Ride or Die

Идея родилась у Сону в начале мая, когда на доске объявлений появилось вывеска: «Ежегодная поездка в горы. Спортивные соревнования, песни у костра, палатки. Приглашаются все желающие». Он стоял перед доской, сжимая в руках конспекты, и чувствовал, как внутри разгорается что-то тёплое. Поездка. Горы. Свежий воздух. И главное — без родителей. Он никогда не просился на такие мероприятия. Родители и не предлагали — зачем, когда есть учёба, домашние дела, «настоящая» жизнь. Но сейчас Сону хотелось вырваться. Не навсегда — хотя бы на несколько дней. Подышать полной грудью. Он написал Хисыну: «Ты видел объявление про поездку в горы?» «Видел. Мы с командой хотим поехать. Чонсон уже тренируется, говорит, мы всех порвём в футболе.» «А ты поедешь?» «Если ты поедешь — да.» Сону улыбнулся. «Я хочу. Очень. Никогда не был в таких поездках.» «Тогда уговаривай родителей. А я пока подготовлю гитару. У костра будем петь.» Сону спрятал телефон и пошёл домой с чувством, что это самый важный разговор в его жизни. За ужином Сону собрался с духом. — Мама, папа, — начал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Университет организует поездку в горы. На три дня. Спортивные соревнования, палатки. Я хочу поехать. Мама подняла голову от тарелки. Отец отложил газету. — В горы? — переспросила мама. — С палатками? — Да. Это официальное мероприятие. Преподаватели будут. Всё организовано. — Ты никогда раньше не просился на такие поездки, — заметил отец. — Я раньше боялся, — честно ответил Сону. — А теперь хочу попробовать. Мама с папой переглянулись. Сону знал этот взгляд — они обсуждали что-то без слов. — Хорошо, — сказала мама неожиданно. — Но ты будешь звонить каждый вечер. И никаких глупостей. — Никаких глупостей, — пообещал Сону, чувствуя, как внутри всё ликует. Он вышел из-за стола, закрылся в комнате и написал Хисыну: «Я еду!» «Я знал, что ты сможешь. Готовь теннисную ракетку. Мы победим.» Выехали в пятницу утром. Большой туристический автобус, полный студентов. Сону сидел у окна, рядом — Хисын. Через проход — Чорин и Чонвон (они наконец перестали скрывать свои отношения и теперь держались за руки открыто). Сзади — «Crazy Dog» в полном составе: Чонсон со своей девушкой, Сонхун с книгой в руках, Ники, как всегда, уткнулся в телефон. — Ты волнуешься? — спросил Хисын, накрывая его ладонь своей. — Немного, — признался Сону. — В первый раз в таком месте. В первый раз… с тобой. — Я рядом, — Хисын сжал его руку. — И никуда не денусь. Автобус выехал из города. Сону смотрел в окно, как проплывают дома, потом поля, потом начинаются холмы. Чем дальше они отъезжали, тем легче становилось на душе. Чорин обернулась: — Сону, ты такой счастливый, я тебя никогда таким не видела! — Я и сам себя таким не видел, — ответил он, и это было правдой. Чонсон затянул какую-то песню, к нему присоединились другие. Автобус наполнился шумом, смехом, предвкушением. Сону откинулся на спинку сиденья, чувствуя, как плечо Хисына касается его плеча. — Спасибо, — сказал он тихо. — За что? — За то, что ты есть. Хисын ничего не ответил. Только поцеловал его в висок — коротко, нежно, незаметно для остальных. Лагерь раскинулся на лесной поляне, окружённой соснами. Пахло хвоей, дымом и цветами. Студенты разбивали палатки, разводили костры, готовили еду. Сону и Хисын поставили свою палатку в стороне от основной группы. Не слишком далеко — чтобы не дразнить слухами, но и не слишком близко — чтобы иметь немного личного пространства. — Ты когда-нибудь ставил палатку? — спросил Хисын, разбирая колышки. — Нет, — признался Сону. — Но я быстро учусь. Он учился действительно быстро. Хисын только показывал, а Сону уже делал сам — аккуратно, старательно, как всё, за что брался. Через полчаса палатка стояла ровно, колышки вбиты глубоко, тент натянут. — Ты молодец, — сказал Хисын, окидывая результат взглядом. — Из тебя вышел бы отличный турист. — Из меня выйдет отличный парень, который хочет есть, — улыбнулся Сону. Чонсон уже развёл костёр. Кто-то жарил сосиски, кто-то нарезал салат, кто-то просто сидел и болтал. Чорин махала им рукой: — Сону, идите сюда! У нас тут мясо на костре! Они подошли. Сону сел на бревно, Хисын — рядом. Чонсон разливал чай из походного термоса, Сонхун достал бутерброды. Ники оторвался от телефона только когда запахло шашлыком. — А вот это я уважаю, — сказал он, потянув носом. — Ты только ради еды и живёшь, — хмыкнул Чонсон. — И ради телефона, — поправил Ники, но от мяса не отказался. Сону смотрел на всё это и чувствовал, как внутри разливается тепло. Не только от костра. От того, что он — часть этого. Часть компании, шума, смеха, жизни. Он никогда не был частью такого. В субботу утром начались соревнования. Сначала — футбол. Хисын, который играл отлично, вышел на поле в составе университетской команды. Чонсон и Сонхун были с ним, Сону и остальные — в группе поддержки. — Давай, Хисын! — кричал Сону, чувствуя, как голос срывается. Хисын услышал. Обернулся, подмигнул — и тут же забил гол. Прямо с углового. Чонсон носился по полю как угорелый, Сонхун действовал спокойно, но надёжно. Соревнование было с соседним университетом, соперники — серьёзные, но наша команда выиграла со счётом 3:1. — Хорош! — Чонсон хлопнул Хисына по спине, когда они вернулись к своим. — Ты тоже неплох, — ответил Хисын, но смотрел на Сону. Тот сиял. Глаза горели, щёки раскраснелись от криков и ветра. Он подбежал к Хисыну, забыв, что на них смотрят, и обнял — крепко, от души. — Ты был великолепен, — прошептал он. — Это только разминка, — улыбнулся Хисын. — Теперь твой черёд. После футбола начался теннис. Сону вышел на корт с ракеткой в руке — и преобразился. Исчез застенчивый ботаник, который боялся лишний раз поднять голову. Перед соперниками стоял уверенный, лёгкий, быстрый парень. Он подавал так, что мяч летел как пуля. Резал, крутил, не давал сопернику ни секунды на раздумья. — Ничего себе, — выдохнула Чорин. — А он у нас спортсмен. — Он много что умеет, — ответил Хисын, не отрывая взгляда от Сону. — Просто не показывает. Сону выиграл свою партию. И следующую. И ещё одну. В финале он встретился с игроком из другой команды — высоким, сильным, опытным. Борьба была напряжённой, счёт шёл очко в очко. — Давай, Сону! — орал Чонсон, размахивая курткой. — Ты можешь! — кричала Чорин, вцепившись в руку Чонвона. Хисын стоял чуть в стороне, скрестив руки на груди, и смотрел на корт. Внутри всё бурлило — Сону был прекрасен. Быстрый, гибкий, уверенный. Каждый его удар был точным, каждое движение — лёгким. — Он выиграет, — сказал Чонсон, подходя к нему. — Я чувствую. — Посмотрим, — Хисын смотрел не отрываясь. — А если выиграет, — Чонсон ухмыльнулся, — ты бросаешься в реку. Я знаю, ты боишься холода. Хисын повернул голову и посмотрел на друга. — Ты меня на слабо берёшь? — А то, — Чонсон сложил руки на груди. — Ты же рокер. Докажи, что не ссышь. Хисын усмехнулся, потом посмотрел на корт — на Сону, который только что выиграл очко и теперь улыбался, поднимая ракетку. — Если он выигрывает, — сказал Хисын громко, так, чтобы все слышали, — я блять скупаюсь в этой холодной реке. Сонхун поднял бровь. Ники на секунду оторвался от телефона и посмотрел на Хисына. Чонсон заржал. — Ты сам сказал! — крикнул он. — И не пожалею, — ответил Хисын. Финальный удар. Сону вложил в него всю свою скорость, всю свою силу. Мяч пролетел мимо соперника, и тот даже не шевельнулся. Победа. Сону поднял руки к небу, его лицо сияло. Толпа взорвалась аплодисментами, криками, свистом. Хисын улыбнулся, и внутри разлилось что-то тёплое. Гордость. За него. — Я сказал — я сделаю, — сказал он, снимая футболку. — Хисын, ты серьёзно? — крикнул Чонсон. — Я всегда серьёзно, — ответил Хисын и побежал к реке. Вода была ледяной — горная река, которая даже в мае не прогревалась. Но Хисын не раздумывал. С разбега он прыгнул в воду, и холод обжёг кожу, перехватил дыхание. — Водопад! — заорал он, выныривая и смеясь. — Вот это я понимаю! Зрители засмеялись, заулюлюкали. Кто-то снимал на телефон, кто-то хлопал. Хисын плыл к берегу, чувствуя, как каждая клетка тела покрывается мурашками. Сону стоял на берегу, глядя на него с удивлением и восторгом. — Ты с ума сошёл! — крикнул он, когда Хисын вылез из воды. — Ты зачем это сделал?! — Ты победил, — сказал Хисын, отжимая волосы. — Я обещал. Я не нарушаю обещаний. Он подошёл к Сону, весь мокрый, дрожащий, но улыбающийся, и притянул его к себе. — А ещё, — прошептал он в ухо, — я хотел тебя впечатлить. — Ты меня впечатлил, — ответил Сону, обнимая его. — Ты всегда меня впечатляешь. Чонсон издалека крикнул: — Хисын, ты сейчас в костёр упадёшь от холода! — Я погреюсь, — ответил Хисын, сжимая Сону в объятиях. — Мне тут тепло. Позже, когда все собрались у костра, Хисын сидел на пледе в сухой одежде — Чонсон дал ему свою запасную худи. Сону сидел рядом, их плечи касались, пальцы переплетены. Небо было звёздным — такого Сону не видел никогда. В городе звёзды терялись в огнях, а здесь каждая горела ярко, как маленький фонарь. Хисын взял гитару — свою «детку», которую привёз специально. Пальцы пробежали по струнам. — Спой что-нибудь, — попросил Сону. — А что ты хочешь услышать? — Что-нибудь тихое. Не для концерта. Для нас. Хисын задумался. Потом заиграл — медленно, нежно. Голос его, шикарный, низкий, звучал не как на сцене — тише, интимнее. Он пел песню, которую сочинил недавно. Не для публики, не для славы. Для Сону. — Я искал тебя в толпе, Среди тысячи лиц, Ты смотрел на меня так, Будто не было границ… Сону слушал, затаив дыхание. Чорин сидела с открытым ртом, Чонвон сжимал её руку. Чонсон перестал жевать, Сонхун отставил чай, Ники поднял голову от телефона. Песня закончилась. Тишина — только трещит костёр. — Это про нас? — тихо спросил Сону. — Это про тебя, — ответил Хисын. — Про то, как я тебя нашёл. Сону не смог сдержать слёз. Они текли по щекам, но он не вытирал их. Ему не было стыдно. Он взял гитару у Хисына — не умел играть, но всё равно прижал к груди, как самое дорогое. — Спой ещё, — попросил он. Хисын улыбнулся и запел — уже что-то знакомое, старую песню, которую все знали. К нему присоединились остальные. Чонсон фальшивил, но орал громче всех. Сонхун подпевал басом. Чорин и Чонвон обнялись. Ники наконец снял наушники и просто слушал. Сону сидел рядом с Хисыном, их плечи касались. Звёзды горели над головой, костёр потрескивал, где-то в лесу ухала сова. — Сону, — сказал Хисын, когда песня закончилась. — Мм? — Ты сегодня был самым счастливым человеком на свете. Я таким тебя ещё не видел. — Потому что я наконец делаю то, что хочу, — ответил Сону. — Я здесь. С тобой. С друзьями. Свободный. Он посмотрел на небо, полное звёзд, и улыбнулся. — Я хочу, чтобы так было всегда. — Будет, — пообещал Хисын. — Я сделаю всё, чтобы так было. Он поцеловал Сону — легко, почти невесомо, под звёздами возле костра. И Сону почувствовал, что это — правда. Лучший момент в его жизни. Не последний. Но один из самых важных. Костёр догорал, но никто не хотел расходиться. Небо было чёрным, звёзды — огромными, воздух — свежим и холодным. Студенты сидели кружком, кто-то уже ушёл в палатки, но их компания осталась. Преподаватели ушли в свою палатку на краю лагеря — проверять, все ли на месте, и тут же уснули. — Ну что, — Ники огляделся по сторонам и таинственно улыбнулся. — Есть кое-что. Он полез в рюкзак и достал старую походную флягу. Тёмный металл блеснул в свете углей. — Что там? — Чонсон вытянул шею. — Кола с виски, — Ники открутил крышку и понюхал. — Хороший виски. Отец привёз из командировки. Я утянул. — Ники, ты гений! — Чонсон потянулся за флягой. Чорин с сомнением посмотрела на неё: — А если преподаватели увидят? — Они спят, — отрезал Ники. — И потом, мы же не в школе. Все совершеннолетние. Фляга пошла по кругу. Чонсон сделал большой глоток, крякнул, передал Сонхуну. Тот отпил молча, кивнул — одобрительно. Чорин и Чонвон разделили один глоток на двоих. Ники взял флягу последним, сделал глоток, удовлетворённо выдохнул. — Сону, твоя очередь, — Ники протянул флягу. Сону замялся. Он никогда не пил виски. Только пиво пару раз, да и то маленькими глотками. Родители не одобряли алкоголь — «ты должен быть в ясном уме». Но сегодня он был в горах. Под звёздами. С Хисыном. С друзьями, которые его приняли. — Давай, — сказал Хисын, обнимая его за плечи. — Один раз живём. Сону взял флягу, приложил к губам. Горько, тепло, обжигает горло. Он закашлялся, но сделал глоток. Потом ещё один. — Молодец, — Хисын забрал флягу. — А то я думал, ты до старости на соке сидеть будешь. — Я могу и виски, — ответил Сону, чувствуя, как по телу разливается тепло. Голова немного закружилась. Но ему нравилось. Через полчаса Сону сидел на бревне, обняв гитару, которую отобрал у Хисына. И пел. Пел громко, не в ноты, но с душой. Какую-то детскую песенку, которую помнил из садика. Чорин смеялась до слёз, Чонвон снимал на телефон, Чонсон аккомпанировал на пустой банке из-под колы. — Сону, отдай гитару, — стонал Хисын, пытаясь отобрать инструмент. — Не отдам! — Сону прижал гитару к груди. — Я теперь рок-звезда! — Ты теперь пьяная звезда, — поправил Чонсон, но Сону его не слушал. Он вскочил, пошатнулся, чуть не упал в костёр — Хисын подхватил его за талию. — Всё, хватит, — сказал Хисын, чувствуя, как Сону повисает на нём. — Пора спать. — Не хочу спать! — Сону вырвался и начал танцевать — странный танец, похожий на смесь вальса и панка. — Хочу петь! Хочу танцевать! Хочу… — Что ты хочешь? — спросил Чорин, утирая слёзы смеха. — Хочу быть свободным! — Сону раскинул руки и чуть не упал. Хисын вздохнул, подошёл, ловко перекинул его через плечо — как мешок картошки. — Ай! — Сону забился, но не сильно. — Хисын, отпусти! — Нет, — Хисын крепко придержал его рукой за поясницу. — Ты едешь в палатку. Спокойной ночи, ребята. — Хисын, ты как отец! — заржал Чонсон. — Иди ты, — беззлобно ответил Хисын и понёс Сону прочь от костра. Сону смеялся — громко, заливисто, бесшабашно. Бил Хисына по спине слабыми кулаками и вдруг шлёпнул его по заднице. — Ты чего? — Хисын чуть не споткнулся. — А ты меня несёшь, как маленького! — Сону шлёпнул ещё раз. — Вот тебе! — Сону, я тебя сейчас брошу в кусты, — пригрозил Хисын, но в голосе звучала улыбка. — Не бросишь, — уверенно ответил Сону. — Ты меня любишь. — Люблю, — согласился Хисын. — Поэтому терплю твои выходки. Он дошёл до палатки, опустил Сону на землю, расстегнул молнию. — Залезай. — Ты первый, — Сону упёрся. — Сону… — Ты первый, или я пойду обратно к костру! Хисын закатил глаза, но залез в палатку. Сону вполз следом, тут же прижимаясь к нему, как котёнок. — Закрывай вход, — пробормотал Хисын. Сону кое-как застегнул молнию и рухнул на спальник. В палатке было тесно, тепло и темно. Только слабый свет луны пробивался сквозь ткань, освещая их лица. — Ложись спать, — сказал Хисын, пытаясь уложить Сону на спальник. — Не хочу, — Сону отбивался. — Хочу тебя. — Ты пьяный. — Я осмелевший, — поправил Сону, и в его голосе вдруг пропала вся игривость. Он смотрел на Хисына снизу вверх — большие лисьи глаза блестели в темноте, зрачки расширены. Дыхание было частым. — Сону… — Я тебя хочу, — прошептал Сону и потянулся к нему. Поцелуй вышел жадным, влажным, совсем не таким, как обычно. Сону вцепился пальцами в футболку Хисына, притянул к себе, не давая отстраниться. Язык скользнул между губ, неумело, но отчаянно. Хисын зарычал — тихо, низко — и ответил. Глубоко, страстно, забывая, что снаружи палатки — весь лагерь, что в двух шагах спят друзья, что завтра будет неловко. Сейчас был только Сону. Его губы, его язык, его руки, которые шарили по спине Хисына, задирая футболку. — Сону, — прошептал Хисын, отрываясь от его губ. — Медленнее. — Не хочу медленнее, — выдохнул Сону и прикусил его нижнюю губу. Хисын почувствовал, как кровь ударила в голову. Руки сами скользнули под футболку Сону — кожа была горячей, гладкой. Пальцы прошлись по позвоночнику, спустились ниже, сжали ягодицы. — Ах, — Сону выгнулся, прижимаясь ближе, и зашептал прямо в губы, горячо, сбивчиво: — Мне так хорошо с тобой… Я никогда такого не чувствовал… никогда… ты мне нужен, Хисын… так нужен… Хисын переместил поцелуи на шею Сону — вылизывал, покусывал, проводил языком по бьющейся жилке. Сону простонал — тихо, но пронзительно, вцепился в плечи Хисына, царапая кожу даже через ткань. — Ты сводишь меня с ума, — прошептал Хисын, не отрываясь от его шеи. — Ты это знаешь? — Знаю, — выдохнул Сону, запрокидывая голову, открываясь для поцелуев. — И хочу сводить. Хочу, чтобы только я… Он потянул за край майки Хисына, пытаясь стянуть её. Хисын замер. Солёный вкус кожи, запах пота и костра, влажные губы, бьющееся сердце — он хотел этого. Хотел так, что сводило живот. Но не сейчас. — Сону, — он взял руки парня в свои, остановил. — Не надо. — Почему? — голос Сону дрогнул. — Потому что ты пьяный. Потому что завтра ты можешь пожалеть. Потому что я хочу, чтобы в первый раз ты помнил каждую секунду. Трезвым. — Я не пожалею, — упрямо сказал Сону, но его руки уже ослабли. — Я знаю, — Хисын поцеловал его в лоб — нежно, почти отечески. — Но я подожду. И ты подожди. Хорошо? Сону долго молчал. Потом вздохнул и уткнулся носом в плечо Хисына. — Хорошо, — пробормотал он. — Но ты обещал второй поцелуй по-взрослому. Ты выполнил обещание. — Не всё ещё, — улыбнулся Хисын. — А что осталось? — Всё самое интересное. Сону хмыкнул, но спорить не стал. Он вдруг почувствовал, как наваливается усталость — виски, эмоции, танцы, поцелуи. Глаза слипались. — Ложись, — сказал Хисын, укладывая его на спальник. — Спи. — Ты будешь рядом? — Конечно. Хисын натянул на них одеяло, обнял Сону со спины, прижимая к себе. Чувствовал, как ровнее становится дыхание, как расслабляется тело. — Хисын, — прошептал Сону уже сквозь сон. — Мм? — Ты самое лучшее… что у меня есть… — А ты у меня — вся жизнь, — ответил Хисын, гладя его по волосам, перебирая чёрные пряди. — Спи, мой хороший. Он улыбался в темноте. Чувствовал, как сердце бьётся в унисон с сердцем Сону. Как тепло разливается по груди. Снаружи трещал догорающий костёр. Кто-то пел — далеко, неразборчиво. Звёзды светили сквозь тонкую ткань палатки. Хисын закрыл глаза и подумал: «Я ни за что не отпущу тебя. Никогда». Он поцеловал Сону в макушку и заснул с улыбкой на губах.

🫰🫰🫰

Автобус возвращался в город в воскресенье после обеда. Сону сидел у окна, положив голову на плечо Хисына. Тот дремал, накрыв их общей толстовкой. Через проход Чорин и Чонвон тоже спали — Чонвон откинулся на спинку, Чорин уткнулась носом ему в плечо. Сзади Чонсон тихо переговаривался со своей девушкой, Сонхун читал книгу, Ники снова уткнулся в телефон. Сону не спал. Он смотрел в окно на проплывающие поля и леса, на бегущие облака. Внутри всё пело. Губы всё ещё помнили поцелуи прошлой ночи — горячие, влажные, от которых кружилась голова. Шея слегка побаливала — Хисын старался, оставляя следы, но Сону не жалел. Он провёл пальцами по шее, нащупал маленький синяк у воротника и улыбнулся. — Ты улыбаешься чему-то, — раздался сонный голос Хисына. — Вспоминаю вчера, — тихо ответил Сону. — И не стыдно? — Нет. А тебе? — Мне — никогда, — Хисын открыл глаза, повернул голову и поцеловал Сону в висок. — Ты был великолепен. — Я был пьян. — Ты был честен. Это лучше. Сону прижался к нему сильнее и закрыл глаза. Ему не хотелось, чтобы эта поездка заканчивалась. Но впереди был дом. Родители. Клетка. — Боишься? — спросил Хисын, будто прочитав мысли. — Немного, — признался Сону. — Мама что-то заметит. — Заметит, что ты счастлив. И это хорошо. Сону ничего не ответил. Он просто слушал, как бьётся сердце Хисына, и старался запомнить это чувство — свободу, любовь, тепло. Мама встретила его в прихожей. — Сын! — она обняла его, похлопала по спине. — Ну как? Не замёрз? Не голодный? — Всё хорошо, мам, — ответил Сону, чувствуя, как её руки сжимают его плечи. Она отстранилась, заглянула в лицо. И замерла. — Ты… — она прищурилась. — Ты какой-то другой. — Какой? — Не знаю. Глаза блестят. Щёки розовые. Ты что, влюбился? Сону почувствовал, как сердце ухнуло в пятки. Но лицо осталось спокойным. — Просто хорошо отдохнул, мам. Свежий воздух, спорт. — Спорт? — она улыбнулась. — Ты, который всегда сидел за учебниками, вдруг увлёкся спортом? — Я выиграл в теннис, — сказал Сону, и в его голосе прозвучала гордость. — Серьёзно? — мама удивилась. — Молодец. Я и не знала, что ты умеешь. — Я много чего умею, — тихо сказал Сону, но она его уже не слушала. — Проходи, я суп разогрею. И рассказывай, как там Чорин? Вы вместе отдыхали? — Вместе, — соврал Сону. — Конечно... — У вас всё хорошо? — мама обернулась на ходу. — Вы встречаетесь? — Давно. — Ты влюблён? — она остановилась, посмотрела на сына. Сону хотел сказать «да, но не в Чорин». Но слова застряли в горле. Он думал о Хисыне — о его руках, гладящих волосы, о его шёпоте в темноте, о том, как он сказал «ты моя вся жизнь». — Не знаю, — ответил он уклончиво. — Может быть. Мама улыбнулась — удовлетворённо, как будто получила подтверждение своим догадкам. — Ну-ну, — сказала она и ушла на кухню. Сону выдохнул. Пронесло. После ужина, когда отец ушёл в кабинет, а Сону собрался подниматься к себе, мама остановила его. — Сону, подожди. Она вышла в коридор, зачем-то закрыла дверь в гостиную, оглянулась по сторонам и достала из кармана халата маленькую упаковку. Сону сначала не понял, что это. А когда понял — покраснел до корней волос. — Мама… — Не перебивай, — она протянула ему упаковку презервативов. — Ты уже взрослый, Сону. Двадцать два года. Я не наивная, понимаю, что у молодых людей бывают… отношения. — Мама, пожалуйста… — Я хочу, чтобы ты был осторожен, — она говорила твёрдо, но Сону видел, что и ей неловко. — Дети в твоём возрасте — это слишком рано. Сначала нужно встать на ноги, получить образование, найти работу. А потом уже… — Мама, я понял, — перебил Сону, забирая упаковку. Он смотрел на неё — обычную картонную коробочку, как в аптеке. В голове билась только одна мысль: «Интересно, Хисын какого размера?» — Ты меня слушаешь? — мама строго посмотрела на него. — Да, мама. Всё понял. Дети рано. Сначала карьера. — Не смейся, — она шлёпнула его по руке. — Я серьёзно. — Я серьёзно, — ответил Сону, пряча упаковку в карман. — Спасибо. Мама вздохнула, покачала головой и ушла на кухню. Сону поднялся к себе, закрыл дверь, достал коробочку. Посмотрел на неё, повертел в руках и тихо рассмеялся. «Интересно, — подумал он. — Она думает, что это для Чорин. А я буду пользоваться… с парнем». Плохой мальчик. Он положил упаковку в рюкзак, на самое дно, под запасную футболку. Потом достал телефон и написал Хисыну: «Мама дала мне презервативы. Думает, что у нас с Чорин интим.» Ответ пришёл через минуту: «И что ты сделал?» «Положил в рюкзак. Вдруг пригодятся.» «Ким Сону, ты неисправим.» «Это ты меня таким сделал.» Хисын прислал смайлик — сердечко. А потом: «Береги их. Мы ещё не раз будем благодарить твою маму.» Сону покраснел, улыбнулся и отложил телефон. Он лёг на кровать, глядя в потолок. Чувствовал, как губы всё ещё горят, как шею пощипывает, как внутри разливается странное, тёплое, нетерпеливое. Он не знал, когда это случится — «по-взрослому», как обещал Хисын. Но знал, что хочет. И не с Чорин. И не с кем-то другим. Только с ним.

🎸🎸🎸

Это был обычный четверг. Сону выходил из аудитории после пары по корейской литературе вместе с Чорин. Они обсуждали задание, когда мимо них пробежали две первокурсницы с горящими глазами. — Там Хисын! В фойе! Он даёт концерт! — крикнула одна другой, и они скрылись за поворотом. Сону замер. Чорин посмотрела на него, потом в сторону, куда побежали девчонки, и ухмыльнулась: — Там твой бешеный опять что-то учудил. — Он не мой, — автоматически ответил Сону, но в голосе не было уверенности. — Ага, — фыркнула Чорин. — Беги уже, а то без тебя всё закончится. Сону не заставил себя просить. Он рванул по лестнице вниз, перепрыгивая через две ступеньки, расталкивая локтями зевак. В груди колотилось сердце — от волнения, от предвкушения, от того, что Хисын опять устроил шоу. В фойе было людно. Студенты сгрудились в центре, кто-то снимал на телефон, кто-то просто слушал. Сону пробрался через толпу, протиснулся поближе — и замер. Хисын сидел прямо у подножия памятника основателю университета, профессору Чхве Мёнсоку. Статуя возвышалась над ним, бронзовый учёный с книгой в руках смотрел вдаль. А Хисын, устроившись на постаменте, лениво перебирал струны своей чёрной «детки». Он играл медленную, тягучую мелодию. Не громко, не нагло — тихо, почти интимно. Голос его звучал чисто, красиво, как будто он пел не для толпы, а для одного человека. Сону не мог оторвать взгляд. Свет падал на блондинистые волосы, на пальцы, бегущие по струнам, на губы, которые выводили слова. Песня была незнакомой — новой, которую Хисын ещё нигде не играл. «Ты — тишина в моём шуме, Ты — свет в моей тьме, Я искал тебя везде, А ты нашёл меня...» Сону почувствовал, как к горлу подступает комок. Глаза защипало. — Он невероятный, — прошептала какая-то девушка рядом. — Да, — ответил Сону, даже не глядя на неё. Он смотрел только на Хисына. Но идиллия длилась недолго. Голос, резкий и властный, разорвал музыкальную тишину: — Немедленно прекратить! Сону обернулся и почувствовал, как сердце ухнуло в пятки. По центру фойе, расталкивая студентов, шла его мать. Декан Ким. Идеальная укладка, дорогой костюм, глаза мечут молнии. — Ли Хисын! — рявкнула она так, что несколько студентов вздрогнули. — Вы что себе позволяете?! Вы оскверняете память основателя университета! Это место для учёбы, а не для ваших... ваших дешёвых концертов! Хисын медленно поднял голову. Остановил пальцы, зажав струны, и посмотрел на декана с лёгкой, почти снисходительной усмешкой. — Профессор Ким, — сказал он ровно, без капли страха. — Сейчас перемена. В правилах университета не написано, что играть на гитаре в фойе запрещено. — Вы смеете мне перечить?! — Я не перечу. Я констатирую факт. — Хисын пожал плечами, и в его голосе появилась та самая наглая нотка, которую Сону так любил и так боялся. — Если хотите, я могу принести устав и зачитать вам пункт о правилах поведения в общих зонах. Там ничего про гитару нет. Я проверял. Кто-то в толпе хихикнул. Мама Сону побагровела. — А песня, которую вы пели? Что это за... за гадость? Вы вообще не уважаете нашего основателя! Хисын опустил гитару, аккуратно положил её на колени, и поднялся — медленно, вставая в полный рост. В кедах он был выше декана на голову. — Во-первых, это не гадость, — сказал он, и в его голосе вдруг исчезла наглая нотка. — Я написал её сам. От души. Может быть, вы бы и поняли, если бы послушали, а не кричали. Студенты затаили дыхание. — А во-вторых, — Хисын улыбнулся, разводя руками, — по-моему, основатель Чхве был бы рад, что студенты занимаются творчеством. Он, говорят, сам в молодости пел и даже сочинял стихи. Или вы думаете, что он всю жизнь только книжки читал? Мама Сону открыла рот, закрыла, снова открыла. Слова застряли в горле. Хисын подхватил гитару, закинул на плечо и посмотрел прямо на неё — спокойно, почти дружелюбно. — Если что — я могу и на улице играть, профессор Ким. Мне не жалко. Но сегодня было тепло, и я захотел поделиться музыкой. Ваши студенты, кстати, были не против. Он повернулся и пошёл к выходу, но на полпути остановился, обернулся и посмотрел прямо в толпу. Нашёл глазами Сону. Подмигнул — нагло, тепло, как будто говорил: «Видишь? Я справился». И вышел на улицу, оставляя за собой шлейф тишины. Толпа начала расходиться. Кто-то смеялся, кто-то обсуждал, кто-то уже выкладывал видео в соцсети. Мама Сону стояла как громом поражённая, сжимая планшет так, что побелели костяшки. Сону хотел проскользнуть мимо, но она его заметила. — Сын! — окликнула она. — Ты видел этого... этого нахала? Он позорит наш университет! Я добьюсь, чтобы его исключили! Сону замер. Сердце колотилось где-то в горле. — Мам, — сказал он осторожно, — он прав. На перемене можно играть на гитаре. Это не запрещено. — Ты защищаешь его? — мама уставилась на него так, будто он предал её. — Я просто говорю, что... — Не говори! — перебила она. — Я знаю, что он тебя сбивает с толку. Я видела, как ты на него смотрел! Сону побледнел. Чорин, стоящая рядом, схватила его за руку. — Профессор Ким, — вмешалась она, — Сону просто стоял в толпе. Как и все. Мама перевела взгляд на Чорин, потом снова на сына. В глазах — смесь гнева и подозрения. — Идём, — сказала она и развернулась. — Мне нужно поговорить с ректором. Она ушла, а Сону выдохнул. Чувствовал, как дрожат колени. — Она что-то заподозрила, — прошептал он Чорин. — Нет, — покачала головой она. — Она просто злится на Хисына. Не на тебя. — Я надеюсь. Сону посмотрел на дверь, за которой скрылся Хисын. На его губах играла улыбка. Он справился. Он стоял и не сдался. А ещё — он посмотрел на м еня. Он заметил меня. Сону прижал руку к груди, чувствуя, как бьётся сердце. «Бешеный», — подумал он. — «Мой бешеный». После того памятного концерта под памятником, после поездки в горы, после всех этих недель тайных встреч и украденных поцелуев, Сону шёл к автобусной остановке. День клонился к вечеру, солнце уже садилось, окрашивая небо в розовый. В голове всё ещё звучал голос Хисына, который пел под гитару в фойе — дерзко, красиво, наплевав на маму-декана. Он улыбнулся своим мыслям. И вдруг — резкий звук тормозов. Сону обернулся и не успел ничего понять, как его схватили за руку и за рюкзак. Хисын — блондинистые волосы развеваются, глаза горят — открыл дверцу своей машины и буквально затолкал его внутрь. — Ты что… — начал Сону, но дверь захлопнулась. Хисын уже сидел на водительском сиденье, заводил двигатель. Улыбался — нагло, довольно, как кот, который украл сметану. — Привет, — сказал он и, не дожидаясь ответа, потянулся к Сону и чмокнул его в щёку. — Я безумно хотел сделать это весь день. Но в универе нигде не скрыться от твоей мамы. Сону выдохнул, расслабляясь. Усмехнулся, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Я тоже хотел, — сказал он и сам поцеловал Хисына в губы — легко, быстро, но со всей нежностью, на которую был способен. — Аж губы покусал. Хисын вздёрнул бровь, и в его карих глазах вспыхнул огонёк. — Позже я зацелую твои губы так, что они станут ещё больше, — пообещал он. — А пока мы едем в одно место, лисёнок. — В какое? — спросил Сону. — Увидишь. Хисын улыбнулся и нажал на газ. Они остановились перед небольшим магазином одежды в одном из переулков. С виду — неприметный, но внутри, когда они вошли, Сону понял, что это не просто магазин. Здесь пахло кожей, денимом и свободой. На вешалках висели кожаные куртки, рваные джинсы, массивные берцы, футболки с принтами. — Привет, Хисын! — крикнула продавщица — девушка с ирокезом и татуировками на руках. — Опять за новой кожей? — Не сегодня, — Хисын подтолкнул Сону вперёд. — У меня задание для тебя. Преврати этого парня в секси-рок-звезду. Сону покраснел до корней волос. — Хисын, я не… — Ты — будешь, — Хисын чмокнул его в висок. — Доверься мне. Продавщица окинула Сону профессиональным взглядом, улыбнулась: — О, хороший материал. Худой, длинные ноги, тонкая талия. Будет красиво. Пойдём, милый. Сону оглянулся на Хисына, но тот только подмигнул и уселся в кресло, закинув ногу на ногу. — Иди, — сказал он. — Я буду тут, оценю. Первым Сону вынес кожаные брюки и чёрную футболку. Хисын присвистнул — Сону шёл, немного неуверенно, но ткань облегала бёдра, подчёркивала длинные ноги. Он выглядел как рокер. Как кто-то с обложки. — Ого, — выдохнул Хисын. — Иди, иди, дальше. Вторым — оверсайз-толстовка с капюшоном, на которой было написано «My Rules». Свободная, мешковатая, но с кедами и джинсами она смотрелась дерзко и расслабленно. Хисын кивнул — одобрительно. — Третьим — джинсы с разорванными коленями. Сону вышел в них с белой футболкой, заправленной внутрь, и чёрными кедами-конверсами. Хисын замер. Джинсы сидели идеально — на бёдрах, на талии, и в прорехах виднелись колени. Худые, с острыми чашечками, покрытые бледной кожей, которая так и просилась к прикосновениям. Хисын облизнулся. Не специально, само собой. — Хисын, — Сону смутился. — Ты чего? — Ничего, — голос Хисына чуть сел. — Просто… красивые колени. Я заметил. Сону покраснел ещё сильнее. Продавщица захихикала, но ничего не сказала. — Ты можешь ещё что-то посмотреть, — сказала она и ушла. Хисын встал с кресла, подошёл к Сону сзади. Взял с вешалки тоненький чокер из чёрной кожи с серебряной застёжкой. — Ещё кое-что, — прошептал он. Пальцы Хисына легли на шею Сону, осторожно застёгивая чокер. Кожа коснулась кожи — и у Сону перехватило дыхание. Хисын взъерошил его чёрные волосы, поправил пряди, делая их чуть небрежнее. Потом повернул Сону к зеркалу. — Смотри, — сказал он. Сону замер. Из зеркала на него смотрел совсем другой парень. Чёрные джинсы с дырками, белая футболка, чокер на шее, растрёпанные волосы, немного испуганный, но красивый. Дерзкий. Свободный. — Ты ведь мечтал выглядеть так? — спросил Хисын, становясь рядом. — Свободно? Сону не мог ответить. Он смотрел на отражение и не узнавал себя. Это был тот, кого он прятал годами. Тот, кто хотел красить губы, носить чокеры, не бояться взглядов. Тот, кто мечтал быть собой. — Я… — голос Сону дрогнул. Рядом стоял Хисын — растрёпанный блонд, чёрная подводка, вишнёвый лак на ногтях. И он смотрел в зеркало не на себя — на него. На Сону. — Я знаю тебя лучше, чем ты думаешь, — тихо сказал Хисын. — Я знаю, что ты хотел быть таким. Что прятался всю жизнь. А теперь — вот он. Красивый. Смелый. Мой. Сону повернул голову, посмотрел на Хисына. Слёзы стояли в глазах, но он улыбался. — Мне нравится, — сказал он. — Спасибо. — Люблю тебя, — прошептал Хисын, наклоняясь к его уху. Сону прижался к нему плечом, чувствуя, как сердце бьётся в унисон. — Я тоже тебя, — сказал он. — Очень. Когда Сону переоделся обратно в свои вещи, Хисын уже стоял у кассы. — Я беру всё, — сказал он продавщице. — Что он мерил. — Хисын! — Сону подбежал. — Это слишком дорого! Я не могу… — Можешь, — Хисын достал карту. — Я сам заработал с концертов. И хочу порадовать своего парня. Сону хотел возразить, но Хисын приложил палец к его губам. — Никаких «нет». Ты красишь меня на концерты. Я покупаю тебе одежду. Это честно. Сону сдался. Он стоял и смотрел, как Хисын расплачивается, как пакеты переходят к нему в руки. В груди было тепло. Они вышли на улицу, и Сону сжал его руку. — Спасибо, — сказал он. — За что? — За то, что ты есть. За то, что видишь меня настоящего. За всё. Хисын улыбнулся, поцеловал его в лоб. — Я всегда буду видеть тебя, — пообещал он. — И не только видеть. Теперь ты мой. Сону шагнул ближе, уткнулся носом в плечо Хисына. — Твой, — согласился он.