Последний Гвоздь

***

Лив

Утро после первой ночи с зеркалом выдалось на удивление тихим. Путник — я узнала, что его звали Торир, сын кузнеца из восточных земель — всё ещё спал. Локи сказал, что подсыпал ему в эль немного успокоительного. Я подняла бровь. Он развёл руками: «Всего лишь ромашка! И капля мёда. И, возможно, микроскопическая частица магии сна. Ему нужно отдохнуть, ты же видела его лицо». Я не стала спорить. Лицо у Торира и правда было такое, будто он неделю не спал, а если и спал, то в компании собственного трупа. Зеркало мы заперли в старом сундуке в нашей комнате. Локи начертил на крышке руну — не асгардскую, а какую-то свою, изобретённую. «Охранка», — сказал он коротко. Я не спрашивала, что именно она охраняет: нас от зеркала или зеркало от нас. Иногда с Локи лучше не уточнять. К полудню распогодилось. Снег перестал, и в «Последний Гвоздь» потянулись гости. Первым пришёл старый бард. Он представился Эгилем — певец, сказитель, собиратель историй. Маленький, сухонький, с седыми волосами, забранными в хвост, и живыми, чересчур умными глазами на морщинистом лице. Одет был бедно, но чисто, а на поясе нёс маленькую арфу в потёртом кожаном чехле. От него пахло дорожной пылью, старыми книгами и чем-то ещё — тем, что я научилась распознавать за годы жизни с Локи. Любопытством. — «Последний Гвоздь»! — провозгласил он с порога так, будто объявлял выход короля. — Я искал это место три недели! Мне говорили, что здесь держат трактир странные люди. Очень странные. И очень старые. — Старые? — переспросил Локи, появляясь из кухни с полотенцем через плечо. — Сколько тебе лет, добрый человек? — Шестьдесят два. — А мне, — Локи сделал паузу, и я уже мысленно закатила глаза, — тридцать семь. Прекрасно выгляжу для своих лет, не находишь? Эгиль расхохотался. Он смеялся заразительно, от души, и я невольно улыбнулась. Локи тут же поймал мой взгляд и подмигнул: «Видишь? Я ему нравлюсь. У нас будет отличная аудитория». Второй гостьей была женщина. Она вошла тихо, почти незаметно, и если бы не Мунин, который вдруг перелетел с балки на стойку и уставился на неё, я бы, может, и не обратила внимания сразу. Высокая, худая, закутанная в тёмный плащ с капюшоном. Когда она откинула капюшон, я увидела бледное лицо с резкими чертами, тёмные волосы, стянутые в тугой узел, и глаза — тёмно-серые, почти чёрные, с каким-то внутренним огнём, который она явно пыталась скрыть. На шее у неё висел амулет — маленький серебряный крут с руной, которую я узнала. Беркана. Руна исцеления. Но перевёрнутая. Перевёрнутая беркана означала сокрытие, тайну, что-то, что нельзя показывать миру. — Мне нужна комната, — сказала она низким, глуховатым голосом. — На несколько ночей. Я заплачу. — Конечно, — ответила я, не сводя глаз с амулета. — Откуда ты? — С Востока. — Что привело? — Ветер. Локи, который до этого молча наблюдал за ней, прислонившись к дверному косяку, вдруг улыбнулся — той самой улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего. — Ветер? — переспросил он. — Знаешь, я слышал много оправданий в своей жизни, но «ветер» — это что-то новенькое. Обычно говорят «дела», или «семья», или «я просто мимо проходил». А ветер — это поэтично. Ты, случайно, не бард? — Я целительница, — отрезала она. — И я устала с дороги. — Комната наверху, вторая дверь налево, — сказала я. — Ужин через час. Она кивнула и поднялась по лестнице. Мы с Локи переглянулись. — Беркана перевёрнутая, — сказал он тихо. — Заметил. — Она скрывает что-то. Или от кого-то бежит. — Все, кто приходят в «Последний Гвоздь», либо скрывают, либо бегут. Либо и то и другое. — Он помолчал. — Кроме нас, конечно. Мы — образец стабильности. Я фыркнула. Мунин каркнул. Это был его способ смеяться. Вечером мы собрались у камина. Торир проснулся, выпил бульона и теперь сидел в углу, закутавшись в плед. Выглядел он уже лучше — по крайней мере, перестал шарахаться от собственной тени. Целительница (она назвалась Сигрюн, но я не была уверена, настоящее ли это имя) сидела у окна и молча смотрела на снег. А Эгиль, разумеется, занял место у самого огня, настроил свою арфу и потребовал эля. — За историю! — провозгласил он, поднимая кружку. — Я плачу песнями. Это честная сделка. — Песнями не заплатишь за постой, — заметила я. — За постой я заплачу монетой. А песнями — за ваше внимание. И, возможно, за добавку ужина. Локи рассмеялся и сел рядом со мной на скамью. Его бедро коснулось моего, и он не отодвинулся. Я тоже. Эгиль запел. У него был хороший голос — старый, треснутый, как пергамент, но живой. Он пел о богах и героях, о конце миров и о любви, которая пережила Рагнарёк. Я слушала и чувствовала, как Локи рядом со мной постепенно затихает, перестаёт ёрзать, перестаёт улыбаться. Он смотрел на огонь, и в его глазах плясали отблески пламени. А потом Эгиль запел о норнах. — «Три сестры у колодца, три судьбы в одной нити. Один отдал глаз, но не увидел конца. А когда боги пали, сёстры не умерли — они спрятались в тенях нового мира и всё ещё прядут. Всё ещё смотрят. Всё ещё знают». Локи напрягся. Я почувствовала это мгновенно — как натянулась струна внутри него. Я положила ладонь на его колено под столом и тихо сжала. Он не ответил. — Красивая легенда, — сказала я вслух. — Но это всего лишь легенда. — Все легенды — это всего лишь легенды, — согласился Эгиль. — Пока не становятся правдой. — Он улыбнулся и залпом допил эль. — Но не бойтесь. Я старый дурак. Что я знаю о богах и норнах? Я просто пою песни. — Вот именно, — отрезала я и встала. — Время спать. Завтра всем рано вставать. Локи посмотрел на меня снизу вверх. В его глазах было что-то, чего я не видела давно. Страх. Настоящий, глубокий страх, запрятанный глубоко, но не настолько, чтобы я не заметила. — Идём, — сказала я ему. Он кивнул и поднялся. Ночью я проснулась от того, что его половина кровати была пуста. Я села и огляделась. Лунный свет падал из окна, рисуя на полу белые квадраты. Локи сидел на полу спиной ко мне, скрестив ноги, и смотрел в зеркало. Наше зеркало. То самое, из сундука. — Локи, — позвала я. Он не ответил. Его плечи были напряжены, руки сжимали колени, а спина — прямая, как натянутая тетива. Я встала и подошла. — Что ты делаешь? — Оно говорит со мной, — сказал он тихо, не оборачиваясь. — Моим голосом. Но это не я. Я заглянула в зеркало через его плечо. Там, в тёмном стекле, отражался Локи. Но не тот, что сидел передо мной. У этого отражения была другая улыбка — холодная, безжалостная. И в руке он держал нож. А за его спиной, в отражении, лежала я. Спала. И не знала. — Оно показывает мне то, чего я боюсь больше всего, — сказал Локи. — Себя. — Это ложь, — сказала я твёрдо. — Конечно, ложь. Я бог лжи. Я знаю, как пахнет ложь. — Он наконец повернулся ко мне. Его глаза были сухими, но в них стояло что-то страшное. — Но я также знаю, кто я. И что я сделал. И на что способен. А вдруг... вдруг это не ложь? Вдруг это пророчество? — Ты сам сказал: норны мертвы. — А если нет? Если старый дурак прав? Если они всё ещё прядут? — Он сжал кулаки. — Я не могу перестать думать об этом. Я вижу знаки везде. Торир с зеркалом. Эта целительница с перевёрнутой руной. Птица, которая врезалась в окно утром. Всё это — звенья одной цепи. Всё ведёт к одному: я предам тебя. Так было всегда. Такова моя природа. — Твоя природа, — я опустилась на колени перед ним и взяла его лицо в ладони, — это просыпаться раньше меня и оставлять вереск на подушке. Это готовить оладьи и спорить с тестом. Это смешить гостей и пугать рыбаков. Это держать меня за руку, когда мне страшно, и подставлять спину, когда нам угрожают. Ты — это то, что ты делаешь. А то, что ты делаешь, — это любишь меня. Всё. Он смотрел на меня молча. Его зелёные глаза были влажными — не от слёз, нет. От чего-то большего. От того, что бывает, когда бог впервые за тысячу лет понимает, что его видят. Настоящего. — Тогда докажи, — сказала я тихо. — Не словами. Докажи, что ты — не он. И он доказал. Он положил ладони на мои бёдра и потянул меня вверх — медленно, давая время отказаться, передумать, остановиться. Но я не хотела останавливаться. Я хотела, чтобы он знал: я не боюсь его. Никогда не боялась. Даже сейчас, когда его глаза в лунном свете казались змеиными, а пальцы на моей коже были чуть холоднее обычного. Даже когда он уложил меня на кровать и навис сверху — не давя, не требуя, просто закрывая собой от всего мира. А потом он скользнул вниз. Его губы прошлись по моему животу — едва касаясь, как будто он читал невидимые руны на моей коже. Дыхание было тёплым, неровным. Он не спешил. Локи вообще никогда не спешил, когда дело касалось меня. Он мог доводить до исступления часами — и знал это, и наслаждался этим, и каждый раз смотрел снизу вверх с той самой ухмылкой, которая говорила: «Ты хочешь быстрее? А я не хочу». — Иди ко мне, — прошептал он, и его ладони сжали мои бёдра крепче. — Ближе. Ещё ближе. Он потянул меня на себя, укладывая так, чтобы я оказалась над ним — не просто сверху, а именно там, где он хотел меня видеть. Его дыхание стало горячим между моих бёдер, и я на мгновение замерла. — Локи... — Доверься мне, — сказал он. — Просто доверься. И я опустилась. Его язык был медленным, мучительно медленным. Он знал меня лучше, чем карту звёздного неба, лучше, чем руны, лучше, чем самого себя. Он знал, где нужно надавить, где — отступить, где — замереть на грани, чтобы я сама подалась вперёд, теряя контроль. Он не отпускал мои бёдра, удерживая меня на месте, когда я пыталась двигаться быстрее. Он хотел, чтобы я чувствовала каждое мгновение. Каждое движение его языка, каждое прикосновение его губ. Он не брал — он отдавал. Не требовал — доказывал. Я запрокинула голову, чувствуя, как по телу разливается жар. Мои пальцы вцепились в его волосы — эти красные, как закат, пряди, которые я так любила перебирать по утрам. Он застонал — низко, гортанно, и вибрация прошла сквозь меня, заставляя всхлипнуть. — Вот так, — выдохнул он, отрываясь на секунду. — Я хочу слышать тебя. Только тебя. Всегда только тебя. Его голос был хриплым, сломанным, полным такого неприкрытого обожания, что у меня защипало в глазах. Это был не бог. Это был мужчина, который боялся потерять жену. Который смотрел в бездну и видел там себя — и теперь, здесь, между моих бёдер, доказывал бездне, что она ошибается. Он вернулся к своему занятию, и теперь его движения стали глубже, настойчивее. Он чувствовал, что я близко — он всегда чувствовал, всегда знал. Его пальцы сжались на моей талии, направляя, помогая, и через несколько мгновений мир взорвался — белым, золотым, алым. Я вскрикнула, и он поймал мой крик губами, не давая уйти, не давая отстраниться, продлевая удовольствие, пока я не обессилела в его руках. Он опустил меня на кровать — осторожно, как хрупкую вещь. Убрал волосы с моего лица. Поцеловал в лоб. — Я — твой, — сказал он тихо. — Не зеркала. Не пророчества. Не норн. Твой. Поняла? Я кивнула, ещё не в силах говорить. Он лёг рядом, притянул меня к себе, укрыл одеялом. Его сердце билось быстро-быстро, и я слушала этот стук, пока мой собственный пульс не замедлился. — Знаешь, — пробормотала я в его грудь, — если ты так доказываешь каждый раз, когда видишь страшный сон, то я, пожалуй, не против, чтобы тебе снились кошмары почаще. Он тихо рассмеялся, и этот смех был уже не ломаным, а настоящим. Тёплым. — Договорились, — сказал он. — Буду смотреть в зеркало каждую ночь. — Только попробуй. — Уже попробовал. Не понравилось. Я улыбнулась в темноте. За окном падал снег. В трактире было тихо. И где-то в сундуке, под руной, придуманной Локи, лежало зеркало, которое показало ему худшее из возможных отражений. Но здесь и сейчас, в нашей постели, не было ни отражений, ни теней, ни пророчеств. Были только мы.