Ride or Die

Репетиционная база «Crazy Dog» находилась в подвале старого жилого дома на окраине. Стёкла в окнах давно забили фанерой, по стенам шла краска, которая помнила ещё девяностые. Внутри пахло пылью, потом, старыми проводами и чем-то сладковатым — то ли забытой банкой энергетика, то ли чьими-то духами. Но для них это был храм. Сонхун сидел за барабанами, отбивал ритм, от которого дрожал пол. Чонсон с гитарой прыгал по комнате, как угорелый, выдумывая рифф на ходу. Ники, как всегда, засел за клавишами в углу, пальцы летали по клавишам, не касаясь их, — он репетировал движение, а не звук. Хисын стоял в центре, с чёрной «деткой» на плече, и пел. Голос сегодня был особенно хорош — шикарный, низкий, с той самой вибрацией, от которой мурашки бегут по коже. Он закрывал глаза на припевах и открывал — и в них горел огонь. Но мысли были где-то далеко. — Стоп, — сказал он после третьей песни, снимая гитару. — Перерыв. У меня голова не варит. Чонсон тут же опустил инструмент. — Слава богу, я уже устал скакать. Ники, ты с нами? Ники поднял голову, моргнул и снова уставился в телефон. Это означало «нет». Сонхун молча отложил палочки и вышел на улицу — подышать или позвонить, никто не знал. Хисын рухнул на старый диван, который помнил ещё их первую репетицию пять лет назад. Обивка была прожжена в трёх местах (спасибо пьяным посиделкам), пружины торчали наружу, но диван был удобным. Своим. Он сунул в зубы сигарету, чиркнул зажигалкой и затянулся. Дым поплыл к потолку, смешиваясь с запахом пыли и старой краски. Чонсон плюхнулся рядом, благоразумно выбрав место без торчащей пружины. Он взял с тумбочки банку колы, отхлебнул и уставился на Хисына. — Слушай, — сказал он, не предваряя разговор. — Ты изменился, что ли? Хисын не ответил. Выдохнул дым в потолок. — Стал веселее, — продолжил Чонсон, загибая пальцы. — И меньше бухаешь. Раньше ты после концертов нажирался как свинья, а в прошлую пятницу выпил две банки и ушёл спать. Это не ты. — Может, я решил беречь печень, — буркнул Хисын, стряхивая пепел на пол. — Печень ага. — Чонсон хмыкнул, отставил колу и повернулся к другу всем телом. — Влюбился, что ли? Хисын замер. Сигарета застыла в пальцах. Он смотрел прямо перед собой — на Ники, который так и не поднял головы, на барабанную установку Сонхуна, на грязные стены. Но видел совсем другое. Лисьи глаза. Чёрные волосы. Рубашку, расстёгнутую на две пуговицы. — Появился человек, — сказал он наконец, медленно, будто пробуя слова на вкус. — И он какой-то другой. Смотрит совсем по другому, не на обложку, а внутрь книги. Мне нравится с ним общаться, нравится как он краснеет, когда я подмигиваю. Чонсон присвистнул. — Серьёзно? И кто этот счастливчик? — Ты же знаешь, Чонсон... Чонсон наморщил лоб, вспоминая. Потом глаза его расширились. — Хисын! Не говори, что это всё таки сын декана? Который пялится так на тебя. — Он не пялится, — возразил Хисын, но без злости. — Он смотрит. Есть разница. — Ну, смотрит, — поправился Чонсон. — Ты говорил, что просто хочешь его узнать. И что, вы теперь встречаетесь? — Нет, — Хисын затушил сигарету о край пепельницы и откинулся на спинку дивана. — Мы просто переписываемся. Он… сложный. Из семьи преподавателей, мать — декан, помнишь? Она меня терпеть не может. А он — правильный мальчик. Идеальный сын. — Идеальные сыновья тоже иногда хотят повеселиться, — заметил Чонсон. — Дело не в веселье. — Хисын посмотрел на друга, и в его карих глазах мелькнуло что-то уязвимое. То, что он редко кому показывал. — Ему нужно разрушить свои же правила, чтобы… чтобы быть со мной рядом. Даже просто дружить. Я хочу достать его из своей скорлуры, которую он растил с детства. Понимаешь? А если он не сможет? Если струсит? Чонсон молчал несколько секунд, переваривая. — Тебе комфортно с ним? — спросил он тихо. Хисын не раздумывал. — Да. Очень. Я с ним могу говорить о том, о чём ни с кем не говорю. И он… он слушает. По-настоящему. Не ждёт, когда я заткнусь, чтобы рассказать о себе. Просто слушает. — Ого, — только и сказал Чонсон. — Но есть много «но», — Хисын вздохнул, провёл рукой по растрёпанным блондинистым волосам. — Его родители, его принципы… Если он не отступит от них, мы не сможем даже общаться. А это грустно, Чонсон. Мне ещё никогда не было так грустно от мысли, что я могу потерять человека, который у меня даже не был. Чонсон положил руку ему на плечо. — Слушай, — сказал он. — Ты сам-то понял, что сказал? — Что? — «Человек, который у меня даже не был». Ты уже считаешь его своим. А он ещё ничего не знает. Хисын прикусил губу. — Ладно, — Чонсон убрал руку и повернулся к нему лицом. — Ты взрослый мужик, двадцать четыре года. Он ведь тоже совершеннолетний? — Да, конечно! — Хисын даже возмутился. — Что ты как старый дед? Двадцать два ему. — Ну вот. Он взрослый человек и вправе решать, с кем дружить. И с кем… ну, не только дружить. — Чонсон хитро прищурился. — Вбей ему это в голову. Не дави, но покажи, что он может выбирать. Что он не обязан всю жизнь быть «идеальным сыном». А если он сам захочет нарушить правила — это будет его решение, не твоё давление. Хисын задумался. — Ты говоришь как психолог. — Я говорю как человек, который десять лет смотрит, как ты страдаешь от одиночества. — Чонсон встал, отряхнул джинсы. — Ну что, продолжим? Или ты ещё будешь тут вздыхать о ботанике? — Иди ты, — беззлобно ответил Хисын, но на губах уже застыла улыбка. Он встал, взял гитару, проверил струны. Ники наконец поднял голову и посмотрел на него с лёгким интересом. — Жив? — спросил Ники. — Жив, — ответил Хисын. — И даже почти счастлив. Сонхун вернулся с улицы, хлопнул дверью. Сел за барабаны, покрутил палочки. — Порепетируем «Тишину в городе», — сказал он. — Хисын, давай с припева. Хисын кивнул, подошёл к микрофону и закрыл глаза. А когда открыл — запел. Голос его звучал иначе. Глубже. Честнее. Чонсон переглянулся с Сонхуном и улыбнулся. — Влюбился, — прошептал он, но так, чтобы Хисын не услышал. А Хисын пел и думал о том, как сказал Чонсону: «Он смотрит не на обложку, а внутрь книги». И понимал, что это правда.

🔥🔥🔥

Воскресный день тянулся бесконечно. Сону проснулся рано — привычка, от которой он не мог избавиться даже в выходной. Родители ещё спали. Он лежал в кровати, смотрел в потолок и думал. О вчерашнем звонке. О том, как голос Хисына звучал в динамике — низкий, чуть хрипловатый, без привычной наглой нотки. «Я хочу тебя увидеть. Не в универе, где все смотрят. А просто… вдвоём». Сону повернулся на бок, взял телефон. Написал: «Привет. Ты уже встал?» Ответ пришёл почти сразу: «Я мало сплю. А ты что так рано? Воскресенье же.» «Не могу спать.» «О чём думаешь?» Сону замялся. Потом набрал: «О тебе.» Хисын написал: «Серьёзно? И что именно?» «То, что ты сказал про встречу. Я хотел спросить… может, сегодня получится?» Пальцы дрожали, когда он нажимал «отправить». Ответ пришёл не сразу — секунд через тридцать. Хисын явно не ждал такой смелости. «Сегодня?» «Да. Если ты не занят.» «Я никогда не занят, когда речь о тебе. Во сколько?» Сону посмотрел в окно. За стеклом — серое дождливое небо, деревья трясутся от ветра, редкие прохожие. Сегодня холодно для конца марта. Но внутри горело. «В пять. Я скажу родителям, что иду в кино с Чорин.» «Врёшь им?» «Впервые.» «Горжусь тобой. Где тебя забрать?» Сону назвал парк в трёх кварталах от дома — место, где они иногда гуляли с Чорин после школы. Там его никто не знал. Там можно было спрятаться от чужих глаз. «Буду к пяти. Жди.» Сону положил телефон на грудь и выдохнул. Всё. Обратного пути нет. За завтраком Сону сидел как на иголках. Мама, как всегда, пила кофе с планшетом. Отец читал газету. Оба не смотрели на него — и это было хорошо, потому что Сону чувствовал, как горит лицо. — Мама, — начал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я сегодня пойду в кино с Чорин. Вечером. Мама подняла голову. — В кино? — Да. Новый фильм, — соврал Сону. Он даже не знал, какой фильм идёт в кинотеатрах. — Хорошо, — кивнула мама. — Только не задерживайся. И передай Чорин привет. — Передам, — сказал Сону, чувствуя, как внутри всё сжимается от стыда и волнения одновременно. Отец ничего не сказал — только повернул страницу газеты. Сону выдохнул. Он поднялся к себе, закрыл дверь и сразу набрал Чорин. — Алло? — голос у неё был сонный. — Сону, ты охренел, воскресенье же, я сплю. — Чорин, мне нужна твоя помощь. — Опять? — она вздохнула. — Что на этот раз? — Я встречаюсь с Хисыном. Сегодня. Сказал родителям, что иду с тобой в кино. Если они спросят — ты была со мной, фильм был хороший, название… придумай сама, я не знаю. Тишина. Потом Чорин сказала: — Ты серьёзно? — Серьёзнее некуда. — Сону… — она помолчала. — Ты уверен? — Уверен, — сказал он, и удивился тому, как твёрдо это прозвучало. — Ладно, — Чорин вздохнула. — Прикрою. Но потом ты мне всё расскажешь. Всё-всё. Идёт? — Идёт. — Удачи тебе, Сону. Правда. Ты заслуживаешь быть счастливым. Он сбросил звонок и почувствовал, как к горлу подступает комок. Ты заслуживаешь быть счастливым. Он никогда не слышал этого от родителей. Весь день прошел в ожидании и когда до пяти оставалось два часа. Сону открыл шкаф и долго смотрел на вешалки. Белые рубашки, серые рубашки, синие рубашки — всё то, что он ненавидел, но носил годами. Сегодня — нет. Он достал чёрные джинсы — единственные, которые не были «правильными». И футболку, которую купил вчера тайком. Это случилось случайно — он зашёл в магазин за тетрадями, а вышел с пакетом, где лежала чёрная футболка с яркой надписью белыми буквами: «WILD HEART». Дикая душа. Сону увидел её на вешалке, замер — и купил, даже не думая. Дома он спрятал её под кровать, рядом с косметичкой. Тайник для запрещённых вещей. Теперь он достал её, развернул. Ткань мягкая, тянется. Сону снял футболку, в которой спал, и надел новую. Посмотрел в зеркало. Чёрная футболка, чёрные джинсы. Надпись «WILD HEART» белеет на груди. Волосы — чёрные, вьющиеся, падают на лицо. Никакой косметики — только естественность. Но внутри он чувствовал себя… другим. Смелее. Или глупее. Он не знал. Сверху он накинул светлую рубашку — ту, которую родители видели сотни раз. Обычную. Не вызывающую вопросов. На улице, когда отойдёт от дома, он её снимет. Спрячет в рюкзак. И останется в одной футболке. Для Хисына. Он взял с тумбочки бальзам для губ — прозрачный, с лёгким мятным запахом, купленный тоже тайком, неделю назад. Посмотрел на него, покрутил в пальцах и сунул в карман джинсов. — Я смешной, — сказал он своему отражению. — Я сейчас нанесу бальзам на губы, чтобы понравиться парню. Я сошёл с ума. Но он улыбался. Смарт-часы показывали пульс: 98. Сону снял их и положил на тумбочку. Сегодня он не хотел знать, как сильно бьётся его сердце. Сону вышел из дома без четверти пять. Мама смотрела телевизор, отец работал в кабинете. Они даже не подняли голов, когда он сказал: «Я пошёл». Сону чувствовал себя шпионом — или предателем. Но шагнул за порог. На улице прохладно. Он быстро зашагал к парку, сжимая в кармане медиатор — тот самый, подаренный Хисыном. Пальцы гладили шершавый пластик, успокаивая. У входа в парк он остановился, снял рубашку, сунул в рюкзак. Остался в чёрной футболке с «WILD HEART» на груди. Ветер пробирал до костей, но он не замёрз — от волнения кровь кипела. Достал бальзам. Провёл по губам — один раз, второй. Мята защекотала. — Смешно, — повторил он и убрал бальзам в карман. Потом сел на скамейку у входа, достал телефон и написал: «Я на месте. У входа в парк.» Ответ пришёл через секунду: «Я тебя вижу.» Сону поднял голову. Через парковку к нему ехала старенькая машина — тёмный Hyundai, с потёртыми боками и наклейкой «Crazy Dog» на заднем стекле. Машина остановилась в пяти шагах. Дверь открылась, и из неё вышел Хисын. Растрёпанный блонд, красная футболка с какой-то надписью, джинсы с цепью. На ногах — те же кеды с потёками краски. На шее — тонкий чокер. Глаза — большие, карие, подведённые чёрной подводкой. Ногти — свежий вишнёвый лак. Он посмотрел на Сону, и его лицо осветила улыбка. Не наглая, не сценическая. А настоящая — мягкая, тёплая. — Привет, Ким Сону, — сказал он, подходя ближе. — А я думал, ты не придёшь. — Пришёл, — ответил Сону, чувствуя, как голос садится. Хисын остановился в шаге от него. Смотрел на его футболку, на надпись «WILD HEART», на чёрные джинсы, на лицо. — Ты сегодня… — начал он и замолчал. — Что? — Сону испугался. — Плохо выгляжу? — Нет, — Хисын покачал головой. — Ты выглядишь… как тот, кого я хотел увидеть. Иди сюда, холодно. Он открыл дверь машины. — Поехали. — Куда? — Туда, где никто не будет нам мешать, — сказал Хисын. — Я знаю одно место. Сону сел на пассажирское сиденье. Гитара «детка» лежала на заднем сиденье — знакомая, почти родная уже. В салоне пахло табаком, кофе и чем-то сладким — может, духами, может, бальзамом для губ, который Сону только что нанёс. Хисын сел за руль, завёл двигатель. — Пристегнись, — сказал он. — Я иногда резко торможу. Сону пристегнулся. Машина тронулась, и парк остался позади. Вместе с ним — родители, правила, клетка. Сону смотрел в окно, на убегающие фонари, и чувствовал, как бешено колотится его сердце. Хисын молчал. Но его правая рука лежала на ручке переключения передач — близко. Очень близко к руке Сону. Один сантиметр. Один жест. Сону не решился. Но подумал: «Может, в следующий раз». Хисын привёз Сону в репетиционную базу. Старый подвал, фанерные стены, запах пыли и старой краски. Сону замер на пороге, разглядывая барабанную установку в углу, гитары на стойках, продавленный диван, который помнил, наверное, ещё прошлую жизнь. На стенах — плакаты рок-групп, некоторые порваны, некоторые подписаны. — Здесь мы репетируем, — сказал Хисын, пропуская его внутрь. — Не супер, зато дёшево и никто не жалуется на шум. — Круто, — выдохнул Сону, и это было искренне. Он ожидал увидеть что-то другое — может, более брутальное, более «рок-звездное». Но эта комнатка с облупившейся краской и старым диваном казалась… уютной. Живой. — Садись, — Хисын кивнул на диван. — Я сделаю кофе. Сону сел, положил рюкзак рядом. Глаза разбегались — столько всего хотелось рассмотреть. Но больше всего он смотрел на Хисына. Тот возился с туркой на маленькой кухонной плите. — Ты пьёшь с сахаром? — спросил Хисын, не оборачиваясь. — Нет. Чёрный. — Серьёзно? — Хисын обернулся, усмехнувшись. — А я думал, такие правильные мальчики пьют латте с сиропом. — Ты ошибался, — ответил Сону, чувствуя, как уголки губ поднимаются в улыбку. Хисын принёс две кружки, сел рядом — достаточно близко, чтобы чувствовать тепло его тела, но не касаясь. Протянул одну кружку Сону. — Осторожно, горячий. Сону взял кружку, сжал ладонями. Кофе пахло горько и вкусно. Хисын отхлебнул из своей кружки, поставил её на пол и повернулся к Сону. Карие глаза смотрели серьёзно — без обычной наглой искры. — Сону, можно спрошу? — Спрашивай. — О чём ты мечтаешь? По-настоящему. Сону не ожидал этого вопроса. Он сжал кружку крепче, чувствуя, как горьковатый аромат кофе щиплет ноздри. Никто никогда не спрашивал его об этом. Родители спрашивали: «Какие у тебя оценки?», «Что ты будешь делать после университета?», «Ты уже подумал о магистратуре?». Но никто не спрашивал о мечтах. — Я… — начал он и замолчал. Слишком страшно было произносить вслух. — Ты можешь мне сказать, — тихо добавил Хисын. — Я никому не расскажу. И не буду смеяться. Сону поднял на него глаза. Встретил карие — тёплые, без насмешки. — Я мечтаю стать визажистом, — выдохнул он. — Профессиональным. Делать макияж — не просто подружкам на свидания, а по-настоящему. Своими руками. Своим видением. Творить красоту, преображать людей. Хисын молчал, не перебивая. — Я мечтаю вырваться из клетки, — голос Сону дрогнул, но он продолжал. — Из этих правил, из «ты должен», «ты обязан», «что скажут люди». Я мечтаю жить так, как я хочу. Не как Ким Сону — сын профессора и писателя, идеальный студент. А просто Сону. Который любит косметику, который красит девушек и мечтает о своей линии теней. Он замолчал, чувствуя, как горло сжимается. — Я никогда никому этого не говорил, — добавил он тихо. — Даже Чорин не всё знает. Хисын смотрел на него так, будто видел впервые. Или наоборот — давно знал, но сейчас подтвердил. — Сону, — сказал он. — Ты удивительный. — Не удивительный, — Сону покачал головой. — Просто… другой. — Другой — это хорошо. — Хисын откинулся на спинку дивана, закинул руку за голову. — Знаешь, я тоже такой. Другой. Повисла тишина. Тёплая, почти домашняя. Сону допил кофе, поставил кружку на пол и повернулся к Хисыну. — А ты? — спросил он. — Кроме музыки. Что ты любишь? О чём мечтаешь? Хисын замер. Пальцы, лежащие на колене, чуть дрогнули. Внутри что-то перевернулось — неожиданно, остро. «Чёрт, — подумал он. — Ведь это никого не интересовало никогда». Девчонки и парни, которые бегали за ним, хотели его тело, его лицо, его образ. Друзья знали его как музыканта — и этого им было достаточно. Родителям было всё равно, что у него внутри, главное — чтобы не позорил сильно семью. Но этот парень с лисьими глазами, который только что признался в мечте быть визажистом, смотрел на него и ждал ответа. — Я… — Хисын провёл рукой по волосам — блондинистые пряди упали на лицо. — Я люблю Нирвану. Слушаю их каждый день, уже много лет. И иногда… иногда плачу под их песни. Не потому что грустно. А потому что… они понимают. Курт Кобейн понимал, что такое быть не таким, как все. Сону молчал, боясь спугнуть. — Я много читаю, — продолжил Хисын, глядя в стену. — Ты не поверишь, но у меня дома целая полка книг. Классика, философия, даже поэзия. По мне не скажешь, да? Рокер-оторва, который плачет под Нирвану и читает книги. — По тебе скажешь, — тихо сказал Сону. — Если смотреть внимательно. Хисын повернул голову, посмотрел на него. — Ты смотришь внимательно. — Я смотрю. — Родителям всё равно, — голос Хисына стал глуше. — Они дают деньги, не лезут в жизнь, но… им плевать, кем я стану. Отец говорит: «Музыка — это не профессия». Мать: «Ты уже взрослый, сам решай». А я не хочу сам решать. Я хочу, чтобы в меня верили. Сону почувствовал, как щиплет в носу. — Я верю, — сказал он просто. Хисын усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Ты даже не знаешь, о чём я пою. — Знаю. О боли. Об одиночестве. О том, что небо слишком высоко, а земля слишком тверда, чтобы упасть. Хисын замер. Потом рассмеялся — тихо, почти беззвучно. — Ты читаешь мои мысли, Ким Сону. — Просто смотрю внимательно. Они сидели на старом диване в пыльном подвале, и Сону чувствовал, как между ними возникает что-то новое. Не дружба — глубже. Понимание. — О чём ты мечтаешь? — повторил Сону свой вопрос. — По-настоящему. Хисын долго молчал. Смотрел на свои руки — длинные пальцы с вишнёвым лаком. Потом сказал: — О туре. По Корее. Сначала по маленьким клубам, потом по большим. А потом — может быть — и дальше. В Японию, в Китай, в Европу. Он замолчал, собираясь с мыслями. — Я хочу, чтобы мою музыку услышали. Не чтобы я стал богатым и знаменитым. Просто… чтобы кто-то сказал: «Ты меня понял. Твоя песня — про меня». Сону кивнул. — Твоя музыка — про меня, — сказал он. — Про того, кто прячется в клетке. Про того, кто боится, но хочет вырваться. Хисын посмотрел на него, и в его глазах что-то блеснуло — то ли слеза, то ли отблеск лампочки. — Ты первый, кто это сказал, — прошептал он. — Надеюсь, не последний, — ответил Сону. Тишина. Кофе остыл, кружки пустые. Где-то наверху, за потолком, ходили люди, но здесь, в подвале, время остановилось. — Сону, — Хисын повернулся к нему всем телом. — Ты хочешь быть визажистом, да? — Да. — Накрасишь меня на следующий концерт? Сону опешил. — Что? — Накрасишь меня говорю, — повторил Хисын, и в его глазах зажглась искра. — Ты же умеешь. Я видел твою подругу Чорин — у неё отличные стрелки. Ты делал? — Да, — выдавил Сону. — Ну вот. И мне сделаешь. Хочу посмотреть, что получится. Сону смотрел на него, не веря своим ушам. — Ты серьёзно? Я… я никогда не красил парней. Тем более на концерт. Тем более на сцену. А если не получится? А если ты будешь выглядеть глупо? — Сону, — Хисын усмехнулся, мягко, без издёвки. — Я каждый раз выхожу на сцену с подводкой, накрашенными ногтями и растрёпанным блондом. Я умею выглядеть глупо. Но с твоим макияжем — может, буду выглядеть красиво. Сону покраснел. Покраснел так сильно, что уши горели. — Ну? — Хисын ждал. Сону кивнул. — Хорошо. Я попробую. — Отлично, — Хисын улыбнулся, и улыбка была настоящей — тёплой, открытой. — Тогда договорились. На следующем концерте. Ты меня красишь. — Договорились, — прошептал Сону. Он чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Как пульс отдаёт в висках. Как внутри разливается что-то тёплое, огромное, страшное и прекрасное одновременно. Это дружба. Пока — дружба. Но что-то подсказывало Сону, что очень скоро она перестанет быть просто дружбой.

🫟🫟🫟

Через два дня после разговора в студии Сону написал первым. «Сегодня после пар я свободен. Может, увидимся?» Ответ пришёл через минуту: «Я всегда свободен, когда речь о тебе. Где?» Они встретились в маленькой кофейне возле университета — той, куда Сону иногда заходил с Чорин. Хисын пришёл раньше, занял столик у окна. На нём была чёрная футболка с черепом, волосы влажные — видимо, только из душа, блондинистые пряди ещё не высохли. Подводка свежая. Ногти — сегодня тёмно-синие. Сону сел напротив, повесил рюкзак на стул. — Привет. — Привет, — Хисын улыбнулся. — Я заказал тебе чёрный кофе. Правильно? — Правильно, — Сону удивился, что Хисын запомнил. Они пили кофе, говорили о всякой ерунде — о том, как прошли пары, о том, что Чонсон опять порвал струну, о том, что Чорин требует у Сону всю правду. Хисын смеялся, запрокидывая голову, и Сону смотрел на его шею — тонкую, с чокером, с маленькой родинкой под ухом. — Ты смотришь на меня, — заметил Хисын, перехватив взгляд. — Привычка, — Сону покраснел, но не отвернулся. — Мне нравится. Они просидели два часа. Когда Сону посмотрел на время, ужаснулся — он сказал родителям, что будет до шести. — Мне пора, — он встал. — Завтра увидимся? — спросил Хисын, тоже поднимаясь. — Завтра? — Ну да. Мы же теперь встречаемся часто? — Хисын сказал это так, будто они договаривались раньше. Сону улыбнулся. — Встречаемся. Как много недосказанного было в этом «встречаемся». Они вышли из кофейни, и Хисын проводил его до автобусной остановки. Не держал за руку, не обнимал — просто шёл рядом, иногда касаясь плечом. В автобусе Сону смотрел в окно и улыбался. В четверг они встретились в парке — в том же самом, где Хисын забрал его в воскресенье. Было ветряно, но Сону не чувствовал холода. Он снова надел чёрную футболку с «WILD HEART» — теперь она висела в шкафу не в тайнике, а на видном месте. Мама спросила: «Новая?» Сону ответил: «Давно купил». Она не стала уточнять. Хисын ждал у входа, курил, выпуская дым в серое небо. Увидел Сону — затушил сигарету. — Ты пришёл. — А ты сомневался? — Сомневался, — признался Хисын. — Думал, может, передумаешь. — Я не умею передумывать, когда дело касается тебя. Хисын усмехнулся, но в глазах мелькнуло что-то тёплое. Они гуляли по парку час, потом второй. Говорили о фильмах — выяснилось, что оба любят старое кино, оба плакали на «Титанике» (Хисын признался с трудом, Сону — легко). Потом сели на лавочку у старого пруда. — Сону, — сказал Хисын, глядя на воду. — Ты не боишься, что кто-то увидит нас вместе? — Боюсь, — честно ответил Сону. — Но я боюсь ещё больше, что перестану тебя видеть. Хисын повернулся к нему. Посмотрел в глаза — карие в карие. — Я тоже, — сказал он. И отвел взгляд. Рука Сону, лежавшая на колене, чуть дрогнула. Ему хотелось дотронуться до пальцев Хисына — до тех самых, с тёмно-синим лаком. Но он не решился. Пока не решился. В субботу они снова встретились в репетиционной базе. На этот раз Хисын играл на гитаре — не для выступления, а просто так. Для Сону. — Хочешь послушать? — спросил он, беря в руки «детку». — Очень. Хисын сел на диван, Сону — рядом. Зазвучала музыка. Не громкая, не агрессивная — тихая, почти акустическая. Мелодия, которую Хисын сочинил этой зимой. — Это о чём? — спросил Сону, когда последний аккорд затих. — О парне, который ждёт кого-то. Очень долго ждёт. — Хисын не смотрел на него. — И боится, что дождётся не того. — А если тот, кого он ждёт, уже рядом? — тихо спросил Сону. Хисын поднял голову. Их взгляды встретились. — Тогда, наверное, он самый счастливый человек на свете, — ответил Хисын. Сону почувствовал, как сердце пропустило удар. Они сидели на старом диване, в пыльном подвале, и музыка затихла. Вокруг — гитары, барабаны, плакаты на стенах. А между ними — что-то, что уже нельзя было назвать просто дружбой. Но никто не сделал первого шага. Пока.

🎸🎸🎸

Месяц дружбы пролетел как один миг. Сону уже не считал дни до встреч с Хисыном — они встречались так часто, что «скучать» не успевал. Вторники и четверги — кофейня или парк. Субботы — студия, где Хисын играл на гитаре, а Сону сидел рядом, слушал и смотрел на его пальцы, бегущие по струнам. А теперь была пятница. Концерт. И обещание. Сону готовился к этому вечеру всю неделю. Он достал косметичку из-под кровати — ту самую, чёрную, непроглядывающую. Перебрал содержимое: палетка теней (вишнёвые, золотистые, чёрные), подводка (жидкая, с тонкой кисточкой), кисти (синтетика, мягкая, как пух), тональный крем (на всякий случай, хотя Хисыну он вряд ли понадобится), бальзам для губ (прозрачный, мятный — свой, личный). Он сложил всё в маленькую чёрную сумку, которую купил специально для этого вечера. Спрятал в рюкзак, сверху прикрыл учебником — на случай, если родители заглянут. За ужином он снова соврал. — Мама, я сегодня иду в кино с Чорин. Потом, может, зайдём в кафе. Не ждите меня рано. Мама посмотрела на него — долгим, изучающим взглядом. Сону выдержал. Улыбнулся той самой отрепетированной улыбкой. — Хорошо, — сказала мама. — Только не поздно. Отец не поднял головы от газеты. Сону вышел из дома, чувствуя, как внутри всё трепещет. В рюкзаке — косметичка. В кармане джинсов — медиатор. На губах — тайная улыбка. Сегодня он впервые накрасит Хисына. В «Гнилой подвал» Сону приехал раньше всех. Чорин и Чонвон должны были подойти позже — он специально договорился, чтобы прийти пораньше. У входа его встретил Хисын. Сону замер. На Хисыне не было косметики. Никакой подводки, никаких стрелок, даже теней нет. Волосы — растрёпанный блонд, как всегда, но лицо… лицо было совершенно чистым. И от этого — другим. Мягче. Младше. — Ты… — Сону не нашёл слов. — Я решил, что раз ты меня красишь, то пусть будет чистый холст, — Хисын усмехнулся, но в глазах мелькнула неуверенность. — Страшновато без подводки. Но тебе виднее. — Ты не страшный, — быстро сказал Сону. — Ты… красивый. По-другому. Хисын улыбнулся самой настоящей светлой улыбкой, без наглости. — Пойдём. Гримёрка ждёт. Гримёрка была той же — маленькой, душной, с продавленным диваном и треснутым зеркалом. Но сегодня она казалась Сону другим местом. Святилищем. Чонсон и Сонхун уже были там. Чонсон настраивал гитару, Сонхун сидел на подоконнике с телефоном. — О, ботаник пришёл! — Чонсон поднял голову и улыбнулся. — Слышал, ты сегодня наш визажист. Не испорти нам лицо группы, ладно? — Постараюсь, — ответил Сону, чувствуя, как краснеет. Сонхун кивнул ему — молча, но без враждебности. — Валите оба, — сказал Хисын, заходя следом и закрывая дверь. — Ники, ты тоже. Ники сидел на диване, уткнувшись в телефон. Поднял голову, посмотрел на Хисына без всякого выражения. — Я первый сел. — А я первый встал. Иди. Ники что-то буркнул — не то ругательство, не то вздох — и нехотя поднялся. На выходе он обернулся, бросил взгляд на Сону и вышел, притворив дверь. В гримёрке остались только они. — Садись, — Хисын кивнул на диван и сел первым. Сону опустился рядом. Очень близко. Их бёдра почти касались. Хисын повернулся к нему, положил руки на колени — ладони вверх, словно сдаваясь. — Твори. Сону достал косметичку. Пальцы дрожали — он пытался унять дрожь, но не получалось. — Ты боишься? — спросил Хисын. — Нет, — соврал Сону. — Волнуюсь. — А чего? — Что сделано не так. Что тебе не понравится. Хисын взял его за запястье — легонько, почти невесомо. Убрал дрожащую руку. — Сону, — сказал он. — Ты визажист. Я тебе доверяю. Просто делай. Сону выдохнул. Кивнул. Начал с тонального — но почти сразу понял, что Хисыну он не нужен. Кожа была чистой, гладкой, с лёгким румянцем на скулах. Сону убрал крем обратно. — У тебя хорошая кожа, — сказал он. — Спасибо, это мамина генетика, — хмыкнул Хисын. Сону взял палетку теней. Вишнёвые, золотистые, чёрные. Выбрал золотистый — для начала. Наносил пальцем — не кистью, так теплее, чувствительнее. Водил по веку, растушёвывая у внешнего уголка. Хисын закрыл глаза. Ресницы длинные, густые — Сону даже не пришлось их красить. Он залюбовался. Потом взял подводку. — Не двигайся, — сказал он, приближаясь почти вплотную. Хисын открыл глаза, посмотрел на него — снизу вверх, так близко, что Сону видел крошечные золотые искры в карих радужках. Сону замер на секунду. Потом выдохнул и начал вести линию. Чёрные крылья стрелок получались идеально. Острые, как лезвие. Симметричные — он проверил трижды. — Можно посмотреть? — спросил Хисын. — Ещё нет. Остались губы. Сону достал бальзам для губ — свой, мятный, тот самый, что наносил перед их первой встречей. Посмотрел на губы Хисына. Пухлые. Манящие. Чётко очерченные, как у куклы. Сону выдавил немного бальзама на палец и медленно, почти благоговейно, провёл по нижней губе Хисына. Потом — по верхней. Подушечка пальца скользила по мягкой, тёплой коже. Сону замер, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Хисын не закрывал глаз. Смотрел на него — спокойно, внимательно. — Ты краснеешь, — заметил он. — Я всегда краснею, — прошептал Сону. — Я знаю. Мне нравится. Сону отвёл руку. Хотел отстраниться — но Хисын перехватил его запястье. Мягко, почти невесомо. — Сону, — сказал он низко. А потом медленно, очень медленно — давая возможность отстраниться — наклонился. И поцеловал. Нежно. Почти целомудренно. Губы — мягкие, тёплые, пахнущие мятой от бальзама. Хисын не напирал, не углублял поцелуй — просто касался, пробовал, спрашивал. Сону замер. Не дышал. Не отстранился. Сердце колотилось где-то в висках, в кончиках пальцев. Губы горели. Поцелуй длился секунду — или вечность. Хисын отстранился первым. Улыбнулся — прямо в губы Сону, так близко, что их дыхание смешалось. — Ты вкусно пахнешь, — прошептал он. — Мятой. Сону не мог выдавить ни звука. — Поцелуй на удачу, — добавил Хисын, и в его голосе слышалась улыбка. Он отпустил запястье Сону, откинулся на спинку дивана. — Ну что, Ким Сону? Я красивым получился? Сону посмотрел на него. На чёрные стрелки, на золотистые тени, на блестящие от бальзама губы. — Ты всегда красивый, — сказал он. — Но сейчас — особенно. Хисын усмехнулся — тепло, без капли прежней наглости. — Спорим, я на сцене сегодня кого-то сведу с ума? — Я не спорю, — ответил Сону. — Ты уже свёл. Он убрал косметичку, чувствуя, как дрожат руки. Губы всё ещё горели. В дверь постучали. — Хисын, выходить через пять минут! — голос Чонсона. — Иду! — крикнул Хисын, не отрывая взгляда от Сону. Он встал, подошёл к зеркалу, посмотрел на себя. Улыбнулся. — Сону, — сказал он, глядя на отражение. — Ты гений. — Я просто делал свою работу, — тихо ответил Сону. — Нет, — Хисын повернулся к нему. — Ты делал то, что любишь. И это видно. Он направился к выходу, но на пороге обернулся. — Ты останешься? Посмотришь на меня со стороны? — Я всегда на тебя смотрю, — сказал Сону. Хисын улыбнулся — в последний раз, перед тем как выйти на сцену. Дверь закрылась. Сону остался один в гримёрке. Прижал ладони к горящим щекам. Прикоснулся к губам — там всё ещё чувствовалось чужое тепло. — Что это было? — прошептал он. Ответа не было. Но сердце знало. Концерт «Crazy Dog» в этот вечер был особенным. Сону стоял у сцены — не в дальнем углу, как в первый раз, а почти у самого ограждения. Чорин и Чонвон были рядом, но он их не замечал. Он смотрел только на Хисына. Тот вышел в чёрной футболке с надписью «Fuck off», волосы растрёпаны, на глазах — те черно-золотистые тени и острые стрелки, которые Сону рисовал полчаса назад. Губы блестели от бальзама — Сону узнал свой, мятный. Хисын подошёл к микрофону, обхватил его обеими руками и посмотрел прямо в зал. Прямо на Сону. — Этот концерт — для одного человека, — сказал он в микрофон, и голос его — низкий, бархатистый — прокатился по залу. — Он знает, о ком я. Толпа загудела. Девчонки закричали, парни засвистели. Чорин толкнула Сону локтем: — Это ты? Это про тебя?! Сону не ответил. Он не мог говорить — горло сжалось. Хисын ударил по струнам, и зал взорвался. Он пел иначе, чем обычно. Мощнее. Честнее. Он не просто исполнял песни — он рассказывал историю. Свою. Их. Сону чувствовал каждую ноту каждой клеткой тела. Как Хисын рычал в припевах — и тут же переходил на чистый, почти нежный голос. Как закрывал глаза на высоких нотах — и открывал, и смотрел прямо на него. Чорин что-то кричала, Чонвон подпевал, толпа вокруг танцевала. А Сону стоял, вцепившись в поручень, и чувствовал, как по щекам текут слёзы. Не от грусти. От того, что его увидели. По-настоящему. Концерт пролетел как одна секунда. Когда последний аккорд затих, Хисын бросил медиатор в толпу — но Сону не стал его ловить. У него уже был свой. Тот самый, с черепом и буквой «L». — Спасибо, что были с нами, — сказал Хисын в микрофон. — Я вас люблю! Он усмехнулся, поклонился и ушёл за сцену. Толпа взорвалась овациями. Сону вышел из клуба на холодный воздух, чувствуя, как колотится сердце. Голова кружилась — от музыки, от света, от взгляда Хисына. Чорин и Чонвон вышли следом. — Ну ты и зелёный, — заметил Чонвон. — Воды выпить не хочешь? — Хочу, — ответил Сону, но не сдвинулся с места. Он ждал. Обычно после концертов Хисын уходил с друзьями — пить пиво, болтать, смеяться. «Мы идём на бар, присоединишься?» — спросила его однажды Чорин. Сону отказался. Ему казалось, что это не его мир. Слишком громкий, слишком чужой. Но сегодня он ждал. — Сону, ты чего застыл? — Чонвон потянул его за рукав. — Пойдём, тут холодно. — Я… я подожду немного, — сказал Сону. Чорин и Чонвон переглянулись. Чорин вздохнула и улыбнулась. — Ладно, не будем мешать. Только не замёрзни. Они ушли, оставив Сону одного у входа в клуб. Прошло пять минут. Десять. Из дверей вывалилась группа — Чонсон, Сонхун, Ники. Чонсон что-то весело кричал, обнимал Сонхуна за плечи. Ники, как всегда, смотрел в телефон. — О, ботаник! — Чонсон заметил Сону. — Ты чего не ушёл? Хисына ждёшь? — Нет, я просто… — начал Сону, но Чонсон перебил: — Он сейчас выйдет. Сказал, что сегодня не с нами. Представляешь? Впервые за пять лет. — Чонсон хитро прищурился. — И знаешь, я догадываюсь, из-за кого. Он хлопнул Сону по плечу и увлёк группу в сторону бара. Сону остался один. Дверь открылась снова. Вышел Хисын — без гитары, в одной футболке, несмотря на поздний вечер. Блондинистые волосы взмокли от пота, подводка немного размазалась, но стрелки всё ещё были острыми. Глаза — уставшие, но живые. Он увидел Сону и улыбнулся. — А я боялся, что ты ушёл. — Я ждал, — сказал Сону. — Я рад. Хисын подошёл ближе. Посмотрел на него сверху вниз — с той самой высоты роста, от которой у Сону всегда сладко замирало сердце. — Ты плакал? — спросил Хисын, замечая красные глаза. — Нет, — соврал Сону. — Просто песок попал. — В клубе? — В клубе. Хисын усмехнулся, но не стал спорить. Вместо этого спросил: — Как тебе макияж? Не растёкся? — Он идеален, — ответил Сону. — Ты идеален. Хисын взял его за руку — просто так, между ними. Пальцы были тёплыми, несмотря на холод. Лак на ногтях — вишнёвый, тот самый, который Сону выбрал. — Поехали, — сказал Хисын. — Я отвезу тебя домой. — Но твои друзья… — Они без меня справятся. — Хисын потянул его к машине. — Сегодня я хочу побыть с тобой. Сону не сопротивлялся. В машине было тепло. Пахло табаком, кофе и чем-то сладким — может быть, тем самым бальзамом, который Сону наносил на губы Хисына час назад. Хисын завёл двигатель, но не тронулся с места. Посмотрел на Сону — долго, внимательно. — Спасибо тебе, — сказал он. — За что? — За то, что пришёл. За макияж. За то, что смотришь на меня не как на рокера-идиота. — Я никогда так на тебя не смотрел. — Я знаю. Поэтому я и захотел с тобой подружиться. Сону отвернулся к окну, скрывая улыбку. Хисын нажал на газ, и они выехали на пустынную ночную дорогу. Город спал. Фонари пролетали мимо, оставляя золотистые полосы на стекле. Хисын вёл одной рукой, вторую положил на ручку переключения передач — рядом с рукой Сону. — Можно? — спросил он тихо. Сону кивнул. Пальцы Хисына накрыли его ладонь. Легко, почти невесомо. Сону перевернул руку, сжал в ответ. Они молчали всю дорогу. Но молчание говорило за них. Машина остановилась в трёх кварталах от дома Сону — на том самом месте, где они встречались в прошлый раз. Дальше нельзя — могут увидеть родители. — Я доведу тебя, — сказал Хисын, отстёгивая ремень. — Не надо. Я сам. — Сону, — Хисын повернулся к нему. — Я хочу тебя проводить. Пусть даже до угла. Сону посмотрел на него — на растрёпанный блонд, на размазанную подводку, на вишнёвый лак. И согласился. Они шли медленно, почти беззвучно. Луна светила сквозь голые ветви деревьев. Их плечи касались. У подъезда Сону остановился. — Спасибо за вечер, — сказал он. — За концерт. За… — За поцелуй? — закончил Хисын. Сону покраснел. — И за него. Хисын улыбнулся. Поднял руку и осторожно убрал прядь чёрных волос с лица Сону. — Это был не просто поцелуй на удачу, — сказал он. — Ты знаешь? — Знаю, — прошептал Сону. — Я не тороплю тебя, — продолжил Хисын. — Я умею ждать. Но знай: я никуда не уйду. Если ты решишь нарушить свои правила — я буду рядом. А если нет… я всё равно буду рядом. Пока ты меня не прогонишь. Сону чувствовал, как к горлу подступает комок. — Я не прогоню, — сказал он. — Обещаешь? — Обещаю. Хисын кивнул, отпустил его руку. — Иди. А то замёрзнешь. — Ты первый. — Сону, я смотрю, как ты уходишь. Иди. Сону развернулся и пошёл к подъезду. На полпути обернулся. Хисын стоял на том же месте, руки в карманах, блондинистые волосы подсвечены луной. Улыбался. Сону махнул ему рукой и скрылся за дверью. Дома он закрылся в ванной, посмотрел в зеркало. Губы горели. Щёки пылали. Внутри всё пело. Он провёл пальцами по губам и улыбнулся. «Это не просто дружба», — подумал он. — «И я больше не хочу, чтобы это было просто дружбой».