вздохнул. Вздох получился длинным, усталым, но не тяжёлым. — Ладно, — сказал он. — Принеси что-нибудь. Только не всё сразу, а то хозяин подумает, что нас целый отряд. Гуай Шао поднял голову так быстро, что у него хрустнула шея. Его глаза засияли. В них была и радость, и облегчение, и та самая прилипчивость, которую Гуан Фэн только что высмеивал, но которая, если честно, не была ему неприятна. Не здесь, после долгих дней в горах, после крови, погонь, сожжённых домов и разговоров, которые выворачивали наизнанку. — Я быстро! — выпалил Гуай Шао, вскакивая со скамейки так резко, что едва не опрокинул чайник. Он уже был у двери, когда Гуан Фэн окликнул его: — Гуай Шао. Юноша обернулся. В дверном проёме, с лампой за спиной, он выглядел совсем молодым — почти ребёнком, которому доверили слишком много, но который пока справляется. — Возьми ещё риса, — сказал Гуан Фэн. — И тофу с мясом, что нам подавали днём. Оно было ничего. Гуай Шао вернулся не один. Он влетел в комнату, толкнув дверь плечом, потому что руки его были заняты. В одной он держал деревянный поднос с парящими мисками и блюдами, в другой — большой глиняный кувшин, из которого что-то булькало и пахло травами. — Помоги! — выдохнул он, и Гуан Фэн, подавив вздох, поднялся с кровати, перехватил кувшин, пока Гуай Шао не выронил его вместе с содержимым. — Ты чего, ограбил кухню? — спросил Гуан Фэн, ставя кувшин на стол. Внутри оказался травяной отвар — тёплый, с мёдом, судя по сладковатому аромату, который потянулся из горлышка. — Хозяин сказал, что это для ран полезно, — Гуай Шао уже расставлял миски, двигаясь по комнате с такой энергией, будто не было за плечами долгого перехода. — И вот это, — он пододвинул к Гуан Фэну миску с тушёным мясом, от которого шёл густой, наваристый пар, — хозяин сказал, что это баранина, её даже старики без зубов едят, так мягко. А это, — он придвинул вторую, с овощами и рисом, — это чтобы сил набираться. А это... — Гуай Шао, — перебил Гуан Фэн, глядя на поднос, где помимо мяса и риса обнаружились лепёшки, миска с тофу, блюдце с мёдом, варёные яйца и что-то, похожее на пирожки с капустой. — Нас двое. — И что? — Гуай Шао на мгновение замер, потом снова засуетился, пододвигая всё ближе к Гуан Фэну. — Ты раненый, тебе нужно есть. И пить, — он плеснул в пиалу отвар, подвинул к самой руке Гуан Фэна. — Пей сначала это, оно тёплое ещё. Я хозяина попросил подогреть специально. Гуан Фэн смотрел, как Гуай Шао возится, как поправляет миски, чтобы ему было удобнее дотянуться, как пододвигает ближе светильник, потому что заметил, что тот щурится. Он делал всё это с такой сосредоточенностью, будто от того, как именно будут расставлены блюда, зависело выздоровление старшего товарища. — Ты сам-то есть будешь? — спросил Гуан Фэн, когда Гуай Шао наконец уселся напротив, положив себе в миску только немного риса и пару кусочков овощей. — Конечно, — ответил Гуай Шао, но глаза его всё ещё бегали по столу, проверяя, не забыл ли он чего. — Ешь, не смотри на меня. Гуан Фэн взял пиалу с отваром, сделал глоток. Напиток оказался густым, пряным — имбирь, корица, ещё какие-то травы, которых он не мог определить, и мёд, который перебивал горечь. Тепло разлилось по горлу, спустилось в грудь, растеклось по плечам, расслабляя мышцы, которые он сам не замечал, как сжал за день. — Хорошо, — сказал он, и это было честно. Гуай Шао расплылся в улыбке. Сидел, поджав под себя ногу, и смотрел, как Гуан Фэн ест, и сам почти не притрагивался к своей миске. Только когда Гуан Фэн, поймав его взгляд, нахмурился и кивнул на его еду, Гуай Шао спохватился и начал быстро жевать, но всё равно то и дело поглядывал, не нужно ли подлить отвар, не положить ли ещё мяса, не пододвинуть ли лепёшку. — Ты меня хочешь закормить? — спросил Гуан Фэн, когда Гуай Шао в третий раз потянулся к блюду с мясом, чтобы добавить ему добавки. — Не говори так, — Гуай Шао поморщился, и его рука с палочками замерла. Гуан Фэн удивлённо поднял бровь. В голосе Гуай Шао была такая искренняя, детская убеждённость, будто слова могли накликать беду, если произнести их вслух. Это было глупо, конечно. Они оба видели смерть близко, слишком близко, чтобы верить в приметы. Но Гуан Фэн вдруг подумал, что, может быть, Гуай Шао именно поэтому и цепляется за эти мелочи — за отвар, за лишний кусок мяса, за правильно завязанный бинт, — потому что есть вещи, которые он не может исправить, но эти может. — Ладно, — сказал Гуан Фэн, отодвигая пустую миску. — Не буду. Наелся. — А отвар? — Гуай Шао тут же подхватил кувшин. — Хозяин сказал, что надо выпить две пиалы, чтобы раны быстрее затягивались. И чтобы спать хорошо. И чтобы... — Две пиалы, значит, — перебил Гуан Фэн, протягивая свою. Гуай Шао налил с такой осторожностью, будто от того, ровно ли наполнится пиала, зависело что-то важное. Потом отставил кувшин, но не убрал далеко — на случай, если понадобится ещё. — Ты завтра письмо будешь писать во дворец, — сказал Гуай Шао, когда Гуан Фэн допил отвар и поставил пиалу на стол. — Рука у тебя болит? Может, я напишу? Я почерк могу твой подделать, никто не заметит. Гуан Фэн посмотрел на свою руку. Гуай Шао перевязал её днём, туго, правильно, но к вечеру пальцы всё равно начали ныть, и писать завтра будет тяжело. Не невозможно, но тяжело. — Ты умеешь подделывать почерк? — спросил он, прищурившись. — Я, — Гуай Шао замялся, покраснел, — не то чтобы умею, но могу стараться. Я просто... я не хочу, чтобы ты мучился. Твоя рука и так... Он не договорил, но Гуан Фэн понял. Рана была грязной, заживала медленно, и Гуай Шао каждое утро, меняя повязку, мрачнел, потому что края всё ещё были воспалены. — Я сам напишу, — сказал Гуан Фэн, но голос его был мягче, чем обычно. — Ты сегодня целый день на ногах. Гуай Шао удивился. Сначала его глаза округлились, потом он как-то весь сжался, будто не знал, как реагировать. — Я в порядке. Я не раненый, чего мне уставать. Вот ты... — Гуай Шао, — перебил Гуан Фэн, и в голосе его появилась та самая нотка, которая не терпела возражений. Юноша замолчал. Его пальцы теребили край рукава — привычка, от которой он никак не мог избавиться. Свет лампы падал на его лицо, и Гуан Фэн видел — под этой суетой, под заботой, которая выплёскивалась через край, была усталость. Не та, о которой говорят вслух, а та, которую прячут, потому что рядом есть кто-то, кто нуждается в заботе больше. — Нормально я, — сказал Гуай Шао наконец. — Просто... переживаю. — О чём? Гуай Шао помолчал. Потом сказал, тихо, почти шёпотом, будто боялся, что слова услышат за тонкой стеной: — Та девушка в горах... она сильная. Я таких раньше не встречал. А Эшэ Лин... он улыбался сегодня. Я не думал, что он вообще умеет улыбаться. Гуан Фэн слушал, не перебивая. Гуай Шао говорил отрывисто, сбивчиво, как будто слова рвались наружу, обгоняя мысли. — А ты, — Гуай Шао поднял глаза, и в них было что-то такое, от чего Гуан Фэн невольно выпрямился, — ты всегда такой спокойный. Даже когда страшно. Я не знаю, как ты это делаешь. — Делаю что? — Молчишь. Не показываешь. — Гуай Шао отвернулся, взял со стола остывшую лепёшку, покрутил в руках, положил обратно. — Я сегодня смотрел на тебя, когда ты с этой девчонкой прощался. Ты... ты тоже хотел бы иметь младшую сестру? Вопрос застал Гуан Фэна врасплох. Он смотрел на Гуай Шао, на его профиль, подсвеченный лампой, на смущённо опущенные плечи, и вдруг понял то, до чего раньше не додумывался. — Нет, — сказал он. — Не хотел. Гуай Шао дёрнулся. — А зачем мне младшая сестра, — медленно продолжил Гуан Фэн, и уголок его губ дрогнул в усмешке, — если у меня есть такой надоедливый ты? Гуай Шао замер. Сначала его лицо ничего не выражало — только полное, абсолютное замешательство, как будто слова доходили до него с задержкой, не укладывались, не хотели укладываться. Потом, медленно, очень медленно, начали происходить изменения: сначала дрогнули ресницы, потом приоткрылись губы, потом щёки начали розоветь — не как утром, когда он краснел от смущения, а как-то иначе, ярче, словно внутри него зажгли свечу и свет пробивался сквозь кожу. — Я не... — начал было Гуай Шао, но голос его пресёкся, и он замолчал. Гуан Фэн ждал. — Я не надоедливый, — сказал Гуай Шао наконец, и голос его прозвучал обиженно. — Я заботливый. Это разные вещи. — Заботливый, — повторил Гуан Фэн, пробуя слово на вкус. — Значит, заботливый. — Да, — Гуай Шао выпрямился, и в его позе появилась какая-то неуклюжая гордость. — Я за тобой слежу, чтобы ты рану не тревожил. Я отвар принёс, чтобы ты спал хорошо. Я... — он запнулся, перебирая в голове свои сегодняшние подвиги, — я тебе обед собрал в дорогу, чтобы ты не голодный шёл. Я бинты с запасом взял, потому что знал, что тебе менять часто придётся. А ты говоришь — надоедливый. Он перечислял это с такой серьёзностью, что Гуан Фэн едва сдержал смех. Но смех застрял в горле, потому что в этом перечислении не было преувеличения. Гуай Шао действительно всё это делал. Каждое утро, каждый день, каждый привал. Менял повязки, носил еду, проверял, не жарко ли, не холодно ли, не больно ли. Делал это так, будто это было самым важным делом в его жизни. — Ладно, — сказал Гуан Фэн. — Не надоедливый. Заботливый. — Вот! — Гуай Шао кивнул с таким видом, будто одержал важную победу. — А раз я заботливый, то ты должен меня слушаться. — Что? — Ты раненый, а я целый. И вообще, я младший, значит, ты должен обо мне заботиться, а не я о тебе. Но раз уж так вышло, что я о тебе забочусь, то слушаться ты меня должен. Гуан Фэн посмотрел на него долгим взглядом. В логике Гуай Шао было что-то от детской игры, но за этим стояло что-то настоящее, то, что не выдумывают, а чувствуют, когда боятся за другого больше, чем за себя. — И что же я должен делать по твоему приказу? — спросил Гуан Фэн, и в голосе его сквозила усмешка. Гуай Шао задумался. Он нахмурился, поджал губы, почесал затылок. И в этот момент он был похож на очень юного, очень серьёзного стратега, который решает судьбу битвы. — Во-первых, — начал он, загибая палец, — завтра ты не будешь писать письмо левой рукой, даже если правая болит. Я напишу, а ты проверишь. — Во-вторых? — Во-вторых, ты будешь есть три раза в день, а не когда вспомнишь. И отвар пить утром и вечером. — В-третьих? Гуай Шао помедлил. Его палец замер, не согнувшись. Он смотрел куда-то в сторону, на стену, где дрожала тень от лампы. — В-третьих, — сказал он тише, — ты будешь спать сегодня. Не думать о поджогах, не думать о герцогах, не думать о том, что будет завтра. Просто спать. Потому что если ты не выспишься, то рана будет заживать дольше. А если рана будет заживать дольше, то я буду... — он запнулся, подбирая слово, — переживать. Гуан Фэн молчал. Слова Гуай Шао были простыми, почти детскими, но в них было столько искренности, что возражать не хотелось. Не хотелось спорить, не хотелось доказывать, что он может справиться сам. Потому что, наверное, иногда можно было не справляться самому. — Хорошо, — сказал Гуан Фэн. — Но ты тоже будешь спать. Не сидеть надо мной до ночи. — Я просто... я хочу убедиться, что тебе ничего не нужно. — Мне ничего не нужно, — сказал Гуан Фэн, и это было правдой. Не потому, что он не нуждался в помощи, а потому, что всё, что ему было нужно, Гуай Шао уже принёс, расставил, пододвинул, налил и проверил трижды. Гуай Шао, видимо, подумал то же самое, потому что улыбнулся — счастливо, облегчённо, и в этой улыбке вдруг исчезла вся его наигранная серьёзность, и остался просто мальчишка, который рад, что может о ком-то заботиться. — Тогда ложись, — сказал Гуай Шао, поднимаясь. — Я сейчас уберу всё, и будем спать. Он начал собирать миски, двигаясь по комнате с той же энергией, с какой влетел в неё час назад. Но теперь его движения были мягче, спокойнее — буря улеглась, оставив после себя только тихую, тёплую заботу, которая заполняла комнату лучше всякого отвара. Гуан Фэн смотрел, как Гуай Шао складывает посуду на поднос, как поправляет бинты в своей сумке, как задувает лишние лампы, оставляя только одну, ту, что стояла ближе к выходу. В полумраке его фигура казалась почти прозрачной. — Гуай Шао, — позвал он, когда юноша уже взялся за дверную ручку, чтобы вынести поднос. — М? — Спасибо. Гуай Шао обернулся. В свете одинокой лампы его лицо было наполовину в тени, но Гуан Фэн видел — он улыбается. Спокойно, тепло, без той суетливости, которая была днём. Потом вышел и скрылся за дверью.