Три свидания во время депрессии

Зачем я это делаю? Зачем тяну тебя в свою бездну? Зачем хочу, чтобы ты увидел место, в котором закалялся мой характер? Место, где я, прозябая от холода убитого временем и обувью пола, отрабатывал балетные движения. Место, в котором меня каждый день после тренировок ждали обозлённая мать и бесконечное количество бутылок с окурками на дне. Зачем я хотел показать тебе свою тайну? Ты казался мне выше. Может быть, потому что чаще я видел тебя на коньках, а не в обычной обуви. Твоя безмятежность позволяла тебе без стыда и совести курить в присутствии другого спортсмена. Скорее, я просто никогда не воспринимал тебя спортсменом. Но при этом ты всегда оставался улыбчивым, почтительным и удивительно лёгким в общении. Многих такие качества притягивают, заставляя доверие пересиливать тревогу. Я же, настолько тревожный и ненавидящий жизнь, всегда начинал с недоверия. Снег хрустел под ногами. Мой шарф совсем не грел, а пальто, несмотря на высокую стоимость, пропускало весь встречный ветер. Зато рукам, как водится, было привычно в питерском холоде. Потому что ты из Канады, полагаю, ты и не мёрз. В такой одежде я бы уже точно простыл. Обычная куртка, обычный осенний шарф, ни перчаток, ни головного убора — и ни сантиметра сожалений на лице. — Твоя мама живёт в самом центре Петербурга? — поинтересовался ты, когда мы остановились у светофора. — И да, и нет. Как назвать ту дыру, которая находилась в центре, но одновременно — в самой гуще мерзких дворов-колодцев из девяностых? Программа реновации до её дома так и не дошла. И вряд ли когда-нибудь дойдёт. Сброд алкашей, наркоманов и просто печальных людей вряд ли заслужил отреставрированную коммуналку. Да и не выгнать их. Каково же будет потрясение публики, если они узнают, кем является мама Никифорова. Кем она так и не стала для Никифорова. В тот день, когда она всё-таки придёт на какое-нибудь высокорейтинговое ток-шоу и расскажет о выживании и мерзком отношении единственного сына, я точно со всем покончу. Пусть хотя бы на мой памятник потратится, сука. — Виктор. Ты стоял передо мной в свете вывески какого-то дорогого супермаркета, и сияние букв отражалось в твоих глазах. Словно софиты арены. Словно софиты сцены. Я улыбнулся, держа между губ сигарету. — Ты не пил сегодня. — Не пил. — подтвердил я. — Потому что к маме нужно зайти? — Нет. Но пусть будет да. — Что ты хочешь ей купить? — Хм… дай-ка подумать. — Я забыл некоторые слова, забыл их перевод на английский. — Вообще ей нужно всё. Уверен, холодильник у неё пуст. — Empty fridge, just like my heart… I’m your drinking buddy, I just want food… — напел ты, вызывая на моём лице тень улыбки. А ведь ты прав. Моё сердце никогда даже рядом не стояло с любовью. Понятия не имею, что чувствуют люди, когда кого-то любят. Столько раз видя, как меня любят — нет, даже обожают, — я ощущал только горечь во рту. И хотел как можно быстрее от неё избавиться. В супермаркете ты просто молча шёл за мной, иногда что-то напевая себе под нос. Не знаю, почему именно в тот вечер это меня не раздражало. Иногда ты пытался прочитать что-то на упаковке, иногда мимолётно рассматривал витрины. Когда мы подошли к кассе самообслуживания, ты встал за мной, будто тоже собирался что-то купить. И купил. Странную плитку шоколада — с лавандой, кусочками лимона и ромашкой внутри. Это я уже потом рассмотрел состав. А тогда равнодушно бросил шоколад в карман пальто, не сказав тебе даже паршивого «спасибо». Почему именно такую? О чём ты думал, когда выбирал её для меня? — Явился. Она стояла в одежде, местами протёртой бесконечными стирками. Хвала небесам, мама хотя бы была одета. Бывало и хуже. — Парень твой новый? Ты ничего не понял, Джей. Но всё равно заулыбался и помахал рукой этой суке. — О-о… совсем уже страх потерял. Прямо по улицам со своими ебырями ходишь. Поди, ещё за руку его держишь, как эти пидарасы из Евросоюза. Я молча поставил пакеты с продуктами в её комнате. На диване лежал какой-то мужчина и смотрел новости по Первому каналу. На миг я сосредоточился на голосе диктора. Потом повернулся к матери. И получил пощёчину. Долго же она терпела.