Последний Гвоздь

На четвёртый день Торир всё ещё был с нами. Я настояла. Не потому, что он мне нравился — хотя парень был безобидный, просто невезучий, — а потому, что его тень вела себя странно. Она то плелась за ним, как положено, то вдруг замирала на месте, когда он отходил, а потом, с опозданием в пару секунд, догоняла. Локи сказал, что это «остаточный эффект», но я видела, как он хмурится, когда думает, что никто не смотрит. Он не знал, что с этим делать. И это его бесило. Торир, надо отдать ему должное, не ныл. Он вызвался помогать по хозяйству: колол дрова, таскал воду, чистил камин. Я подозревала, что он просто боится оставаться один. С его тенью — и с его мыслями. — Пусть живёт, — сказал Локи утром. — Будет у нас трактирный мальчик. — Ему двадцать восемь, — заметила я. — Значит, трактирный мужчина. Звучит хуже, согласен. Но работу он делает. А я пока подумаю, как отцепить от него остатки хельей магии. Если она вообще отцепляется. — Ты не уверен? — Я ни в чём не уверен с тех пор, как создал этот мир, — он криво усмехнулся. — Раньше было проще. Тогда у меня был план. Теперь у меня есть трактир, жена, ворон и гость с бракованной тенью. Я не жалуюсь, — добавил он быстро, увидев мой взгляд. — Просто констатирую факт. Я не стала развивать тему. Локи был в том настроении, когда слова только мешают. Вместо этого я налила ему эля и пошла искать Сигрюн.

***

Целительницу я нашла на заднем дворе. Она сидела на старом пне и смотрела на лес. Снег искрился под утренним солнцем, ветер был тихим — редкое явление для нашего побережья. Сигрюн сидела без плаща, и я впервые увидела её руки: тонкие, бледные, с длинными пальцами, унизанными серебряными кольцами. На каждом кольце была руна. Альгиз. Турисаз. И ещё одна, которую я не смогла разобрать. — Ты следишь за мной, — сказала она, не оборачиваясь. — Я слежу за всеми, кто приходит в мой трактир. — Это не трактир. Это перекрёсток. — Она повернулась ко мне. — Разве ты не знала? Трактиры на перекрёстках миров — это всегда ловушки. Или убежища. Или и то и другое. — «Последний Гвоздь» — это просто место, где можно выпить эля и не замёрзнуть. — Конечно. Поэтому вы с мужем прячете в сундуке зеркало богини смерти, а ваш ворон понимает человеческую речь. Я села на соседний чурбан для колки дров. — Расскажи мне об амулете. Она помолчала. Потом сняла серебряный круг с шеи и протянула мне. Амулет был тёплым и слегка вибрировал — едва заметно, как будто внутри билось крошечное сердце. — Я была целительницей в деревне у Чёрных Гор. Это неделя пути на восток. Там странные места. Старые. Люди говорят, что под горами спят те, кто не умер в Рагнарёк. Я не верила. Я вообще мало во что верила — только в травы, кости и иглы. — Что случилось? — Ко мне принесли мужчину. Охотника. Он наткнулся на что-то в пещере — на осколок, стеклянный, острый, светящийся. Поранил руку. Рана была пустяковой, но он угасал. Я сделала всё, что могла. Он умер у меня на руках. А когда я очнулась — моя тень лежала отдельно от меня, а в амулете, который я ношу с детства, поселился его голос. — Она сжала пальцы. — Я бежала. Я думала, что если уйти далеко, голос затихнет. Но он становится только громче. Я перевернула амулет. Беркана. Перевёрнутая. Сокрытие. — Ты пытаешься запереть душу внутри? — Да. Но это не помогает. Ему нужно освобождение. А я не знаю как. Я не умею убивать души. — Придётся научиться, — сказала я. — Или найти того, кто умеет. Она посмотрела на меня долгим взглядом. — Ты знаешь такого человека? — Я знаю бога. Но он сейчас немного занят. Ревнует. Сигрюн моргнула. Я вздохнула. — Долгая история. Ревность, как выяснилось, уже стояла на пороге.

***

Когда я вернулась в трактир, в общем зале царила странная тишина. Локи стоял у стойки и протирал кружку, но его глаза были прикованы к высокому мужчине, который только что вошёл и теперь отряхивал снег с плаща. Я узнала его сразу. Хакон. Он почти не изменился. Та же широкая грудь, те же русые волосы, тронутые сединой на висках. Тот же шрам через бровь — память о битве, в которой мы сражались плечом к плечу до того, как я встретила Локи. Я замерла. — Лив! — Он расплылся в улыбке и шагнул ко мне, раскрывая объятия. — Я думал, ты погибла! Когда всё закончилось, никто не знал, куда ты делась. Ты исчезла, как тень на рассвете! Я шагнула в его объятия. Он пах дорожной пылью, хвоей и чем-то ещё — сладковатым, как сухие цветы. Как старая ткань, долго лежавшая в сундуке. — Как ты... — я отстранилась. — Прошло восемьдесят лет, Хакон. Ты должен был... — Умереть? — Он усмехнулся горько. — Должен был. Но откат магии в конце войны... ты же помнишь. Когда вы с Ним переписывали реальность, нас накрыло волной. Некоторых убило. Некоторых изменило. — Он развёл руками. — Я живу дольше, чем положено. Старею медленнее. Иногда мне кажется, что это проклятие, а не дар. Я смотрела на него. Шрам через бровь — тот самый. Морщины в уголках глаз — глубже, но это объяснимо. Он выглядел на пятьдесят. И всё же что-то было не так. Что-то ускользало. — Ты надолго? — спросила я. — На пару дней, если приютите. Я иду на север, к перевалу. Ищу проводника. И... — Он помолчал. — Я искал тебя. Столько лет искал. А ты здесь. Подаёшь эль. — Мне нравится подавать эль. — А мне нравится, когда ей нравится, — раздался голос Локи. Он подошёл ближе, и я почувствовала жар его тела за своей спиной. — Добро пожаловать в «Последний Гвоздь», путник. Комнаты наверху, ужин в семь, а рассказы о старых битвах — только после того, как я лично проверю, не врёшь ли ты хотя бы в половине из них. Хакон выдержал его взгляд. Не отвёл. — Так это и есть тот самый муж. Бог. Трикстер. Тот, кто переписал реальность. — Я также неплохо готовлю оладьи. И очень не люблю, когда кто-то обнимает мою жену так, будто они когда-то были больше, чем соратниками. — Локи, — сказала я. — Лив, — ответил он. Его глаза не отрывались от Хакона. В них мелькнуло что-то — не просто ревность. Вопрос. — Комнаты наверху, — сказала я. — Вторая дверь направо. Ужин через два часа. Хакон кивнул и подхватил мешок. Проходя мимо Локи, он задержался на мгновение. — Я не враг тебе, бог. Я просто старый друг. И я рад, что она нашла кого-то. Даже если этот кто-то — ты. Он поднялся по лестнице. Его шаги были тяжёлыми, но в них было что-то ещё — слишком ровный ритм. Локи смотрел ему вслед, и его улыбка медленно гасла. — Что? — спросила я. — Его тень, — сказал он тихо. — Она движется на полсекунды позже, чем он сам. Я обернулась к лестнице. Хакон уже скрылся. — Следи за ним, — сказал Локи. — И держи нож при себе. — Я всегда держу нож. — Я знаю. Поэтому и люблю тебя.

***

К вечеру обстановка немного разрядилась. Или мне так казалось. За ужином Эгиль наконец дорвался до Локи. — Я собираю саги, — сказал он, придвигаясь ближе. — О богах, о героях, о конце старого мира. Но главное — о новом. О тех, кто выжил. О тех, кто создал всё это. Ты — последний бог. Твоя история должна быть записана. — Я не последний бог, — сказал Локи. — Прости? — Ничего. — Он покачал головой. — Что ты хочешь знать? — Всё. Как ты создал этот мир? Почему выбрал именно это место? Почему остался с ней, вместо того чтобы править? И, главное... — Эгиль подался вперёд, — чем всё закончится? Локи поставил кружку. Звук был тихим, но финальным. — Наша история не закончится. Мы не персонажи твоей саги. Мы живые. И мы будем жить так долго, как захотим. — Но все истории заканчиваются. — Не эта. — Локи встал. — Извини, бард. Мне нужно проветрить голову. Он вышел. Я смотрела ему вслед, и где-то внутри меня звенел тревожный колокольчик.

***

Ночью всё взорвалось. Хакон, выпив лишнего, стал слишком разговорчивым. Он вспоминал наши старые битвы — как мы удерживали восточный форт, как он прикрывал мне спину, как однажды, в ночь перед штурмом, мы сидели у костра и говорили до рассвета. Его взгляд, его улыбка, его манера наклоняться ко мне чуть ближе — всё это кричало громче слов. Локи стоял у камина и молча смотрел. Когда Хакон в очередной раз коснулся моего плеча, Локи отлепился от камина. — Лив, можно тебя на минутку? На кухне. — Я занята. — Это срочно. Тесто убегает. — Ты не ставил тесто. — Значит, оно убежало самовольно. Очень самостоятельное нынче тесто. Я извинилась перед Хаконом и пошла за Локи. В кухне он развернулся ко мне. Его глаза горели. — Кто он? — Старый друг. Соратник. — Он смотрит на тебя так, будто ты всё ещё его. — Он смотрит на меня как на женщину, которую не видел много лет. Это ностальгия. Ничего больше. — Я знаю, как выглядит желание, — Локи шагнул ближе. — Я бог. Я видел его во всех мирах. И он хочет тебя до сих пор. Но, Лив... — его голос дрогнул. — Я видел себя с ножом. В зеркале. И я не могу перестать думать: а что, если он — часть пророчества? Что, если всё это не случайно? Я взяла его лицо в ладони. — Послушай меня. Я не уйду к нему. Я не уйду ни к кому. Я выбрала тебя много лет назад. И я выбираю тебя каждый день. Это не пророчество. Это мой выбор. Понял? Он закрыл глаза и прижался лбом к моему лбу. — Тогда докажи. Я улыбнулась. — Ты украл мою фразу. — Я бог обмана. Я краду всё, что плохо лежит. И я взяла его за руку и повела наверх. На этот раз он не был медленным. Он прижал меня к двери, как только она закрылась, и его губы впились в мои — жёстко, требовательно, с отчаянием, которое я чувствовала каждой клеткой. Его пальцы сжимали мои бёдра, вжимали в дерево, и я отвечала тем же — тянула его за волосы, кусала его губы, давая понять: я здесь. Я твоя. Я никуда не уйду. — Ты моя, — выдохнул он, отрываясь от моих губ и прокладывая дорожку поцелуев по шее. — Скажи это. — Я твоя. — Ещё. — Твоя, Локи. Всегда была твоей. Он застонал и подхватил меня на руки. Я обвила его ногами, и он понёс меня к кровати — но не бросил, а уложил осторожно. Его глаза горели в темноте, и в них было всё: страх, желание, любовь, ревность, мольба. Он раздел меня медленно, несмотря на спешку. Его пальцы скользили по моей коже, и каждое прикосновение было пропитано собственничеством — но не грубым, а почти священным. Как будто он прикасался к алтарю. — Я никому тебя не отдам, — говорил он между поцелуями. — Ни людям, ни богам, ни пророчествам. Ты — единственное, что принадлежит мне по-настоящему. И я принадлежу тебе. Весь. Навсегда. Он вошёл в меня, и я выгнулась навстречу. Он двигался глубоко, размеренно, и каждый толчок был как клятва. Он шептал моё имя снова и снова — не «золотко», а «Лив», моё настоящее имя, которое он произносил так, будто оно было молитвой. И в эти минуты он был не богом. Он был просто мужчиной, который боялся потерять женщину, которую любил больше всех миров, вместе взятых. Когда я достигла пика, он поймал мой крик губами и следом рухнул сам, уткнувшись лицом в изгиб моей шеи. Его сердце колотилось как бешеное, и моё — тоже. Мы лежали, сплетённые, как два дерева, которые проросли друг в друга корнями. — Моя, — прошептал он. — Твоя, — ответила я. И тишина накрыла нас, как одеяло.

***

Мне снился пепел. Я шла по мёртвому Асгарду. Золотые чертоги лежали в руинах, и ветер носил серый прах над разбитыми колоннами. Небо было цвета запёкшейся крови. И тишина. А потом голос: — Ты думала, мы умерли? Женский. Низкий. Знакомый до дрожи. — Мы просто ждали. Ждали, пока ты расслабишься. Пока он расслабится. Пока вы начнёте верить, что заслужили покой. Я обернулась. На краю обрыва стояла фигура в тёмном плаще. Снег падал на её плечи. Фигура повернулась — медленно, неумолимо. И я увидела своё лицо. Мёртвое. С пустыми глазницами. С улыбкой, которая не имела ничего общего с жизнью. — Ты — это я, — сказала она. — А я — это то, чем ты станешь. Очень скоро. Я проснулась с криком. Локи был рядом мгновенно. Его руки обхватили меня, его голос шептал что-то успокаивающее. — Что? Что ты видела? Я покачала головой. — Ничего. Просто кошмар. Он не поверил. Но не стал давить. Просто обнял меня крепче и лежал так, пока не рассвело.

***

А в комнате под крышей, двумя дверями дальше, Хакон стоял у окна. Он не спал. Он вообще не спал с тех пор, как переступил порог «Последнего Гвоздя». Тело, которое он носил, давно не требовало отдыха. Настоящий Хакон умер тридцать лет назад в ледяной пещере под Чёрными Горами, и то, что пришло в трактир, не было человеком. Оно не было даже тенью. Оно было посланием. Хакон — или то, что носило его лицо, — смотрел в тёмное окно. Снег падал снаружи, и в стекле отражалась комната: кровать, стол, свеча. И его лицо. Отражение улыбнулось. Настоящий Хакон не улыбался. — Она видит сны, — прошептало отражение. — Первая печать сломана. Человек у окна кивнул. — Что дальше? — Жди. Следи. И помни: ты всего лишь голос. Тело принадлежит нам. Скоро мы позовём его обратно. Отражение моргнуло и снова стало просто отражением. Человек по имени Хакон лёг в постель, закрыл глаза и замер — неподвижный, как труп. Потому что он и был трупом. Просто пока никто не заметил.