Последний Гвоздь

Я проснулась с чужим именем на губах. Хакон. Нет — не Хакон. То, что носило его лицо. За окном серел рассвет. Локи спал рядом — впервые за несколько ночей по-настоящему крепко, раскинувшись на подушке, и его красные волосы разметались по льняной наволочке, как языки застывшего пламени. Я смотрела на него и думала о том, что больше не могу молчать. Сны, тени, зеркало, бард с его проклятым пророчеством, целительница с душой в амулете — всё это складывалось в картинку, и картинка мне не нравилась. — Ты слишком громко думаешь, — пробормотал Локи, не открывая глаз. — Я слышу сквозь сон. Это раздражает. — Ты бог. Привыкнешь. — Я бог, который хочет спать. — Он приоткрыл один глаз — зелёный, с золотой искрой. — Но раз ты уже проснулась и сверлишь взглядом потолок, говори. Что случилось? Я села, подтянув одеяло к груди. В комнате было холодно — за ночь огонь в камине погас. — Мне снятся сны. Уже несколько дней. Один и тот же сон. Асгард в руинах. И я — мёртвая. Стою на краю обрыва и говорю с собой. Локи сел рядом. Сон слетел с него мгновенно. — Что она говорит? — Что печатей семь. Что они ломаются. И когда сломается последняя — Он проснётся. — Я посмотрела на него. — Я не знаю, кто «Он». Но я знаю, что первая печать — это зеркало. Зеркало Хель. И оно уже здесь. Локи помолчал. Потом взял мою руку и переплёл свои пальцы с моими. — Ты должна была рассказать мне раньше, — сказал он тихо. — Ты мучился из-за зеркала. Я не хотела добавлять. — Я мучился из-за того, что боялся потерять тебя. А ты молчала о том, что тебе снится твой собственный труп. — Он покачал головой. — Знаешь, Золотко, иногда твоя забота обо мне переходит в откровенную глупость. — Спасибо за поддержку. — Всегда пожалуйста. — Он поцеловал мои пальцы. — Теперь рассказывай всё. Подробно. Я рассказала. Про пепел под ногами, про небо цвета запёкшейся крови, про голос — мой собственный, но мёртвый. Про «первая печать сломана». Локи слушал молча, и его лицо становилось всё более жёстким. — Семь печатей, — повторил он задумчиво. — Старая магия. Очень старая. Её использовали ещё до Асгарда, до того, как Один пришёл к власти. Печати запирают что-то. Или кого-то. И ломаются они по очереди, когда... — Он осёкся. — Когда что? — Когда рядом с ними оказывается кто-то, кто может их сломать. — Его глаза сузились. — Кто-то принёс зеркало. Кто-то принёс тень. Кто-то принёс голос в амулете. Это не случайные гости, Лив. Это коллекция. — Коллекция? — Да. — Он встал и начал одеваться. — Кто-то собирает печати в нашем трактире. И этот кто-то, я уверен, спит в комнате под крышей.

***

Мы собрали всех в общем зале. Торир сидел на скамье у окна, сжимая кружку с элем. Выглядел он лучше, чем в первые дни, но всё ещё нервно косился на собственную тень. Сигрюн стояла у стены, скрестив руки на груди, и её тёмные глаза перебегали с меня на Локи и обратно. Эгиль, которого мы тоже позвали, пристроился у камина с неизменной арфой на коленях. Вид у него был встревоженный — он явно не понимал, зачем его позвали на «семейный совет», как он выразился. Хакон спустился последним. Он двигался тяжело, по-стариковски, хотя выглядел на пятьдесят. Сел в дальнем углу, и его тень упала на стену за его спиной — обычная тень, человеческая. Но я уже знала, что смотреть надо не на неё. — У нас в трактире завелась проблема, — сказала я, когда все расселись. — Даже несколько проблем. И я хочу разобраться с ними раз и навсегда. — Какие проблемы? — спросил Торир. — Тени, — ответил Локи. Он стоял у камина, и пламя за его спиной делало его красные волосы похожими на живой огонь. — У каждого из вас что-то не так с тенью. У тебя, — он кивнул Ториру, — она отстаёт. У тебя, — кивнул Сигрюн, — она иногда лежит отдельно. А у тебя, — он повернулся к Хакону, — она движется несинхронно. И это только то, что я заметил за два дня. Хакон поднял бровь. — Я не понимаю, о чём ты. — Сейчас поймёшь. — Локи щёлкнул пальцами. В зале стало темнее. Свечи не погасли, но их свет потускнел, а тени на стенах стали резче, гуще, как будто их навели тушью. Я почувствовала знакомый холодок магии — старой, асгардской, той, которую Локи использовал очень редко и только когда был по-настоящему зол. — Тень — это не просто отсутствие света, — сказал он. — Тень — это отпечаток души. Она знает то, что знаешь ты. Она помнит то, что помнишь ты. И она не умеет лгать. Он повернулся к Ториру. — Твоя тень. Подойди. Тень Торира на стене дрогнула и — отделилась. Она сделала шаг вперёд, хотя сам Торир сидел неподвижно. По залу пронёсся вздох — Эгиль выронил арфу, Сигрюн прижала руку к амулету. — Что ты видела в зеркале? — спросил Локи у тени. Тень Торира задрожала. Её контуры поплыли, и на стене проступило изображение: тёмное стекло, женское лицо, улыбка без тепла. И голос — тихий, шёпотом, но его услышали все: «Я видела Её. Она смотрела на меня. Она назвала меня первой». — Первая печать, — прошептала я. Локи кивнул и повернулся к Сигрюн. — Твоя очередь. Тень Сигрюн отделилась от стены и встала рядом с ней. Её силуэт был женским, но внутри него мерцало что-то ещё — второй силуэт, мужской, скорченный, запертый. — Что ты носишь в амулете? — спросил Локи. Голос души был громче, чем у тени Торира. Он наполнил зал, заставил свечи мигнуть: «Я был охотником. Я нашёл осколок в пещере под Чёрными Горами. Их там сотни. Они поют. Я умер, но не ушёл. Она держит меня. Отпустите». Сигрюн всхлипнула и сжала амулет. Локи бросил на неё короткий взгляд — не злой, скорее понимающий. — Третья печать, — сказал он. — Голос. Теперь все смотрели на Хакона. Он сидел неподвижно, и его лицо было маской спокойствия. Но его тень на стене вела себя странно. Она не дрожала, как у Торира, и не двоилась, как у Сигрюн. Она просто... стояла. Отдельно от него. Как будто ждала. — А теперь ты, — сказал Локи. — Тень Хакона. Подойди. Тень не двинулась. — Я сказал — подойди. Тень осталась на месте. Локи нахмурился и шагнул ближе. Он поднял руку, и магия вокруг него стала видимой — золотые нити, бегущие от пальцев к стене. Тень дрогнула, но не сделала ни шагу. — Она пуста, — сказал Локи. В его голосе не было торжества. Только холод. — У этого человека нет души. Его тень — просто пятно. Там ничего нет. В зале повисла тишина. Хакон медленно поднялся со своего места. — Это... какое-то недоразумение, — сказал он. Его голос звучал как голос живого человека. Но я уже слышала разницу. Слишком ровный. Слишком спокойный. Без биения сердца в каждом слове. — Сядь, — сказала я. Он посмотрел на меня, и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то — узнавание, насмешка, что-то древнее и чужое. — Ты всегда была умной, Лив. Жаль, что ты не заметила раньше. Он повернулся и пошёл к лестнице. Я сделала шаг за ним, но Локи схватил меня за руку. — Не сейчас, — сказал он тихо. — Мы не готовы. Если это то, что я думаю, то бой с ним разрушит трактир и убьёт всех, кто здесь. Нужно понять, что ему нужно. Я вырвала руку, но остановилась. Локи был прав. Я ненавидела, когда он был прав. — Тогда узнаем, — сказала я сквозь зубы.

***

Ритуал для Сигрюн мы провели тем же вечером. Локи начертил на полу общего зала круг из рун — старых, ещё асгардских, которые он помнил с тех времён, когда Один был жив, а сам Локи ещё не решил, на чьей он стороне. Сигрюн стояла в центре круга и держала амулет в сложенных ладонях. Её тень лежала на полу вокруг неё, и внутри тени бился второй силуэт — душа, запертая в серебре. — Когда я начну, — сказал Локи, — ты должна открыть амулет. Физически. Разломай его, если нужно. Душа выйдет, и я проведу её через круг. Дальше она сама найдёт дорогу. — А если не найдёт? — спросила Сигрюн. — Найдёт. Души всегда знают, куда идти. Проблема в том, что иногда они не хотят уходить. Но эта хочет. Я слышу. Он начал читать заклинание. Слова были древними, гортанными, и от них воздух в зале стал плотным, как вода. Я стояла у стены рядом с Ториром и Эгилем. Торир сжимал кружку — свою вечную кружку, с которой не расставался, — а Эгиль, забыв про арфу, смотрел на ритуал с жадным любопытством сказителя. Амулет в руках Сигрюн начал светиться. Серебро плавилось, стекало каплями на пол, и внутри круга поднимался туман — серый, пахнущий озоном и старой землёй. Из тумана проступила фигура. Мужская. Высокая. С лицом, размытым, как отражение в мутной воде. — Говори, — приказал Локи. — У тебя есть один шанс. Душа открыла рот, и голос, который из неё вышел, был как скрежет камней: — Под Чёрными Горами... их сотни. Они спят, но не мертвы. Они ждут. У них есть проводник. Тот, кто носит чужое тело. Он ведёт их к пробуждению. Остановите его. Остановите... — Кого? — спросила я. — Кого остановить? — Того, кто в вашем доме. Туман рассеялся. Душа ушла — я почувствовала это кожей, как будто в зале на мгновение открылась дверь, а потом захлопнулась. Амулет на полу рассыпался серебряной пылью. Сигрюн пошатнулась, и Торир бросился её поддержать. — Тот, кто носит чужое тело, — повторила я. — Проводник. — Это он, — сказал Локи. — Хакон. Или то, что носит его лицо. Оно не просто шпионит. Оно ведёт сюда что-то из Чёрных Гор.

***

Когда все разошлись, Эгиль задержался в общем зале. Он сидел у камина и что-то писал в своём свитке. Я подошла к нему. — Можно взглянуть? Он вздрогнул, но свиток протянул. — Это ещё не закончено. Сага о Перерождении. Я хочу, чтобы она была... великой. Я пробежала глазами по строчкам. История любви Локи и Валькирии. Рождение нового мира. Битва, жертва, сотворение. Всё было красиво — у Эгиля определённо был талант. А потом я дошла до последнего абзаца. «И Локи предаст её. Ибо такова его природа. И кровь Валькирии станет последней жертвой, из которой вырастет новый Асгард». Я подняла глаза. — Откуда это? — Я... — Эгиль осёкся. — Я не знаю. Это пришло ко мне во сне. Я проснулся среди ночи и записал. Слово в слово. — Во сне. — Да. Мне приснилась женщина в тёмном плаще. Она стояла на пепле и говорила. И я записал всё, что она сказала. Я медленно свернула свиток. — Ты никому это не покажешь. И ты это не допишешь. Понял? — Но... — Понял? Эгиль сглотнул и кивнул. Я бросила свиток в камин. Пергамент вспыхнул, и пламя жадно сожрало строчки — все, кроме последней, которую я не успела прочитать. Или не захотела.

***

Поздно вечером мы с Локи сидели в нашей комнате и смотрели друг на друга. — Я устала, — сказала я. — От всего этого. От теней, от душ, от пророчеств, от Хакона, который не Хакон. Я хочу просто жить. Просто подавать эль. Просто спать по ночам без мёртвой себя в голове. — Я знаю, — сказал он. — Я тоже. — И что нам делать? — Разбираться, — он взял меня за руку. — Как всегда. Ты и я. Но сначала... Он не договорил. Его глаза вдруг стали отсутствующими, тело обмякло, и он рухнул на подушку. Я вскочила, но в тот же миг мир вокруг меня поплыл, и я провалилась в темноту. Мы стояли на пепле. Я и Локи. Вместе. В моём сне — в нашем сне. — Где мы? — спросил он, оглядываясь. — Это... — Асгард, — сказала я. — То, что от него осталось. Небо было цвета запёкшейся крови. Ветер носил серый прах. И впереди, на краю обрыва, стояла она — я, но мёртвая. С пустыми глазницами. С улыбкой, которой у меня никогда не было. — Вы наконец пришли, — сказала она. — Вдвоём. Так и должно быть. — Кто ты? — спросил Локи. Его голос был жёстким, но я слышала в нём страх. — Ты не Лив. — Я — то, чем она станет, если вы не остановите их. — Мёртвая я наклонила голову. — Печатей семь. Первая — зеркало. Ты уже видел его. Вторая — тень. Ты уже нашёл её. Третья — голос. Ты уже слышал его. Четвёртая — кровь старого друга. Она прольётся, когда проводник выполнит своё задание. Пятая — ложь. Шестая — пламя. Седьмая — любовь. — Любовь? — переспросила я. — Как любовь может быть печатью? — Самая сильная печать — та, которую ты боишься сломать. — Мёртвая я посмотрела на Локи. — Ты уже боишься, бог лжи. Ты боишься предать её. И этот страх откроет дверь. — Я не предам, — сказал Локи. — Посмотрим. Она подняла руку, и мир вокруг нас исчез. Мы проснулись одновременно. Стук сердца. Холодный пот. Рука в руке. — Семь печатей, — прошептала я. — Четвёртая — кровь старого друга. — Хакон, — сказал Локи. — Он здесь, чтобы пролить кровь. Но чью? Ответ пришёл сам собой, и мне стало холодно. — Мою.

***

А в комнате под крышей человек, который не был Хаконом, стоял у окна и смотрел на снег. Его отражение в стекле улыбалось. И тень его лежала на полу — отдельно, пустая, ждущая. — Три печати сломаны, — прошептал он. — Осталось четыре. И он улыбнулся.