Ride or Die

Хисын вернулся в свою студию за полночь. После того как он проводил Сону. Он не пошёл с друзьями в бар. Чонсон звал, Сонхун кивнул, Ники даже поднял голову от телефона — редкий знак внимания. Но Хисын покачал головой: «В другой раз. Я устал». Он не устал. У него было слишком много энергии, чтобы спать. Но эта энергия требовала не шумных компаний и дешёвого пива, а тишины. И мыслей. Он закрыл дверь, прислонился к ней спиной и выдохнул. В студии темно, только луна светила сквозь запылённое окно. Гитары в углу отбрасывали длинные тени. Барабаны молчали. Диван — как всегда завален вещами и прочим хламом. Хисын прошёл к окну, сел на подоконник. За стеклом — крыша его высотки, ночной город, редкие фонари, силуэты домов. Где-то там, за три квартала, в своей идеальной квартире с идеальными родителями, спал Сону. Хисын смотрел в окно, но не видел города. Он видел его. Чёрные волосы, падающие на лицо. Лисьи глаза, которые смотрели так внимательно, будто читали душу. Пухлые губы, которые он сегодня целовал — нежно, впервые в жизни не напирая, не требуя большего. Губы пахли мятой. Его бальзамом. Сону специально нанёс его — для него. Хисын провёл пальцами по своим губам, всё ещё чувствуя тот поцелуй. Как Сону замер, не дышал, но не отстранился. Как его ресницы дрожали. Как сердце колотилось — Хисын чувствовал это через его запястье. — Дурак, — прошептал он в пустоту. — Ты влюбился. Сказать это вслух было страшно. Он никогда не влюблялся. Нет, правда — были увлечения, были страсти, были ночи с красивыми людьми, которые хотели его тело. Но чтобы сердце сжималось, чтобы дыхание перехватывало, чтобы хотелось не просто поцеловать, а проснуться рядом и смотреть, как спит этот человек — такого не было никогда. Хисын откинул голову назад, прислонился затылком к холодному стеклу. — Влюбился, — повторил он громче. — В Ким Сону. В сына декана. В правильного мальчика с косметичкой под кроватью. И улыбнулся — горько, но тепло. Он закрыл глаза и представил. Они едут на его стареньком Hyundai. Ночь, дорога, фонари пролетают мимо. Сону сидит рядом, положив голову ему на плечо. Глаза закрыты, дышит ровно. В машине играет тихая музыка — Нирвана, та самая, под которую Хисын иногда плачет. Они сбежали. Не от кого-то конкретного — от всего. От правил, от клеток, от «ты должен», «ты обязан», «что скажут люди». Просто едут. Без цели. К морю, к горам, к горизонту. Хисын представил, как останавливается на обочине, как выходит, смотрит на звёзды. Сону выходит следом, кутается в его куртку — потому что сам вечно мёрзнет. Они молчат. Не нужно слов. А потом Хисын поворачивается и говорит: «Я люблю тебя». И Сону отвечает: «Я тебя тоже люблю». Хисын открыл глаза. В комнате так же темно, луна светит холодным светом. Никакого моря. Никакой ночной дороги. Только он, старый подоконник и пустота. — Мечты, — прошептал он. Но в груди всё равно было тепло. А потом тепло сменилось холодом. Хисын вспомнил, кем были родители Сону. Мать — декан факультета, женщина с железной хваткой и ненавистью к нему, Ли Хисыну. Отец — писатель, профессор, который считал рок-музыку «пустой тратой времени» и «дурным влиянием». Они никогда не примут его. Они не примут даже дружбу с «таким, как он». Что уж говорить о большем? Хисын сжал пальцы на коленях так, что побелели костяшки. Лак на ногтях — вишнёвый, как губы Сону, когда он покраснел в гримёрке. — Если его родители узнают, — прошептал Хисын, — они запрут его дома. Отправят учиться в другую страну. Сделают всё, чтобы он никогда меня не увидел. Он знал такие истории. Слышал от знакомых, читал в интернете. Консервативные семьи, «правильные» дети, которые посмели полюбить не того, кого надо. Изгнание, принудительное лечение, разрыв всех связей. Хисын боялся не за себя. Он боялся за Сону. Тот только начал вылезать из своей золотой клетки. Только попробовал свободу — чёрную футболку с надписью «WILD HEART», бальзам для губ, встречи в парке, поцелуй в гримёрке. Если родители узнают — они захлопнут клетку навсегда. — Я не могу этого допустить, — сказал Хисын в пустоту. Но что он мог сделать? Отказаться от Сону? Перестать писать, перестать встречаться, сделать вид, что ничего не было? Он представил пустой телефон. Никаких утренних «доброе утро». Никаких «какой сегодня цвет твоей рубашки?». Никакой Чорин, которая смотрит на него волком. Никаких лисьих глаз, которые смотрят так, будто он — чудо. — Не смогу, — прошептал Хисын. — Я не смогу без него. Он провёл рукой по лицу, стирая размазанную подводку. Пальцы остались чёрными. В груди боролись два чувства: любовь — тёплая, огромная, которая хотела бежать к Сону прямо сейчас, поднять его с кровати и увезти на край света. И страх — липкий, холодный, который шептал: «Ты его погубишь. Ты — плохой. Ты разрушишь его жизнь». Хисын закрыл глаза и просидел так долго. Луна ползла по небу, тени меняли форму. Где-то за стеной сосед включил музыку — глухой бас, неразборчивые слова. А он всё сидел и смотрел в окно. На город, в котором жил Сону. Под утро, когда небо за окном начало сереть, Хисын принял решение. Он не откажется от Сону. Не сделает вид, что ничего не было. Но и не будет давить. Не будет торопить события. Пусть Сону сам решает, когда и как выйти из клетки. Пусть сам выбирает — остаться в безопасности или рискнуть всем ради свободы. Хисын будет рядом. Будет ждать. Будет поддерживать. А если родители узнают — он будет драться. За Сону. За их право просто быть вместе. Даже если этот бой он проиграет. Он взял телефон, открыл чат с Сону. Написал: «Ты спишь?» Ответ пришёл через минуту: «Нет. Думаю о тебе.» Хисын улыбнулся — устало, но искренне. «Я тоже о тебе. Всю ночь.» «Плохие мысли?» «Разные. Но теперь — хорошие. Спи, Сону. Завтра увидимся.» «Спокойной ночи, Хисын.» Хисын положил телефон, посмотрел в окно. За окном светало. Он впервые в жизни влюбился. И впервые в жизни ему было по-настоящему страшно. Но ради Сону он был готов бороться. Сону не спал почти всю ночь. Он лежал в кровати, смотрел в потолок и перебирал в памяти каждую секунду вечера. Как Хисын смотрел на него в гримёрке. Как его пальцы касались чужих губ — и как потом эти губы поцеловали его. «Поцелуй на удачу». Сону прикоснулся к своим губам. Они всё ещё горели. Он взял телефон — уже почти рассвело. Открыл чат с Хисыном и замер. Написать? Не написать? А если он спит? А если не захочет отвечать? Но пальцы уже печатали: «Ты знаешь, что украл мой первый поцелуй?» Ответ пришёл через несколько секунд — Хисын не спал. «Серьёзно? Первый?» «Первый. Никто не целовал меня до тебя.» Пауза. Сону испугался, не слишком ли откровенно. Но Хисын написал: «Тогда я украду и второй. И поцелую уже по-взрослому, Ким Сону.» Сону прижал телефон к груди, чувствуя, как быстро сердце колотится. «А что значит «по-взрослому»?» «Увидишь. Когда будешь готов.» «А если я готов сейчас?» «Тогда закрывай глаза и представляй. А я пока посплю, чтобы быть в форме. Спокойной ночи, Сону. Или уже доброе утро?» «Доброе утро, Хисын.» Сону улыбнулся в темноту и закрыл глаза. Перед ними всё ещё стоял Хисын — растрёпанный блонд, карие глаза, блестящие губы. «По-взрослому», — подумал Сону. — «Интересно, как это?» Он заснул с улыбкой на губах и с медиатором в руке. Хисын лежал в своей постели — голый, прикрытый простынёй, блондинистые волосы разметались по подушке. Телефон лежал на груди, экран давно погас, но он всё ещё смотрел на него, будто надеялся увидеть ещё одно сообщение. «Ты знаешь, что украл мой первый поцелуй?» Хисын перечитал эту фразу раз десять. Каждый раз сердце делало кульбит. Первый поцелуй. Представляешь. Никто никогда не целовал этого парня с лисьими глазами и пухлыми губами, который красит девчонок и мечтает о свободе. А он — первый. — Чёрт, — прошептал Хисын в пустоту и улыбнулся. — Я — первый. Он перевернулся на бок, подтянул колени к груди — поза, которую никто никогда не видел. Уязвимый, открытый, без защиты. Перед глазами стояло лицо Сону. Как он замер во время поцелуя — не дышал, ресницы дрожали, щёки пылали. Как он смотрел потом — испуганно и в то же время с надеждой. «А что значит «по-взрослому»?» Хисын облизал губы — там всё ещё чувствовался лёгкий привкус мяты от бальзама Сону. И представил. Он целует его по-настоящему. Не этот нежный, почти целомудренный поцелуй в гримёрке, а глубокий, медленный, от которого кружится голова. Он прижимает Сону к стене — или к дивану, или к дверце машины — и целует так, чтобы тот забыл, как дышать. Он представляет, как Сону краснеет — до корней волос, до кончиков ушей, до ключиц, которые так красиво открываются, когда рубашка расстёгнута. Как его лисьи глаза становятся влажными и тёмными. Как его пухлые губы приоткрываются — и он не отстраняется, а наоборот, тянется ближе. Неумело, но отчаянно. А их сердца бьются в унисон — тук-тук-тук, быстро, громко, так, что заглушают все звуки вокруг. Хисын провёл ладонью по лицу, стирая глупую улыбку, но улыбка возвращалась снова и снова. — Ты влюблён, Ли Хисын, — сказал он себе вслух. — Влюблён по уши. В ботаника с косметичкой. Он взял телефон, ещё раз перечитал сообщения. Ответил на последнее: «Спокойной ночи, Сону. Уже не могу дождаться утра.» Не отправил. Слишком откровенно. Слишком. Он стёр и написал: «Сладких снов. Завтра расскажешь, какой сегодня цвет твоей рубашки.» Отправил. Потом добавил: «И, Сону…» «Что?» «Ты мне приснись. Хорошо?» Ответ пришёл через минуту: «Ты тоже. Обязательно.» Хисын положил телефон на тумбочку, повернулся на спину и уставился в потолок. Перед глазами — лисьи глаза, чёрные волосы, пухлые губы. «Я поцелую тебя по-взрослому», — подумал он. — «Скоро. Очень скоро. Когда ты будешь готов». Он закрыл глаза и улыбнулся в темноту. Впервые за долгое время ему не было одиноко.

🫶🫶🫶

В среду после пар Сону зашёл в магазин один. Чорин была занята, Чонвон ушёл на тренировку. Сону бродил между вешалками, бездумно перебирая ткань, и вдруг увидел их. Джинсы. Чёрные. В обтяжку. Они висели на манекене — облегали бёдра, сужались к щиколоткам, сидели идеально. Сону замер, чувствуя, как сердце пропускает удар. Он никогда не носил такие. Родители считали, что мужчина должен выглядеть «достойно» — свободный крой, никаких откровенных линий. «Джинсы в обтяжку — для девчонок», — сказал бы отец. «Не позорь семью», — добавила бы мать. Но Сону посмотрел на них и подумал о Хисыне. Как тот смотрит на него. Как говорил: «Ты красиво улыбаешься». Как просил надеть чёрную рубашку — и Сону надел. А теперь он хотел надеть эти джинсы. Для себя. Он снял их с вешалки, нашёл свой размер, прошёл в примерочную. Задернул шторку, снял свои скучные серые брюки и натянул джинсы. И замер перед зеркалом. Ткань облегала бёдра, подчёркивала талию, рисовала силуэт, который он никогда раньше не видел. Стройные ноги, тонкая талия — он выглядел… красиво. По-другому. Не как «правильный мальчик». — Ого, — прошептал он себе. Он покрутился перед зеркалом, чувствуя, как щёки горят. Внутри боролись стыд и восторг. Страх и свобода. Он купил их. Не раздумывая. Дома спрятал в шкаф, на самую дальнюю полку, за старыми свитерами. Родители не должны были увидеть. В пятницу вечером они с Хисыном договорились встретиться в парке. Тот самый парк, где всё начиналось. Сону стоял перед открытым шкафом, перебирая варианты. Рубашка? Слишком официально. Серая футболка? Слишком скучно. Он посмотрел на чёрную джинсовую куртку — купил в прошлом месяце, тоже тайком. На чёрные кеды — единственные, не одобренные родителями. И на те самые джинсы. Джинсы в обтяжку. Он достал их, развернул, посмотрел на себя в зеркало. Надел. Потом — чёрную футболку с «WILD HEART» (теперь она была его любимой). Сверху — куртку. Кеды. В зеркале стоял другой Сону. Не идеальный сын профессора Ким. Не правильный ботаник в серых брюках. А просто — парень. Который нравится самому себе. Он вышел из дома, сказав маме, что идёт в кафе с Чорин. Она даже не подняла головы. Смарт-часы он оставил дома. И давно уже не надевал. Хисын ждал у знакомой скамейки. На нём была чёрная футболка, рваные джинсы, кеды красные. Волосы — растрёпанный блонд, как всегда. Он увидел Сону издалека — и замер. Сону шёл по аллее медленно, чувствуя, как ветер обдувает ноги — ткань джинсов была тонкой, почти невесомой. Он сжимал в кармане медиатор, гладил шершавый пластик, успокаивая себя. Хисын смотрел на него не отрываясь. Смотрел на джинсы — облегающие, чёрные, на бёдрах, на талии, на ногах. Когда Сону подошёл ближе, Хисын тихо сказал: — Ты… в новых джинсах? — Да, — Сону покраснел. — Купил на этой неделе. Сам. — Они… — Что? — Они тебе очень идут, — выдохнул Хисын. — Слишком идут. Сону улыбнулся, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Спасибо. Они пошли по аллее — сначала на расстоянии, плечи не касались. В парке было людно — пары с детьми, старики на скамейках, подростки с самокатами. Сону ловил на себе взгляды — и не мог понять, кажутся ему или правда смотрят. А потом Хисын взял его за руку. Просто так, между ними. Пальцы переплелись, ладони соприкоснулись. Рука Хисына была тёплой, несмотря на холодный вечер. Сону замер. Оглянулся по сторонам — никто не смотрел. Вернее, смотрели, но им было всё равно. — Не бойся, — сказал Хисын. — Мы просто два парня, гуляем по парку. — Мы не просто два парня, — тихо ответил Сону. — Вот именно, — Хисын сжал его руку крепче. — Мы — это мы. А остальным плевать. Они шли, держась за руки. Медленно, почти без слов. Луна светила сквозь голые ветви, фонари отбрасывали длинные тени. Сону чувствовал, как сердце бешено стучит. Но ему не было страшно. Впервые — не было страшно. Они сели на скамейку у пруда. Вода замёрзла, лёд блестел в свете фонарей. Хисын не отпускал его руку. — Сону, — сказал он. — Мм? — Ты сегодня выглядишь по-другому. — Потому что джинсы? — Потому что ты улыбаешься. По-настоящему. Не той улыбкой, которой улыбаешься родителям. А своей. Сону опустил голову, скрывая смущение. — Я чувствую себя по-другому, — признался он. — Когда я с тобой, я будто… становлюсь собой. Тем, кого прятал всю жизнь. — Не прячь больше, — Хисын поднёс его руку к губам и легонько поцеловал кончики пальцев. — Ты слишком красивый, чтобы прятаться. Сону посмотрел на него. На блондинистые волосы, на карие глаза, на вишнёвый лак. На губы... — Хисын, — сказал он. — Я, кажется… — Знаю, — перебил Хисын. — Я тоже. Но не говори сейчас. Скажешь, когда будешь готов. Я подожду. Сону кивнул. Он не был готов. Но был близко. Очень близко. Хисын проводил его до знакомого угла — в трёх кварталах от дома. Дальше нельзя — родители могли увидеть. — Завтра увидимся? — спросил Хисын, отпуская его руку. — Завтра, — кивнул Сону. — В парке? В пять? — В пять. Хисын улыбнулся, хотел что-то добавить — но только покачал головой и ушёл. Сону смотрел ему вслед, пока фигура не скрылась за поворотом. Дома он разулся, повесил куртку, прошёл мимо родителей. Мама спросила: «Как посидели?» Сону ответил: «Хорошо». И это была ложь — но она уже не тяготила. В своей комнате он снял джинсы, аккуратно повесил на стул. Посмотрел на них и улыбнулся. Сегодня он нарушил правило. И мир не рухнул. Завтра он нарушит ещё одно. А потом — ещё. Ради себя. Ради свободы. Ради Хисына. В субботу они снова встретились в парке. День клонился к вечеру, солнце садилось за крышами домов, окрашивая небо в розово-оранжевые тона. Сону снова был в чёрных джинсах в обтяжку и своей любимой футболке «WILD HEART». Хисын — в обычном своём: рваные джинсы, футболка с черепом, растрёпанный блонд, подводка свежая. Они гуляли, держась за руки — теперь это вошло в привычку. Сону уже не оглядывался по сторонам, не боялся чужих взглядов. Или боялся, но уже не так сильно. — Холодает, — сказал Хисын, поёжившись. — Пойдём ко мне? Я сделаю кофе. Сону замер. К Хисыну домой? В его логово? Они были в студии, но это было место для репетиций. А дом — это личное. Очень личное. — Ты уверен? — спросил Сону. — Я никогда никого не приглашал попить кофе, кроме моих ребят из группы, — ответил Хисын, и в его голосе не было привычной наглой нотки. — Но тебя хочу позвать. Если ты не против. Сону сжал его руку. — Я не против. Квартира Хисына находилась в обычном жилом районе. Не элитном, но и не дешёвом. Обычная многоэтажка, обычная дверь с домофоном, обычный лифт. Последний этаж. — Предупреждаю, — сказал Хисын, доставая ключи. — У меня бардак. Но на кухне чисто, обещаю. — Я видел студию, — улыбнулся Сону. — Меня не испугаешь. Хисын открыл дверь, пропустил его внутрь. Сону шагнул через порог — и замер. Это была небольшая студия. Одна комната, совмещённая с кухонной зоной. И в ней — два мира. Мир хаоса: Кровать не застелена — простыня сбилась в ком, одеяло наполовину на полу. На подушке — следы от вчерашней подводки. На полу — гитара (чёрная «детка», без чехла, прислонённая к тумбочке). В углу — барабанная установка Сонхуна, рядом — пустые банки из-под колы. На кресле — гора одежды: джинсы, футболки, носки. В шкафу, который был открыт, царил ураган — вещи висели кое-как, некоторые лежали на дверцах. На прикроватной тумбочке — флаконы лака для ногтей (чёрный, вишнёвый, тёмно-синий), пепельница с окурками, зажигалка, пустая банка из-под пива. — Кошмар, — выдохнул Сону. — Я предупреждал, — Хисын почесал затылок, и его блондинистые волосы взлохматились ещё больше. Мир порядка: Сону повернул голову в другую сторону. Кухонная зона — идеальная. Плита блестела, посуда стояла на сушилке аккуратными рядами, столешница чистая, без единого пятнышка. На полке стояла турка, рядом — баночка с кофе. — На кухне — да, я псих, — сказал Хисын, заметив его взгляд. — Не могу готовить в грязи. А для всего остального у меня нет сил. — Это… честно, — улыбнулся Сону. Он медленно прошёлся по комнате, рассматривая детали. Книжная полка (заставленная, корешки многих книг были потрёпаны — читал не раз). Стена, увешанная плакатами — Нирвана, Queen, The Beatles. Фотография на холодильнике — молодой Хисын с гитарой, лет шестнадцать, волосы ещё тёмные. — Это я до того, как стал блондином, — заметил Хисын. — Урод, да? — Нет, — Сону покачал головой. — Ты всегда был красивым. Просто сейчас — другой. Хисын усмехнулся, но в глазах мелькнуло что-то тёплое. Хисын сварил кофе. Пока кипела вода, он застелил кровать — быстро, небрежно, но хотя бы убрал простыню с пола. Сдвинул гору одежды с кресла на стул. — Садись, — кивнул он на диван. Сону сел. Диван был продавленным, но мягким. Пахло табаком, кофе и чем-то сладким — может быть, гелем для душа. Хисын принёс две кружки, сел рядом — близко, как всегда. Их колени почти касались. — Сону, — начал он, глядя в кружку. — Я никого сюда не привожу. Понимаешь? — Понимаю, — тихо ответил Сону. — Девчонки, парни — все хотят одного. Быстро, громко, без обязательств. Я им даю то, что они хотят. Но не привожу домой. Потому что дом — это моё. Мои слабости, мои тараканы, моя музыка, которую никто не слушает по настоящему. Он поднял глаза. Карие, большие, с чёрной подводкой. — А тебе я хочу показать свои слабости. Чтобы ты знал, кто я есть на самом деле. Не рокер-оторва со сцены, а просто… парень, который не умеет застилать кровать и плачет под Нирвану. Сону поставил кружку на пол и повернулся к нему. — Я знаю, кто ты, — сказал он. — Ты — Ли Хисын. Который любит музыку, который боится, что ничего не выйдет, который ждёт кого-то, кто увидит его настоящего. — Я ждал тебя, — прошептал Хисын. Они смотрели друг на друга — карие в карие. Между ними — кружки с кофе, продавленный диван, горы немытой одежды. И что-то огромное, тёплое, что уже не помещалось в груди. — Можно? — спросил Хисын. — Что? — Поцеловать тебя. По-взрослому. Как я обещал. Сону почувствовал, как кровь приливает к щекам. Сердце забилось где-то в горле. Он кивнул. Хисын подался вперёд медленно — давая Сону время отстраниться, передумать, сказать «нет». Сону не сказал. Хисын взял его лицо в ладони — осторожно, почти невесомо. Пальцы с вишнёвым лаком коснулись щёк, подбородка. Большие карие глаза смотрели прямо в душу. — Закрой глаза, — прошептал Хисын. Сону закрыл. Первый поцелуй был нежным — как тогда, в гримёрке. Губы Хисына мягко коснулись его губ, пробуя, спрашивая. А потом Хисын углубил поцелуй. Сону почувствовал, как чужие губы раскрывают его, как язык скользит по его нижней губе, как дыхание смешивается с его дыханием. Это было ново. Это было страшно. Это было так сладко, что кружилась голова. Он не знал, что делать. Никто никогда не учил его целоваться. Но его руки сами поднялись, пальцы вцепились в футболку Хисына у плеч, притягивая ближе. Хисын издал тихий звук — то ли вздох, то ли стон — и одна его рука скользнула на затылок Сону, в чёрные волосы, пальцы перебирали пряди, массировали кожу. Сону открыл рот — и Хисын вошёл языком. Медленно, осторожно, но уверенно. Вкус кофе, мяты и чего-то тёплого, родного. Сону отвечал — неумело, но отчаянно, прижимаясь ближе, ближе, пока они почти не слились в одно целое. В голове шумело. В ушах стучало. Сердце колотилось так, что казалось, рёбра не выдержат. Хисын отстранился первым — но не далеко. Лбом коснулся лба Сону. Дышал тяжело. — Ну как? — прошептал он с улыбкой. — Я… — голос Сону сел. — Я ничего не чувствую, кроме тебя. — Это хороший ответ. Хисын поцеловал его в уголок губ — коротко, нежно. Потом ещё раз — в щёку, в висок. Потом просто обнял, прижимая к себе. Сону уткнулся носом в его шею. Пахло табаком, кофе и тем самым парфюмом Хисына. Он закрыл глаза и почувствовал, как спокойно. Впервые за долгое время — совершенно спокойно. — Сону, — сказал Хисын в его волосы. — Мм? — Ты теперь знаешь моё логово. Мои слабости. Моего кота — нет, кота у меня нет, кстати. Но ты знаешь почти всё. — Почти? — Я расскажу остальное потом, — Хисын поцеловал его в макушку. — У нас куча времени. Сону улыбнулся в его шею. — У нас куча времени, — повторил он. Они сидели на старом диване, в квартире, где царил хаос и порядок одновременно. Пили холодный кофе, держались за руки и молчали. И это молчание было громче любых слов. После поцелуя они не стали говорить о важном. Не стали строить планы и клясться в вечности. Слишком рано. Слишком свежо. Хисын просто взял свой старый ноутбук, открыл какой-то фильм — Сону даже не запомнил название, какая-то романтическая комедия с глупым сюжетом. Поставил ноутбук на тумбочку, сам откинулся на спинку дивана. — Иди сюда, — позвал он, раскрывая объятия. Сону придвинулся, положил голову ему на плечо. Хисын обнял его одной рукой, прижимая к себе. Другой рукой они держались за пальцы — переплетённые, тёплые. На экране что-то происходило — люди говорили, смеялись, ссорились, мирились. Но никто из них не смотрел. Сону чувствовал, как бьётся сердце Хисына — ровно, спокойно, убаюкивающе. Как его грудь поднимается и опускается с каждым вдохом. Как его пальцы гладят тыльную сторону ладони. В комнате горел только экран ноутбука да уличный фонарь за окном. Было тепло — от кофе, от тела Хисына, от того, что происходило между ними. Сону закрыл глаза. Он никогда не чувствовал себя так. Спокойно. Безопасно. Дома. В доме родителей у него была крыша над головой, кровать, ужин на столе. Но там он всегда был начеку — следил за словами, за жестами, за тем, чтобы не сказать лишнего, не выдать себя. Там он был актёром, играющим роль идеального сына. А здесь, в этом хаосе из разбросанных вещей и идеально чистой кухни, в квартире, где пахло табаком и кофе, он мог просто быть. Без масок. Без страха. — Мне так хорошо с тобой, — сказал он вслух. Тихо, почти шепотом. Но Хисын услышал. Он повернул голову, поцеловал Сону в макушку — нежно, долго. Губы зарылись в чёрные волосы. — Мне тоже, — ответил он, не разжимая губ. — Мне с тобой так хорошо, что страшно. — Почему страшно? — Потому что хорошее обычно быстро заканчивается. Сону приподнял голову, посмотрел на Хисына снизу вверх. Карие глаза блестели в полумраке. — А это не закончится, — твёрдо сказал Сону. — Я не позволю. Хисын усмехнулся — грустно, тепло. — Ты такой смелый. Для того, кто боится собственных родителей. — Ради тебя — смелый, — ответил Сону и снова уткнулся носом в чужое плечо. Фильм шёл своим чередом. Титры, наверное, уже прошли — или ещё нет, никто не смотрел. Они сидели, обнявшись, на продавленном диване, и держались за руки. Сону почувствовал, как веки тяжелеют. Впервые за долгое время он мог заснуть без страха — без мысли о том, что завтра нужно снова играть роль, что нужно быть осторожным, что нельзя ошибаться. Здесь, рядом с Хисыном, можно было ошибаться. — Хисын, — прошептал он. — Мм? — Я, наверное, засыпаю. — Спи, — Хисын поправил его голову поудобнее. — Я разбужу позже. Или не разбужу. Оставайся. — Не могу. Родители… — Знаю. Разбужу. Сону закрыл глаза. Вдохнул запах Хисына — табак, кофе, что-то сладкое. Выдохнул. — Спокойной ночи, — сказал он. — Спокойной ночи, Сону. Он заснул под тихое дыхание человека, которого полюбил. И ему снилось море — то самое, о котором говорил Хисын. И они вдвоём стояли на берегу, держась за руки, и смотрели, как волны лижут песок. Впервые в жизни ему было не страшно.

🔥🔥🔥

В один из дней, Сону сидел в маленьком кафе возле университета. Перед ним — девушка с курса, которая просила сделать макияж на вечеринку. Сону аккуратно выводил стрелки, растушёвывал тени, чувствуя себя уверенно и спокойно. Это была его стихия. Вдруг дверь кафе открылась, и внутрь вошёл Хисын. Сону поднял голову — и замер. Хисын был в чёрной кожанке, расстёгнутой, под ней — белая рваная футболка, открывающая ключицы. Чёрные джинсы с потёртостями, массивные берцы. Волосы растрёпаны, блондинистые пряди падают на глаза. Подводка немного размазана — то ли специально, то ли он провёл рукой по лицу. Но главное — у него была разбита губа. Нижняя, чуть припухшая, с запёкшейся кровью. Сону охнул. — Что случилось?! — выдохнул он. Хисын усмехнулся, засунул руки в карманы и подошёл к столику. — Ты закончил? — спросил он, глядя на девушку, потом на Сону. Сону оглянулся на работу — стрелки были готовы, оставалось только закрепить. — Да, — сказал он, быстро убирая косметику в рюкзак. — Закончил. Хисын посмотрел на девушку, улыбнулся своей наглой улыбкой — даже с разбитой губой она была обезоруживающей — и взял Сону за руку. — Тогда я у тебя его украду, — сказал он. Девушка только моргнула, но Сону уже поднялся, закинул рюкзак на плечо и позволил Хисыну вывести себя из кафе. Они сели в машину. Хисын завёл двигатель, и они поехали по вечернему городу. Где-то за окнами мелькали фонари, небо темнело. Сону смотрел на профиль Хисына — на его острые скулы, на блондинистые волосы, на разбитую губу. — Хисын… — начал он. — Не сейчас, — мягко ответил Хисын. — Просто посиди со мной. Сону замолчал. Машина неслась по пустынным улицам, и только шум мотора нарушал тишину. Сону осмелился. Медленно, почти неслышно, он положил ладонь на руку Хисына, которая лежала на рычаге переключения передач. Пальцы Хисына дрогнули, но он не убрал руку. Наоборот, перевернул её и переплёл пальцы с пальцами Сону. Хисын резко остановил машину на пустынной набережной. За окном уже была ночь, фонари тускло освещали пустой берег реки Хан. Он включил музыку. Что-то медленное, грустное, с гитарой. Потом выключил двигатель, вышел из машины и обошёл её со стороны пассажирского сиденья. Открыл дверь, протянул Сону ладонь. — Идём. Сону взял его руку, вышел. Хисын помог ему забраться на капот машины, потом залез сам, прижал Сону к себе, обняв за плечи. — Ты мне нравишься, очень и очень сильно, даже скажу больше, я в тебя влюблен... — прошептал он. Сону поднял глаза. Сердце наровилось выпрыгнуть. В этот момент начался дождь. Сначала редкие капли, потом — ливень. Вода заливала их, стекала по лицам, по волосам, по одежде. Но Хисын не двигался. Он стоял, прижимая Сону к себе, и смотрел на него. Сону провёл пальцами по его разбитой губе. — С кем ты подрался? — спросил он. Хисын усмехнулся, капли дождя стекали по его лицу, смешиваясь с остатками подводки. — С одним уебком, — сказал он. — Который сказал, что я ничего не смогу. Что я ничтожество. Кому нужна моя музыка? Он замолчал, глядя на Сону. — Но в твоих глазах, — продолжил он, — я целый мир. Поэтому я приехал за тобой. Я хотел заглянуть в твои глаза. И мне стало лучше. Сону чувствовал, как дождь заливает их, как вода стекает по щекам и смешивается со слезами, которые он не сдерживал. — Я ненавижу, когда тебя обижают, — сказал он. — А я ненавижу, когда ты не рядом, — ответил Хисын. Он начал кружить Сону на капоте — медленно, как на танцполе под дождём. Сону чувствовал, как его ноги скользят по мокрому металлу, как Хисын держит его за талию, не давая упасть. — Ты сумасшедший, — сказал Сону. — А ты любишь сумасшедших, — ответил Хисын. Он остановился, взял лицо Сону в ладони — мокрое, холодное, но такое родное — и притянул его к себе. И поцеловал. Нежно. Медленно. Так, как будто хотел сказать всё, что не мог произнести вслух. Дождь лил как из ведра, музыка играла в машине, а они стояли на капоте, обнявшись, и им было всё равно. — Ты целый мир, — прошептал Сону, когда отстранился. — И я хочу быть в нём. — Ты уже, — ответил Хисын. — Ты уже в нём навсегда.

♥️♥️♥️

А в среду, когда они сидели в кофейне после пар, Хисын вдруг сказал: — В субботу у Чонсона день рождения. Устраиваем вечеринку в студии. Ты придёшь? Сону отложил кружку с кофе. — Я? На день рождения твоих друзей? — Моя команда, — поправил Хисын. — Они уже тебя знают. Видели пару раз в столовой. Чонсон даже спросил на прошлой репетиции: «А ботаник твой придёт?» — Твой ботаник? — Сону улыбнулся. — Ну… — Хисын отвел взгляд, и Сону заметил, как покраснели кончики его ушей. Это было так мило, что сердце сжалось. — Я хочу, чтобы ты пришёл, — добавил Хисын тише. — Не как… просто друг. А как… Он замолчал, подбирая слова. — Как кто? — спросил Сону, хотя уже догадывался. — Как мой парень, — выдохнул Хисын. — Если ты не против. Сону почувствовал, как кровь приливает к щекам. Сердце забилось быстрее. — Ты хочешь представить меня как своего парня? — Хочу. Если ты готов. Сону посмотрел на Хисына — на его растрёпанный блонд, на карие глаза, которые смотрели с надеждой и лёгким страхом, на вишнёвый лак на ногтях. На губы, которые целовали его всего несколько дней назад под дождем. — Я готов, — сказал он. Хисын выдохнул — кажется, он не дышал всё это время. В субботу вечером Сону снова соврал родителям. На этот раз — про вечеринку однокурсника. — Я буду у Чонвона, — сказал он маме. — У него день рождения. — Не поздно, — ответила мама, не отрываясь от планшета. — Постараюсь. Он надел свои лучшие джинсы — чёрные, в обтяжку, те самые. Футболку просто белую, без выкрутасов, но так хорошо подходящую ему. Сверху — чёрную джинсовую куртку. Кеды. Посмотрел в зеркало. В ушах — маленькие серебряные серьги-гвоздики. Клипсы, но красиво. Купил на этой неделе в интернет-магазине, доставили в пункт выдачи, забрал тайком от родителей. Он надел их в первый раз. — О боже, — прошептал он своему отражению. — Ты похож на другого человека. Он улыбнулся. Ему нравился этот другой человек. Чорин и Чонвон знали, куда он идёт на самом деле. Чорин прислала сообщение: «Удачи тебе. Будь смелым». Чонвон добавил: «Если что — звони, приедем». Сону сунул телефон в карман, проверил, на месте ли медиатор. И вышел из дома. В студии было шумно. Чонсон украсил стены гирляндами и воздушными шарами — розовыми, потому что «я серьёзный парень, мне идёт розовый». Сонхун принёс пиво и колу. Ники — как всегда — сидел в углу с телефоном, но даже он надел праздничную шапку в виде единорога. Когда Хисын и Сону вошли, взгляды всех обратились на них. — О, ботаник пришёл! — заорал Чонсон, бросаясь к ним. — Ты в джинсах в обтяжку! Смотрю, Хисын на тебя хорошо влияет. — Сам ты… — начал Хисын, но Чонсон его перебил: — Да ладно, я шучу. Проходи, Сону. Пиво будешь? — Можно воду, — сказал Сону, чувствуя, как краснеет. — Воду ему, — покачал головой Чонсон, но полез в холодильник. Хисын взял Сону за руку — открыто, при всех. Пальцы переплелись. — Ребята, — сказал Хисын, обращаясь ко всем в комнате. — Я хочу вас кое с кем познакомить. Но вы его уже знаете. Сонхун поднял бровь. Ники оторвал взгляд от телефона. Чонсон замер с бутылкой воды в руке. — Это Ким Сону, — продолжил Хисын. — Мой парень. Тишина длилась секунду — может, две. Сону сжал его руку так сильно, что побелели костяшки. Сердце пропустило удар. А потом Чонсон улыбнулся — широко, искренне. — Ну наконец-то! — воскликнул он, хлопая в ладоши. — А то он всё ходил, вздыхал как школьница. «Сону то, Сону сё…» — Чонсон, я тебя убью! — рыкнул Хисын, но улыбнулся. Сонхун подошёл, протянул Сону руку. Пожал — крепко, по-мужски. — Приятно познакомиться официально, — сказал он. — Хисын о тебе много рассказывал. — Надеюсь, ничего плохого, — выдавил Сону. — Только хорошее. Даже слишком хорошее. Мы устали слушать. Ники поднялся с места, подошёл, заглянул Сону в лицо. Посмотрел долго, внимательно. Потом кивнул. — Хороший, — сказал он. — Я одобряю. И вернулся на своё место. Сону не понял, что это было — шутка или серьёзно. Но Хисын сжал его руку в ответ и прошептал: — Это от Ники высшая похвала. Он вообще никого не одобряет. — Даже тебя? — Даже меня. Сону улыбнулся. Вечер прошёл в шуме и смехе. Чонсон заказал пиццу. Пили пиво, колу, что-то покрепче, но Сону оставался на воде — он хотел запомнить этот вечер. Хисын не отпускал его руку. Они сидели на диване — как тогда, когда смотрели фильм. Сону чувствовал себя странно — в центре внимания, но не чужим. Чонсон шутил, подкалывал Хисына, называл его «подкаблучником» и «домашним пёсиком». Хисын огрызался, но без злости. — Ты посмотри на него, — сказал Чонсон, обращаясь к Сону. — Он раньше после концертов уходил с кем попало. А теперь — только с тобой. И пить стал меньше. И улыбается чаще. Ты его изменил, ботаник. — Я не изменял, — тихо ответил Сону. — Он сам такой. Просто… прятал. Хисын повернулся к нему. В карих глазах — удивление и нежность. — Ты правда так думаешь? — спросил он. — Я знаю, — ответил Сону. При всех, перед друзьями, Хисын наклонился и поцеловал его — коротко, нежно, в губы. Чонсон засвистел. Сонхун отвернулся, но улыбнулся. Ники поднял телефон, сфотографировал — «на память». Сону покраснел до корней волос. Но не отстранился. Он сжал руку Хисына сильнее и улыбнулся. Хисын проводил его до знакомого угла. Было поздно — почти час ночи. Луна пряталась за облаками, фонари светили тускло. — Ну как тебе мои друзья? — спросил Хисын. — Они замечательные, — ответил Сону. — Они тебя любят. — А ты? — Я — больше. Хисын остановился, повернул Сону к себе. Взял его лицо в ладони, заглянул в глаза. — Сону, — сказал он. — Я сегодня понял кое-что. — Что? — Я не говорил тебе раньше. Боялся спугнуть. Но теперь… Я больше не боюсь. Он замолчал. Губы дрожали — у Хисына, который никогда не дрожал. — Я люблю тебя, Ким Сону, — прошептал он. — Впервые в жизни по-настоящему. И не знаю, что мне с этим делать. У Сону перехватило дыхание. Он стоял на холодной улице, в чёрных джинсах в обтяжку, с клипсами в ушах, с сердцем, которое готово было выпрыгнуть из груди. И смотрел на человека, который украл его первый поцелуй, а теперь украл его сердце. — Я тоже тебя люблю, — сказал он. — С первого концерта. С того момента, как ты подмигнул мне в зале. Я просто не знал, как это назвать. Хисын улыбнулся, не нагло, без защиты. Просто — счастливый. Он поцеловал Сону — крепко, долго, по-взрослому. Как в тот вечер на диване, но теперь без страха, без сомнений. Сону отвечал — неумело, но отчаянно, прижимаясь всем телом, вцепляясь пальцами в чужую куртку. Они отстранились, когда кончился воздух. Лбы соприкоснулись. — Спокойной ночи, мой парень, — сказал Хисын. — Спокойной ночи, — ответил Сону. Он развернулся и пошёл к дому. На полпути обернулся. Хисын стоял на том же месте, руки в карманах, блондинистые волосы подсвечены луной. Улыбался. Сону махнул рукой — и скрылся за дверью. Дома он закрылся в ванной, посмотрел в зеркало. Губы припухшие, щёки красные, глаза блестят. На лице — улыбка, которую невозможно скрыть. Он провёл пальцами по губам — там всё ещё чувствовался поцелуй. «Я люблю тебя, Ким Сону». — Я люблю тебя, Ли Хисын, — прошептал он своему отражению.

🫟🫟🫟

Сону ждал у знакомой скамейки в парке. Было уже начало июня, вечера стали тёплыми и светлыми, солнце садилось медленно, окрашивая небо в розово-золотистые тона. Он сидел на скамейке, сжимая в руках телефон, и улыбался — сегодня они снова встретятся. Он не знал, куда Хисын его поведёт — это всегда было сюрпризом. Иногда — кофе, иногда — прогулка, иногда — студия и гитара. Но Сону был согласен на всё, что угодно. Главное — быть рядом. Издалека послышался звук. Не привычный гул машин — другой. Рык, громкий и низкий. Сону поднял голову и замер. К парку подъезжал мотоцикл. Чёрный, мощный, с блестящими хромированными деталями — старый, но ухоженный. Сону не знал моделей, но даже ему было понятно — это не игрушка. А на мотоцикле — Хисын. Сону перестал дышать. Волосы — блондинистые — развевались на ветру, подсвеченные закатным солнцем. На нём была чёрная кожаная куртка — та, которую Сону никогда раньше не видел. Она сидела идеально, подчёркивая широкие плечи и узкую талию. Джинсы — чёрные, в обтяжку, с дырками на коленях. На ногах — массивные чёрные берцы, на шнуровке, с металлическими вставками. Хисын выглядел… Сону не мог подобрать слова. Опасным. Свободным. Невероятным. Мотоцикл остановился в пяти метрах от скамейки, мотор затих. Хисын снял шлем, взлохматил волосы и улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Сону подкашивались ноги. — Ну что, Ким Сону, — сказал он, не слезая с мотоцикла. — Едем кататься? Сону встал, сделал шаг вперёд, потом ещё один. Губы открылись, но слова не шли. — Ты… это… — Мотоцикл, — Хисын похлопал по сиденью. — Купил ещё в девятнадцать. Барахло, конечно, но ездит. Редко катаюсь — так, иногда. А вот сегодня решил, что раз уж мы встречаемся в парке, то можно устроить тебе экскурсию по городу. Сону подошёл ближе, провёл рукой по кожаной куртке, как будто проверяя, настоящая ли она. Хисын наклонился, протянул ему шлем. — Держи. Это мой запасной. Защитит голову — моя голова, кстати, тоже ценная, но я без шлема не езжу, не переживай. — Я… никогда не катался на мотоцикле, — выдавил Сону. — А я никогда не возил красивых ботаников с лисьими глазами. Но всё бывает впервые! Сону взял шлем, надел. Он оказался немного великоват, но Хисын поправил ремешок — придвинулся так близко, что Сону чувствовал тепло его тела, запах табака и кожи. — Готов? — спросил Хисын, наклоняясь почти к самому уху Сону. — Готов, — выдохнул он. Он сел позади Хисына, обхватил его за талию руками. Чувствовал, как мышцы двигаются под курткой, как бьётся сердце — или это его собственное? — Держись крепче, — сказал Хисын, завёл мотор. — Я иногда резко стартую. Мотоцикл рванул с места, и Сону вцепился в него изо всех сил. Ветер ударил в лицо, волосы Хисына развевались, задевая его щёки. Город поплыл мимо — сначала парк, потом улицы, потом набережная. Они мчались по вечернему Сеулу. Фонари пролетали мимо, оставляя золотистые полосы в воздухе. Мотоцикл рычал, вибрировал, нёс их вперёд, оставляя позади шум и пробки. Сону прижался щекой к спине Хисына, закрыл глаза. Ветер — тёплый, вечерний — бил в лицо. Запах табака, кожи и свободы кружил голову. Он чувствовал себя так, будто парит. — Хисын! — крикнул он, перекрывая шум мотора. — Что?! — Можно я подниму голову?! — Да делай что хочешь! Сону отпустил талию Хисына одной рукой, потом второй — и медленно выпрямился. Ветер ударил с новой силой, но он не испугался. Он откинул голову назад, посмотрел вверх. И увидел звёзды. Над Сеулом они никогда не были такими яркими — городской свет съедал их. Но здесь, на мосту, над рекой, они горели — сотни, тысячи маленьких огоньков. Сону закричал. Не от страха, не от боли. От счастья. Он кричал — громко, радостно, бесшабашно. Как в той поездке в горы, когда был пьян и танцевал у костра. Как тогда, когда впервые поцеловал Хисына. — Я СВОБОДЕН! — заорал он в небо. Хисын обернулся на мгновение, увидел его — руки в стороны, лицо поднято к небу, глаза закрыты. Улыбнулся и прибавил газу. Мотоцикл рванул быстрее. Ветер стал сильнее, звёзды — ярче. Сону опустил руки, снова обнял Хисына за талию, прижался к его спине. Чувствовал, как сердце колотится — в унисон с мотором. — Спасибо, — прошептал он, хотя Хисын не мог его услышать. Но тот, будто почувствовал, сжал руку Сону поверх своих — коротко, сильно. И не отпускал до самого конца прогулки. Они остановились на набережной, у воды. Хисын заглушил мотор, снял шлем, повернулся к Сону. — Ну как? Сону снял шлем, волосы растрепались, щёки раскраснелись. Глаза блестели — то ли от ветра, то ли от слёз. — Я никогда… — он запнулся. — Я никогда не чувствовал себя таким живым. Хисын улыбнулся — мягко, без наглости. Протянул руку, поправил чёлку Сону. — А я тебя хотел увидеть именно таким. Свободным. Счастливым. — Ты сделал это, — Сону накрыл его руку своей. — Каждый раз, когда я с тобой, я чувствую себя свободным. Они стояли на набережной, смотрели на реку, на огни города. Где-то вдалеке гудел мост, ветер шумел в кронах деревьев. Хисын повернулся к нему, взял лицо в ладони. — Сону, — сказал он. — Мм? — Ты — моя свобода, — прошептал Хисын. — Ты не представляешь, что ты для меня сделал. Он поцеловал его — медленно, нежно. И Сону растворился в этом поцелуе, как в той поездке на мотоцикле — в ветре, звёздах и ощущении, что мир открыт перед ним. — Спасибо, — прошептал Сону, когда отстранился. — За что? — За то, что показал мне, как это — быть собой. Хисын улыбнулся, обнял его и прижал к груди. — Теперь ты всегда будешь таким, — сказал он. — Обещаю.