Последний Гвоздь

Утро шестого дня началось с того, что Эйнар и Фрейдис разложили на столе карту. Она была старой — не пергамент даже, а выделанная кожа, с выжженными рунами по краям. На карте были обозначены места, которых я не знала, и места, которые знала слишком хорошо. Чёрные Горы. Побережье. Перекрёсток, на котором стоял «Последний Гвоздь». — Печати нельзя просто игнорировать, — сказал Эйнар. — Каждая сломанная печать приближает пробуждение. Но каждую можно закрыть — заменить. Вы уже знаете это. — Зеркало, — сказала я. — И голос. Они ещё здесь. — Да. Начнём с них. Я поднялась наверх и достала из сундука зеркало Хель. Руна Локи всё ещё горела на крышке — слабо, но держалась. Зеркало внутри было тёмным, и в его глубине что-то двигалось. Или мне казалось. — Ты уверена? — спросил Локи, когда я спустилась в зал. — Нет. Но мы сделаем это. Охотники объяснили ритуал. Чтобы закрыть первую печать, нужно заменить зеркало другим зеркалом — чистым, без магии, заряженным чем-то личным. Фрейдис сказала: «Это должна быть вещь, которую ты любишь. И которую готова отдать». Я знала, что отдать. В нашей комнате, на подоконнике, среди вереска и старых цветов из мёртвых миров, стояло маленькое серебряное зеркальце. Локи подарил мне его на нашу двадцатую годовщину. Двадцать лет — круглая дата, он тогда смеялся, что даже боги не живут в браке так долго без скандалов. Зеркальце было простым, но он сам выгравировал на ручке руну — гебо, дар, равный обмен. «Ты подарила мне мир, — сказал он тогда. — Я дарю тебе отражение. Смотри в него и помни: ты прекрасна». Я принесла зеркальце вниз. — Это сработает? — спросила я Фрейдис. Она взяла его в руки, осмотрела, кивнула. — Оно заряжено. Любовью. Это самое сильное, что можно отдать. Мы вышли на задний двор. Снег скрипел под ногами. Локи начертил круг — тот же, что для ритуала с душой Сигрюн, но с другими рунами. В центре круга положили зеркало Хель. Я встала напротив и держала в руках серебряное зеркальце. — Когда я начну, — сказал Локи, — ты должна смотреть в зеркало. В наше зеркало. И думать о том, что ты выбираешь. Не бойся. Я рядом. Он начал читать. Древние слова наполнили воздух, и я почувствовала, как магия течёт вокруг нас — золотая и холодная одновременно. Зеркало Хель на земле задрожало. Из него потянулись тёмные щупальца — как дым, как тени, как всё, чего я боялась. Я подняла серебряное зеркальце и посмотрела в него. Вместо своего отражения я увидела Локи. Не того, что стоял рядом, а другого — из прошлого. Того, кто впервые взял меня за руку на пепле старого мира. Того, кто сказал: «Я не обещаю тебе покой. Я обещаю тебе всё, что у меня есть». Того, кто оставлял вереск на моей подушке восемьдесят лет подряд. — Я выбираю, — сказала я. Тёмные щупальца дрогнули и начали втягиваться обратно. Зеркало Хель пошло трещинами — сначала одна, потом другая, потом целая паутина. Стекло осыпалось чёрной пылью. А серебряное зеркальце в моих руках вспыхнуло тёплым светом и погасло. Оно стало обычным. Просто зеркалом. Просто подарком. — Первая печать закрыта, — сказал Эйнар. Локи взял меня за руку. Его пальцы дрожали. — Ты отдала наше зеркало. — Я отдала отражение, — ответила я. — Настоящее осталось. Сигрюн подошла ко мне после ритуала. — Теперь моя очередь, да? — спросила она. — Ты не обязана. — Обязана. — Она посмотрела на свой пустой амулет, который всё ещё висел на шее — теперь просто украшение. — Я носила душу в серебре, потому что не могла отпустить её. Но я также носила кое-что ещё. Свою тайну. Мы сели у камина. Торир принёс ей эля. Эгиль отложил перо — впервые за долгое время он не записывал, а просто слушал. Охотники стояли у двери. Локи сел рядом со мной. — Я убила человека, — сказала Сигрюн. Голос её был ровным, но я видела, как побелели костяшки её пальцев. — Это было за год до того, как я стала целительницей. Я жила в другой деревне. У меня был муж. Он... бил меня. Долго. А однажды ночью я взяла нож и ударила его. Один раз. Он умер не сразу. Я смотрела, как он умирает, и ничего не делала. А потом убежала. Стала целительницей, потому что хотела искупить. Но искупления не бывает, если ты не скажешь правду. В зале было тихо. Потрескивал огонь. — Я никому не рассказывала, — продолжила она. — Думала, что если запру эту тайну внутри, как душу в амулете, то она умрёт. Но она не умерла. Она росла. И когда я взяла амулет с чужой душой, моя тайна стала сильнее. Теперь я хочу отпустить её. — Говори, — сказала я. — Мы слушаем. И она говорила. О муже, о ноже, о крови на полу. О том, как бежала через лес три дня без еды и воды. О том, как нашла старую целительницу, которая взяла её в ученицы. О том, как каждый день просыпалась и думала: «Я убийца. Я не имею права лечить». И о том, как продолжала лечить, потому что это было единственное, что она могла сделать. Когда она закончила, амулет на её груди треснул. Просто серебряный кругляш — не магический, не зачарованный. Но он треснул пополам и упал на пол. — Третья печать закрыта, — сказала Фрейдис. — Голос заменён правдой. Сигрюн закрыла лицо руками и заплакала. Я обняла её. Мы сидели так долго, пока огонь в камине не начал гаснуть.

***

Лже-Хакон напал той же ночью. Мы ждали этого. Локи оставил на его двери руну-сигнал, и когда магия дрогнула, мы оба проснулись мгновенно. Схватили оружие — я нож, он свою магию — и бросились вниз. В зале было темно, только угли в камине тлели багровым. Лже-Хакон стоял у стола, и в его руке был нож. А на полу, прижавшись спиной к стене, сидел Эгиль. Живой. Испуганный до полусмерти, но живой. — Четвёртая печать, — сказал Лже-Хакон, поворачиваясь к нам. — Кровь старого друга. Ты готова, валькирия? — Отойди от него, — сказала я. — Или что? Убьёшь меня? — он улыбнулся. — Это тело всё ещё принадлежит твоему другу. Настоящий Хакон где-то там, глубоко. Он слышит тебя. Он знает, что ты собираешься сделать. Я смотрела на лицо Хакона — шрам через бровь, русые волосы, глаза, которые когда-то смотрели на меня с теплотой, а теперь были пусты, как колодцы. — Я не буду тебя убивать, — сказала я. — Я буду с тобой прощаться. Улыбка сползла с его лица. — Что? — Ты сказал, что печати можно заменить. Кровь — другой кровью. Но я не буду проливать твою. Я пролью свою. Не в бою — в памяти. Я помню Хакона. Настоящего Хакона. Он прикрывал мне спину при осаде восточного форта. Он смеялся над моими шутками, даже когда они были несмешными. Он хотел открыть кузницу после войны. Он говорил, что мечи — это прекрасно, но он устал делать оружие и хочет делать плуги. Лже-Хакон замер. Что-то дрогнуло в его глазах — что-то человеческое, спрятанное глубоко под голосом Спящего. — Ты не можешь... — Я могу. — Я шагнула ближе. — Хакон, если ты меня слышишь — прости, что я не пришла раньше. Прости, что тебя взяли. Ты был хорошим другом. Ты заслужил покой. Тело Хакона задрожало. Нож выпал из его рук и зазвенел о каменный пол. Изо рта, из глаз, из-под ногтей потянулся чёрный дым — голос Спящего, изгоняемый прощением. Он кричал — не Хакон, а то, что сидело внутри, — высоким, скрежещущим криком, от которого закладывало уши. А потом тело обмякло и упало на колени. Я подхватила его, не дав удариться головой о пол. Лицо Хакона было спокойным. Мёртвым. Но спокойным. — Он ушёл, — прошептала я. — На этот раз по-настоящему. Локи опустился рядом со мной и закрыл ему глаза. — Четвёртая печать закрыта, — сказал он тихо.

***

Мы похоронили его на рассвете. За трактиром, под старой елью, где снег лежал мягко и тихо. Локи вырыл могилу магией — я не хотела, чтобы он тратил силы, но он сказал: «Я в долгу перед ним. Я ревновал, хотя он был уже мёртв. Это меньшее, что я могу сделать». Я положила на могилу камень — простой, серый, с вырезанной руной. Манназ. Человек. Память. Эгиль стоял рядом и молчал. Он не записывал. Не пел. Просто был. — Иди в дом, — сказала я ему. — Ты замёрзнешь. — Я хотел записать это, — ответил он. — Но не буду. Некоторые вещи не должны становиться сагами. Он ушёл. Мы с Локи остались вдвоём. — Ты в порядке? — спросил он. — Нет. Но буду. Он взял мою руку. Мы стояли над могилой, и снег падал на наши плечи.

***

Ночью, когда все уснули, мы наконец остались одни. Локи сидел на краю кровати, опустив голову. Он был бледен — ритуал, бой с голосом Спящего и похороны выпили его почти до дна. Но я знала, что дело не в усталости. Я села рядом. — О чём ты думаешь? — О том, что я создал этот мир поверх тюрьмы. Я не знал, но это неважно. Факт остаётся фактом: если бы не я, печати не ослабли бы. Спящий не проснулся бы. Ты не была бы в опасности. — Если бы не ты, — сказала я, — этого мира вообще не было бы. Ни трактира, ни гостей, ни меня. Ты подарил мне новую жизнь. То, что кто-то пытается её испортить, — не твоя вина. — А если я действительно знал? — он поднял на меня глаза. — То, что сказал голос... «Локи знал». Что, если это правда? Что, если я подсознательно выбрал это место, потому что Спящий звал меня? Я взяла его лицо в ладони. Тёплое. Живое. Моё. — Тогда ты всё равно не виноват. Потому что ты здесь. Со мной. Сражаешься. Защищаешь. Любишь. Это твой выбор. И я выбираю верить тебе. — Лив... — Ты боишься, что предашь меня. Ты смотришь в зеркала и видишь себя с ножом. Ты слушаешь пророчества и думаешь, что они про тебя. Но я знаю тебя лучше, чем любое зеркало. Ты — мужчина, который оставляет вереск на моей подушке. Который готовит оладьи и разговаривает с тестом. Который пугает рыбаков и смешит меня, когда мне страшно. Ты — Локи. Мой Локи. И я тебе верю. Он выдохнул — долгий, дрожащий выдох, как будто держал воздух в лёгких несколько дней. И прижался лбом к моему лбу. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я не говорил этого достаточно часто. В Асгарде это было не принято. Боги не говорят о любви. Но я не бог. Не здесь. Не с тобой. Я просто мужчина, который любит женщину. И я скажу это столько раз, сколько ты захочешь. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю... Я поцеловала его, чтобы остановить поток — и чтобы начать другой. Он ответил мягко, почти робко, и это было так непохоже на обычного Локи — уверенного, нахального, искушающего — что у меня сжалось сердце. Сейчас он был не богом. Не трикстером. Просто мужчиной, который устал бояться. Я потянула его на кровать. Он пошёл за мной — не ведя, а следуя. Его пальцы скользнули по моей тунике, расстёгивая медленно, почти благоговейно. Каждое прикосновение было как вопрос: «Можно?» И каждый мой ответ был «Да». — Ты — всё, что у меня есть, — прошептал он, склоняясь надо мной. Его красные волосы упали завесой, отделяя нас от всего мира. — Этого достаточно, — ответила я. Он целовал моё тело так, будто читал молитву. Ключицы. Грудь. Живот. Бёдра. Каждое прикосновение губ было наполнено такой нежностью, что я чувствовала, как слёзы подступают к глазам. Он не брал — он отдавал. Он не доказывал — он просто любил. Когда он вошёл в меня, это было медленно. Он двигался, как течение реки — плавно, неумолимо, заполняя всё. Его глаза не закрывались. Он смотрел на меня, и в них было всё: страх, надежда, вера, желание. Он шептал моё имя снова и снова, и каждый раз это звучало по-разному. Как вопрос. Как ответ. Как клятва. — Лив. Моя Лив. Моя. — Твой, — отвечала я. — Всегда. Мир за окном исчез. Не было ни трактира, ни гостей, ни печатей, ни Спящего. Были только мы — двое, сплетённые, как корни деревьев, которые невозможно разделить. После, когда дыхание выровнялось, он лежал, уткнувшись лицом в изгиб моей шеи, и я чувствовала его ресницы на своей коже. Он молчал. Я перебирала его волосы. — Знаешь, — сказала я, — когда всё закончится, я хочу, чтобы ты снова начал пугать рыбаков. Мне этого не хватает. Он тихо рассмеялся — впервые за долгое время по-настоящему. — Договорились. Я скажу им, что в море живёт змей. Огромный. И что он мой сын. — Тогда договорились. Он поцеловал меня в плечо и закрыл глаза. Через минуту его дыхание стало ровным. Он спал — впервые за несколько ночей спокойно, без снов, без страха. Я лежала, смотрела в потолок и думала о том, что мы закрыли три печати за один день. Осталось три — ложь, пламя и любовь. И я не знала, что они принесут. Но я знала одно: я буду верить ему. Что бы ни случилось. Потому что любовь — это не слепота. Это выбор. И я свой выбор сделала.