Ride or Die

Сону вернулся домой с пакетами, полными новой одежды. Сердце колотилось, руки дрожали. Он проскользнул в свою комнату, запер дверь и выдохнул. Мама была на кухне, но не видела, что он принёс. Сону спрятал пакеты под кровать — туда же, где лежала косметичка. Потом сел на пол, открыл один из них и достал вещи. Кожаные брюки. Джинсы с дырками. Белая футболка. Чокер. Он перебирал их, гладил ткань и улыбался. «Ты ведь мечтал выглядеть так?» — вспомнил он голос Хисына. «Свободно?» — Да, — прошептал Сону в пустоту. — Мечтал. Он надел всё по очереди, потом снова снял. Не хотел, чтобы мама увидела. Пока не хотел. Но был ещё один пакет. Маленький, невзрачный, который Хисын протянул ему на прощание и шепнул: «Это открой дома. Одному». Сону открыл его. Там лежали два флакона лака для ногтей. Чёрный и вишнёвый. Те самые, которые он видел на тумбочке Хисына. И записка: «Теперь и у тебя будут такие. Можешь не красить, если боишься. Но если решишься — я буду гордиться тобой. Твой Хисын» Сону сжал флаконы в ладони. Чувствовал, как внутри поднимается волна тепла и страха. Он не был готов накрасить ногти при всех. Но здесь, в своей комнате, за закрытой дверью — почему бы нет? Он достал чёрный лак, открыл, понюхал. Химический, резкий запах. Сону взял кисточку и, дрожа, провёл по ногтю большого пальца. Чёрный. Блестящий. Настоящий. Он покрасил один ноготь. Потом второй. Потом все десять. Смотрел на свои руки, не веря. Это были его руки — но другие. Смелые. Свободные. — О боже, — прошептал он. — Я сделал это. Он сидел на полу, разглядывая пальцы, и улыбался. Лак быстро сох. Сону чувствовал, как внутри разливается что-то новое — гордость. Маленькая, но настоящая. Утром Сону проснулся и первым делом посмотрел на руки. Лак был на месте. Чёрный, блестящий, идеально ровный. Он забыл его стереть. — Чёрт, — выдохнул он, садясь на кровати. Сердце забилось быстрее. Он посмотрел на дверь — там, за ней, была мама. Она могла войти в любую секунду. Или увидеть за завтраком. Или просто заметить, когда он будет проходить мимо. Сону вскочил, побежал в ванную, открыл краны, схватил ватные диски и жидкость для снятия лака. Но когда он поднёс диск к пальцу — остановился. Чёрный лак блестел на свету. Красиво. Смело. Он смотрел на свою руку и думал о Хисыне. Как тот смотрел на него вчера в магазине. Как сказал: «Ты ведь мечтал выглядеть так? Свободно?». Сону убрал жидкость для снятия лака. «Оставлю, — подумал он. — Посмотрим, что будет». Ещё одно правило нарушено. Он спустился на кухню, стараясь держать руки в карманах. Но завтрак — это еда, а есть с руками в карманах сложно. Он сел за стол, положил руки на столешницу. Мама подала ему рис и креветки, потом села напротив с чашкой кофе. — Сын, — начала она, — я хотела спросить... Она замолчала. Смотрела на его руки. Сону почувствовал, как кровь приливает к щекам. Он хотел убрать руки, но было поздно. — Что это? — спросила мама, отставляя чашку. — Что «что»? — Сону попытался сделать голос невинным. — Твои ногти, — голос мамы стал стальным. — Ты их накрасил? Сону молчал. Сердце колотилось где-то в горле. — Сын, я задала вопрос. — Да, — выдохнул он. — Накрасил. Мама посмотрела на него так, будто он сказал, что хочет бросить университет и уехать в цирк. — Зачем?! — её голос взлетел на октаву. — Ты парень! Это же... это же... — Это просто лак, мам, — Сону старался говорить спокойно, хотя голос дрожал. — Это не преступление. — Это ненормально! — она встала из-за стола. — Что скажут люди? Что скажут в университете? Ты сын декана, а ходишь с накрашенными ногтями! — А Хисын ходит, — вырвалось у Сону прежде, чем он успел подумать. Мама замерла. Глаза сузились. — Хисын? — переспросила она. — Ты сравниваешь себя с этим... этим... — Не сравниваю, — Сону тоже встал. — Я просто говорю, что это не преступление. И не позор. Мама смотрела на него так, будто видела впервые. — С каких пор ты стал таким? — спросила она. Сону не ответил. Он вышел из-за стола, чувствуя, как трясутся колени. На лестнице он обернулся. — Мам, я не хочу тебя обидеть. Но я хочу быть собой. Он поднялся к себе, закрыл дверь, опустился на пол и прижал руки к груди. Чёрный лак блестел на свету. Сердце колотилось. В ушах шумело. Но внутри — внутри было странное, новое чувство. Не только страх. Ещё — гордость. Он взял телефон, открыл чат с Хисыном и написал: «Я накрасил ногти. Мама увидела. Мы поссорились.» Ответ пришёл через минуту: «Ты смелый, Сону. Не бойся. Я рядом.» Сону прижал телефон к груди и закрыл глаза. Он был не один.

🤍🤍🤍

В пятницу вечером, когда Сону уже собирался ложиться, пришло сообщение от Хисына: «Сону-я, ты занят завтра днём?» Сону улыбнулся в экран. «Нет. А что?» «Мой друг из школы, Джейк, художник. У него выставка. Я обещал прийти. Хочу, чтобы ты пошёл со мной.» Сону удивился. Художник? Друг из школы? Хисын никогда не рассказывал о школьных друзьях. «Ты ходишь на выставки?» «Удивлён? Я не только рокер-распиздяй, Ким Сону. Я вообще много чего могу.» Сону улыбнулся шире. «Хорошо. Я согласен.» «Тогда завтра в два. Я заеду за тобой. И, Сону…» «Что?» «Будь красивым. Но ты и так всегда красивый.» Сону заснул с улыбкой на губах. Утром Хисын стоял перед открытым шкафом и чувствовал себя неуверенно. Впервые за долгое время. Он перебирал вешалки — чёрные футболки, рваные джинсы, кожаные куртки. Всё это было его привычным образом. Но сегодня — выставка. Джейк звал, и Хисын хотел выглядеть… другим. Он нашёл на дальней полке брюки — чёрные, классические, купленные мамой на день рождения два года назад и ни разу не надетые. Достал белую рубашку — тоже подарок мамы, висела в упаковке. Он надел футболку, а сверху — рубашку. Оставил расстёгнутой, чтобы не чувствовать себя слишком скованно. Посмотрел в зеркало. Блондинистые волосы он уложил назад, открывая лоб. Одна прядка красиво падала на глаз — специально оставил, чтобы не выглядеть слишком «правильно». Подводки не было. Лака на ногтях — тоже. Просто чистое лицо, светлая кожа, карие глаза без чёрных стрелок. — Ого, — сказал он своему отражению. — А ты не только рокер. На ноги он надел чёрно-белые кеды — единственное, что он согласился оставить от своего обычного стиля. Он вышел из дома, сел в свою старенькую, но любимую развалюшку и поехал к парку. Сердце билось быстрее, чем обычно. Он не знал, как Сону отреагирует. Сону ждал на скамейке. Увидел машину Хисына, встал, поправил рубашку. На нём была его любимая чёрная рубашка — расстёгнутая на две пуговицы, открывающая ключицы, заправленная в классические брюки с ремнём, который подчёркивал тонкую талию и красивую попу. На ногах — кеды, как у Хисына. И на пальцах — тот самый чёрный лак. Он смотрел, как Хисын выходит из машины, и не мог поверить своим глазам. Белые рубашка, расстёгнутая на футболку. Чёрные брюки. Волосы уложены назад — открытый лоб, одна прядка падает на глаз. Чистое лицо, без подводки, ногти без лака. Кеды. Хисын выглядел… другим. Мягче. Красивее. Как человек, который не пытается ничего доказывать — просто живет. — Хисын, — выдохнул Сону. — Ты… Хисын подошёл ближе, взял его руку, поднёс пальцы с чёрным лаком к губам и поцеловал каждый кончик. Сону охнул. — Хисын, ты… Хисын поднял голову, улыбнулся — красиво, влюблённо, без капли своей наглой усмешки. — Да, — сказал он. — Я без своего дикого макияжа и в более-менее человеческой одежде. Могу быть не только распиздяем, но и ходить на выставки. Я вообще много чего могу, Сону-я. Сону стоял, чувствуя, как горят кончики пальцев, как колотится сердце. — Ты… ты красивый, — выдохнул он. — Я никогда тебя таким не видел. — А я тебя — с чёрным лаком, — Хисын сжал его руку. — И выглядишь ты офигенно. Сону покраснел, но улыбнулся. Хисын отпустил его руку, обнял за плечи и повёл к машине. — Едем, — сказал он. — Джейк будет ждать. И, кстати, он тоже из «другого мира». Так что не удивляйся. — Какому? — спросил Сону. — Миру, где люди делают то, что любят, и не боятся быть собой. Сону сел в машину и почувствовал, что это — правда. И он, кажется, тоже начинает входить в этот мир. Галерея оказалась маленькой, уютной, с высокими потолками и белыми стенами. Пахло краской, лаком и чем-то старым, деревянным. На стенах висели картины — абстракция, портреты, пейзажи. Хисын шёл рядом с Сону, держа его за руку. Никто не смотрел на них косо — здесь это было нормально. — Хисын! — раздался голос, и к ним подбежал парень — высокий, с длинными чёрными волосами, собранными в пучок, в клетчатой рубашке, с яркими янтарными глазами. — Ты пришёл! — Джейк, — Хисын обнял его. — Ты молодец, здорово тут всё. — Спасибо, — Джейк посмотрел на Сону. — А это? — Это мой парень, — сказал Хисын, сжимая руку Сону. — Ким Сону. Джейк улыбнулся шире, протянул руку. — Приятно познакомиться. Хисын много рассказывал. — Надеюсь, не слишком много, — пробормотал Сону, пожимая руку. — Только хорошее, — Джейк подмигнул. — Вы проходите, смотрите. Если что — я рядом. Они пошли по залу. Хисын останавливался у каждой картины, рассматривал, иногда вслух комментировал. — Вот эта — про одиночество, — сказал он, указывая на абстрактное полотно в чёрно-синих тонах. — Джейк нарисовал её, когда расстался с парнем. — Откуда ты знаешь? — спросил Сону. — Он мне рассказывал. И я вижу. Здесь боль, но нет злости. Значит, он отпустил. Сону смотрел на Хисына, не веря своим ушам. Он говорил о картинах, как искусствовед. Без понтов, без «я это знаю», просто — понимая. — Ты разбираешься в живописи? — спросил Сону. — Немного, — Хисын пожал плечами. — Когда я был в школе, думал стать художником. Но потом выбрал музыку. А живопись осталась как… как хобби. Я иногда рисую. — Ты рисуешь? — Не так хорошо, как Джейк. Но для себя. Сону остановился, взял Хисына за руку и повернул к себе. — Ты никогда не перестаёшь меня удивлять, — сказал он. — Это хорошо, — улыбнулся Хисын. — Хочу всегда быть для тебя загадкой. Они прошли к следующей картине, и Сону заметил, что Хисын улыбается — по-настоящему, без защиты, без маски. И в этом он был красивее, чем когда-либо. Выставка прошла на ура. Джейк обнял их на прощание, сказал Сону: «Ты хороший парень, береги его», и подмигнул. Хисын закатил глаза, но улыбался. Они вышли на улицу, вечерний воздух был прохладным, пахло дождём и асфальтом. Сону сжал руку Хисына и улыбнулся. — Спасибо за сегодня, — сказал он. — Я никогда не был на выставках. Это было… красиво. — Ты красивый, лисёнок, — ответил Хисын. — Я смотрел на тебя больше, чем на картины. Сону покраснел и уткнулся носом в его плечо. Они сели в машину, и Хисын повёз его в сторону дома. Было уже темно — фонари зажигались, улицы пустели. Они остановились в трёх кварталах от дома Сону — на той самой улице, где всегда прощались. — Спасибо за сегодняшний день, — сказал Хисын, поворачиваясь к нему. — Ты сделал его лучше. — Я? — Сону удивился. — Это ты меня позвал. — А ты согласился. Это главное. Они помолчали. Хисын потянулся к нему — медленно, осторожно, как всегда, давая Сону возможность отстраниться. Поцеловал нежно, мягко — губы касались губ, и Сону чувствовал тепло и сладость этого момента. Но внутри что-то щёлкнуло. Сону осмелел. Впервые он не просто принимал поцелуй — он углубил его сам. Его язык скользнул между губ Хисына, ища, пробуя, впервые беря инициативу в свои руки. Хисын замер на секунду — от неожиданности, от того, что его скромный ботаник вдруг делает это. А потом кровь в жилах ударила в пах. Он почувствовал, как всё тело наливается жаром. — Сону, — выдохнул он прямо в губы. Но Сону не остановился. Он целовал Хисына так, будто хотел выиграть в лидерстве — нежно, но настойчиво, покусывая нижнюю губу, втягивая её в рот. Хисын сдвинул сиденье назад — резко, до упора. Схватил Сону за бёдра и перетащил к себе на колени. Сону оказался верхом на нём, в тесном пространстве машины. Их дыхание смешалось, поцелуи стали жарче, влажнее. Руки Хисына скользнули по спине Сону, сжали упругие половинки его задницы, притягивая ближе. Сону почувствовал твёрдость сквозь тонкую ткань брюк. Своими бёдрами — чужой стояк, который Хисын не мог скрыть. И от этого по телу Сону пробежала дрожь, он застонал — в голос, забыв, что они на улице. — Хисын… — прошептал он. — Я не железный, — выдохнул Хисын, прижимая его к себе ещё теснее. — Три месяца, Сону. Три месяца я не прикасался к тебе так. Это безумие… Он хотел сказать что-то ещё, но слова застряли в горле. Вместо этого он впился в шею Сону, вылизывая, покусывая, оставляя следы. Сону запрокинул голову, чувствуя, как внутри всё плывёт от удовольствия. — Эй! Фу, бесстыдники! Стекло задрожало от стука. — Посреди улицы такое творить! Вам что, дома нет?! Сону окаменел. Голос был знакомым до боли. Низкий, сердитый, с нотками возмущения. Отец. Сону замер, не дыша. Хисын тоже перестал двигаться — но его руки всё ещё сжимали бёдра Сону. За стеклом стояла фигура — высокая, в пиджаке. Свет фонаря падал на лицо, но в машине было темно, тонировка — слабая, но достаточная, чтобы не разглядеть лица. — Молодёжь, — проворчал голос отца. — Ни стыда, ни совести. Он постучал ещё раз, но уже не в стекло, а по крыше. — Разойдитесь по домам! Нечего тут! Потом он развернулся и ушёл — что-то бормоча под нос. Сону сидел на коленях Хисына, прижавшись к нему, не смея пошевелиться. Сердце бешено колотилось. Он смотрел вслед удаляющейся фигуре, пока она не скрылась за поворотом. — Сону, — Хисын выдохнул ему в плечо. — Это твой отец? — Да, — шёпотом ответил Сону. — Это он. Хисын поднял голову. Посмотрел в ту сторону, куда ушёл отец Сону. Потом перевёл взгляд на Сону, и его губы дрогнули. Он начал смеяться. — Ты… ты чего? — Сону испуганно посмотрел на него. — Он нас не узнал, — Хисын хохотал, запрокидывая голову. — Слышишь? Мы здесь целовались, а он нас не узнал! — Тише! — Сону прижал ладонь к его рту, но сам не сдержал улыбки. — Он может вернуться! — Не вернётся, — Хисын перехватил его ладонь, поцеловал в середину. — Он ушёл. И он нас не видел. — А если бы увидел? — Тогда он бы узнал, что его сын не такой уж и правильный, — Хисын улыбнулся, всё ещё смеясь глазами. — И что его сын сидит на коленях у рокера и целуется в машине. Сону покраснел до корней волос, но смех Хисына был заразительным. Он тоже начал смеяться — сначала тихо, потом громче. — Мы чуть не спалились! — прошептал Сону между смешками. — Но не спалились, — Хисын обнял его, прижимая к себе. — Это победа, Сону. Маленькая победа. Они сидели в темноте машины, обнявшись, и смеялись от облегчения, от абсурдности ситуации, от того, что их всё ещё никто не нашёл. — Хисын, — сказал Сону, успокаиваясь. — Мм? — Я хочу этого. По-настоящему. Но не в машине, где нас могут найти. Хисын замер. Посмотрел на него — серьёзно, влюблённо. — Я знаю, — ответил он. — Я тоже не хочу любить тебя в машине, и я подожду. Сколько нужно. Он поцеловал Сону в лоб, прижался щекой к его макушке. — Поехали, я отвезу тебя домой, — сказал он. — А завтра — увидимся. Сону кивнул, но ещё долго сидел на его коленях, чувствуя тепло и спокойствие. Они почти спалились. Но это только добавило им смелости. Сону вошёл в квартиру, чувствуя, как сердце всё ещё колотится после того, как они чуть не спалились с отцом. Он скинул кеды, повесил куртку и прошёл в гостиную. Мама сидела на диване с планшетом, отец только что вернулся и снимал пальто. — Сын, — сказал отец, глядя на него поверх очков. — Ты где был так долго? Уже темно. — Я был на выставке, — ответил Сону, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — С Чорин. — На выставке? — мама подняла голову. — С Чорин? — Да. Её друг художник выставлялся. Она пригласила меня, и я согласился. Мама и папа переглянулись. Сону знал этот взгляд — они думали о том, что их сын наконец начал встречаться с хорошей девушкой. — Ну что ж, — папа кивнул. — Это хорошее занятие. Лучше, чем сидеть в телефоне. — Спасибо, папа. — Только, — мама подняла палец, — веди себя прилично. Не лабзайся, как те… о которых твой отец рассказывал. Сону чуть не поперхнулся. — Какие «те»? — переспросил он, хотя уже догадывался. — Отец шёл домой и видел парочку в машине, — мама закатила глаза. — Целовались, как в последний раз, посреди улицы со странами. Бесстыдники. — Ага, — отец нахмурился, поправляя очки. — Я даже постучал им, чтобы одумались. Молодёжь сейчас — ни стыда, ни совести. Сону покраснел до корней волос, но сдержал улыбку. Он знал, что «бесстыдники» — это он сам и Хисын. — Я понял, — сказал он, сглатывая смех. — Буду вести себя прилично. Мама кивнула, и Сону уже хотел подняться в свою комнату, когда она остановила его. — Сону, подожди. Он обернулся. — У нас есть новости, — сказала мама. — Отца пригласили на презентацию его новой книги в Пусан. В понедельник. Сону знал, что отец работает над книгой, но не думал, что презентация будет так скоро. — Мы уезжаем в понедельник утром, — продолжила мама. — Хотели взять тебя с собой, но у тебя сессия. Последний экзамен как раз в понедельник, так что мы не стали тебя беспокоить. — Мы вернёмся в среду, — добавил отец. — Надеемся, ты будешь хорошо себя вести и не забросишь учёбу. — Конечно, — кивнул Сону, чувствуя, как внутри что-то ёкает. Родители уезжают. На три дня. Он останется один. Мама улыбнулась: — Кстати, если хочешь, можешь пригласить Чорин к нам с ночёвкой. Если её родители отпустят. Сону застыл. Она предлагает ему пригласить Чорин. С ночёвкой. Думая, что они встречаются. А он — он может поехать к Хисыну. — Спасибо, мама, — сказал он, чувствуя, как улыбка расползается на лице. — Я подумаю. Он пошёл к лестнице, но на полпути обернулся. — Спокойной ночи, мам. Спокойной ночи, папа. — Спокойной ночи, сын, — ответили они хором. Сону закрыл дверь своей комнаты, заперся на ключ и упал на кровать. Он достал телефон и написал: «В понедельник после сдачи экзамена я весь твой. Не против, если я останусь у тебя с ночёвкой?» Ответ пришёл через несколько секунд. Хисын явно ждал его сообщения. «Малыш, конечно да! Но как же родители?» Сону улыбнулся, глядя на экран. «Малыш». Хисын всё чаще называл его так — и от этого внутри становилось тепло. «Они уезжают в Пусан. Презентация книги отца. Вернутся в среду. Просили, чтобы я был хорошим мальчиком.» Он замолчал на секунду, потом добавил: «А я хочу быть твоим.» В ответ — долгая пауза. Сону уже начал волноваться, когда телефон завибрировал снова. «Ты убил меня, Ким Сону. Я сейчас стойку сбил и упал с кровати.» Сону засмеялся. «Ты в порядке?» «Нет. Я влюблён. В тебя. И теперь жду понедельник как школьница первого свидания.» Сону прижал телефон к груди, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое и огромное. «Я тоже жду. Сладких снов, Хисын-а.» «Сладких снов, мой лисёнок. Скоро увидимся.» Сону положил телефон на тумбочку, повернулся на бок и закрыл глаза. Понедельник. Через два дня. Он останется у Хисына на ночь. Ещё одно правило к чёрту! Всё, о чём он мечтал, становилось реальным.

🫟🫟🫟

В субботу утром репетиционная база «Crazy Dog» гудела от звуков гитар, барабанов и клавиш. Чонсон носился по комнате, отбивая ритм ногой, Сонхун сидел за барабанами, отстукивая мощные дроби, Ники, как всегда, завис в углу с телефоном. Хисын стоял в центре с чёрной «деткой» на плече и смотрел в потолок. Пальцы сами перебирали струны, рождая новую мелодию — медленную, тягучую, совсем не похожую на их обычный рок-репертуар. — Хисын, — крикнул Чонсон, перекрикивая барабаны. — Ты чего залип? Мы тут репетируем, а не в облаках витаем! — Заткнись, — беззлобно ответил Хисын, но улыбнулся. — Я тут новую песню додумываю. — Какую? — Сонхун перестал играть, уставился на него. — Для концерта, — Хисын пожал плечами. — В конце июня. Будет особенный концерт. Чонсон прищурился, подошёл ближе, заглянул ему в лицо. — Дай угадаю. Ты её для Сону написал? Хисын промолчал, но улыбка на его лице была красноречивее любых слов. — Ты серьёзно? — Чонсон присвистнул. — Хисын, мы играем рок, а не баллады для любимых! — Я могу играть что хочу, — Хисын перебирал струны. — И если я хочу спеть ему песню на день рождения — я это сделаю. — Когда у него день рождения? — Двадцать четвертого июня. — Ого, — Чонсон почесал затылок. — А мы знали? — Нет. Но теперь знаете. Сонхун кивнул, одобрительно: — Мы сыграем, если надо. — Спасибо, — Хисын улыбнулся. Ники поднял голову от телефона, посмотрел на Хисына, потом снова уткнулся в экран. Ничего не сказал — но он всегда так делал. Через час репетиции объявили перерыв. Чонсон рухнул на диван, Хисын сел рядом. Сонхун вышел на улицу подышать, Ники остался в кресле в углу — всё так же уткнувшись в телефон. Чонсон повернулся к Хисыну и уставился на него. — Знаешь, что хуже Хисына-распиздяя? Хисын поднял бровь. — Что? — Влюблённый Хисын-распиздяй, — Чонсон ухмыльнулся. — Ты теперь не просто рокер, который матерится и пьёт пиво. Ты рокер, который улыбается в телефон и сочиняет баллады для своего ботаника. — А что, запрещено? — Хисын скрестил руки на груди. — Не запрещено, — Чонсон хлопнул его по колену. — Просто мы не привыкли к такому. Ты прям светишься. Хисын дал ему подзатыльник — легонько, но с улыбкой. — Сам ты светишься. Я просто счастливый, идиот. — Ага, — Чонсон потёр голову, но улыбнулся. — А мы рады. Правда. Ты наконец-то стал человеком. — Я всегда был человеком, — фыркнул Хисын. — Ну, теперь мы это видим. Они заржали в голос. Чонсон откинулся на спинку дивана, Хисын пнул его ногой. В этот момент Ники, не отрываясь от телефона, произнёс: — А мне нравится такой Хисын. Он как будто сейчас живёт, а не существует. Хисын замер. Чонсон тоже повернулся к Ники. — Что? — переспросил он. — Живёт, — повторил Ники, поднимая голову. — А раньше — существовал. Тратил время, деньги, алко, но не жил. А теперь — живёт. Он сказал это спокойно, без тени насмешки, и снова уткнулся в телефон. В студии повисла тишина. Хисын смотрел на Ники, чувствуя, как внутри что-то переворачивается. Он никогда не слышал от друга таких слов. Ники вообще редко что-то говорил — а если говорил, то всегда по делу. — Спасибо, — сказал он тихо. — Правда, спасибо. Ники пожал плечами, не поднимая головы. — Не за что. Это просто правда. Чонсон хлопнул Хисына по плечу. — Ну что, продолжим? Ты нам покажешь эту песню? — Покажу, — Хисын взял гитару, провёл пальцами по струнам. — Только не смейтесь. — Мы не будем, — пообещал Чонсон. — Мы будем слушать. Хисын закрыл глаза, взял первый аккорд и начал играть. Мелодия была тихой, почти акустической. Голос его звучал по-другому — мягче, теплее, без привычной наглости. Песня была о том, как он искал кого-то всю жизнь — и нашёл. О том, как боялся — и перестал бояться. О том, как один человек изменил всё. Когда он закончил, в студии было тихо. — Ну как? — спросил он, открывая глаза. — Бля, — выдохнул Чонсон. — Это круто. Это правда круто. Ники поднял голову, посмотрел на Хисына и кивнул — молча, но серьёзно. Сонхун, который только что зашёл с улицы, замер в дверях. — Я что-то пропустил? — Да, — сказал Чонсон. — Хисын только что спел песню для своего парня. И мы все прослезились. — Я не плакал, — фыркнул Ники. — Но хотел. Хисын усмехнулся, отложил гитару. — Ладно, давайте ещё раз по полной. Я хочу, чтобы она звучала идеально. Они взялись за инструменты. Хисын чувствовал, как внутри разливается тепло. Ники сказал правду — он сейчас жил. И это было самое важное.

🫠🫠🫠

Сону открыл глаза и почувствовал, что сегодня всё иначе. Не потому что экзамен — он был к нему готов. А потому что после экзамена он поедет к Хисыну. Останется у него на ночь. Впервые. Он встал, подошёл к шкафу и открыл его. Рубашки. Серые, белые, синие — всё то, что висело здесь годами. Обычное. Скучное. «Правильное». Сону закрыл шкаф. Он подошёл к пакету, где лежали новые вещи — купленные Хисыном в том магазине. Достал белую футболку с ярким принтом — крупные буквы «No Rules» на груди, как у той, первой черной, но теперь она была ещё круче. Потом — чёрные джинсы с рваными коленями. Те самые, в которых Хисын сказал: «Красивые колени». Он надел их. Ткань облегала бёдра, подчёркивала талию. В прорехах виднелись колени — бледные, острые. Сону повернулся перед зеркалом, чувствуя, как внутри разливается тепло. Это был он. Настоящий. Он зашёл в ванную, смочил волосы водой, взъерошил их — мокрый эффект, небрежный и дерзкий. Чёрные пряди падали на лицо, делая взгляд глубже. Он не наносил косметику — не решился, но на губы нанёс бальзам, тот самый, с мятой. Пахло свежестью. На ноги — чёрные кеды. На лице — улыбка, которая не сходила с самого утра. Сону посмотрел на себя в зеркало и не узнал. Но ему это нравилось. Он спустился на кухню. Родители уже собрались — чемоданы стояли в коридоре, мама проверяла документы, папа надевал пальто. — Сын, — мама подняла голову и замерла. — Ты… — Что? — Сону остановился. Мама смотрела на него. На футболку с принтом. На джинсы с дырками. На мокрые волосы и улыбку. — Ты… ты сегодня по-другому выглядишь, — сказала она, подбирая слова. — Это просто одежда, мам, — ответил Сону, чувствуя страх, но отступать поздно. — Новая. Мне нравится. — Но у тебя экзамен, — вставил отец. — На экзамен ходят в нормальной одежде. — Я иду в нормальной, — Сону выдержал его взгляд. — Просто не в рубашке. Папа хотел что-то сказать, но мама его остановила. — Оставь, — сказала она. — Он уже взрослый. Пусть носит что хочет. — Она посмотрела на Сону с любопытством, но без осуждения. — Иди, не опоздай. Мы уже уезжаем. — Спасибо, мам, — Сону подошёл, обнял её. — Счастливого пути. — Будь умницей, — она поцеловала его в щёку. — Я всегда умница, — улыбнулся Сону. Он вышел из дома с рюкзаком за плечом, чувствуя, как утренний ветер касается лица. Навстречу — Чорин и Чонвон, которые уже ждали его у универа. Когда Сону появился у входа в университет, Чорин открыла рот. — Сону?! — выдохнула она. — Что? — он улыбнулся. — Ты… — она обошла его вокруг. — Ты в джинсах с дырками?! С мокрыми волосами?! В футболке с принтом?! Ты вообще… — Нравится? — Сону повернулся к ней, чувствуя, как внутри разливается гордость. — Ты выглядишь офигенно, — сказал Чонвон. — Как будто ты не ботаник, а… — А кто? — спросил Сону. — Не знаю. Рок-звезда, что ли. Сону засмеялся. Они вошли в здание. Сону заметил, как на него смотрят — кто-то с удивлением, кто-то с интересом. Девчонки перешёптывались. Парни оглядывались. Он чувствовал взгляды, но не прятался. Впервые в жизни он не боялся внимания. В коридоре он встретил одногруппницу, которая обычно даже не смотрела на него. — Ким Сону?! — она уставилась на него. — Ты… у тебя коленки из джинсов торчат! — Я знаю, — он улыбнулся. — Красиво, правда? Она покраснела и ушла. Чорин стояла рядом и тихо смеялась. — Ты превращаешься в другого человека, — сказала она. — Я превращаюсь в себя, — ответил Сону. Экзамен прошёл легко. Сону писал, не отвлекаясь, чувствуя себя увереннее, чем когда-либо. Ответы приходили сами, слова ложились на бумагу чётко и ясно. Когда он закончил, поднял голову и посмотрел в окно. Солнце светило ярко. Начало лета. Он сдал работу раньше всех, вышел из аудитории и достал телефон. «Экзамен сдан. Я свободен. И я еду к тебе.» Ответ пришёл через несколько секунд: «Я жду тебя, лисёнок. Всё готово.» Сону улыбнулся и побежал к выходу. Он вышел из университета. У входа его ждал Хисын. Он стоял, прислонившись к капоту своей старенькой Hyundai, руки в карманах джинсов, блондинистые волосы растрёпаны ветром. На нём была чёрная футболка с черепом и его любимые рваные джинсы. Подводка свежая, губы блестят от бальзама. На ногтях — вишнёвый лак, который Сону так любил. Когда он увидел Сону, его глаза расширились. — Ты… — выдохнул Хисын, отталкиваясь от машины. — Что? — Сону улыбнулся и остановился перед ним, чувствуя, как внутри разливается тепло от его взгляда. — Ты в той одежде, которую я тебе купил, — Хисын смотрел на него сверху вниз — на белую футболку с принтом, на джинсы с рваными коленями, на мокрые волосы, на блестящие от бальзама губы. — Ты… — Нравится? — Сону повернулся, показывая себя. — Ты офигенно выглядишь, — выдохнул Хисын. — Я просто… — он провёл рукой по своим волосам. — Я не ожидал. — А я решил, что хочу быть собой, — сказал Сону. — Всё. С этого дня. Хисын шагнул к нему, обнял, прижимая к себе так крепко, что Сону на секунду стало трудно дышать. — Я горжусь тобой, — прошептал он в волосы. — Ты не представляешь, как я горжусь. — Я ещё ничего не сделал, — ответил Сону, уткнувшись носом в его плечо. — Ты сделал самое главное. Ты перестал прятаться и бояться. Они отстранились. Хисын взял его за руку, повёл к машине. — Сегодня у нас особенный день, — сказал он. — Я всё придумал. — Что? — Сону улыбнулся. — Сначала — парк развлечений. Ты был там? — Нет. — Сегодня будешь. Потом — река Хан, посиделки с ребятами, музыка. А потом… — А потом? — Сону затаил дыхание. — А потом мы поедем домой, — сказал Хисын, и от этого слова у Сону внутри всё перевернулось. Домой. Он улыбнулся и сел в машину. Парк развлечений оказался огромным — музыка, крики, запах сладкой ваты и попкорна. Сону никогда не был здесь. Родители считали, что это «пустая трата времени». А сейчас он стоял посреди яркого мира, держал за руку Хисына и чувствовал себя ребёнком. — С чего начнём? — спросил Хисын, оглядывая аттракционы. — С самого высокого, — ответил Сону, указывая на американские горки. Хисын побледнел. — С самого высокого? — А что, ты боишься? — Сону прищурился, заметив его реакцию. — Я не боюсь, — слишком быстро сказал Хисын. — Я просто… считаю, что с высоты надо начинать постепенно. — Хисын, — Сону засмеялся. — Ты боишься высоты! — Я не… — Боишься! — Сону уже хохотал в голос. — Ли Хисын, рокер-распиздяй, боится высоты! — Заткнись, — Хисын покраснел, но Сону схватил его за руку и потащил к горкам. — Мы едем. Сейчас. — Сону-я, я… — Ты будешь держать меня за руку, — сказал Сону, глядя ему в глаза. — Я не дам тебе упасть. Хисын вздохнул, но улыбнулся. — Ты меня угробишь, Ким Сону. — Погибнешь счастливым, — ответил Сону. Они сели в вагончик. Горки медленно поползли вверх, и Сону заметил, как Хисын побелел, как вцепился в поручни. — Хисын, — Сону накрыл его руку своей. — Смотри на меня. Хисын повернул голову. Карие глаза блестели от страха и восторга одновременно. — Я с тобой, — сказал Сону. — Просто смотри на меня. — Ты… ты сводишь меня с ума, — выдохнул Хисын. — Знаю, — улыбнулся Сону. Вагончик рухнул вниз. Хисын заорал. Сону засмеялся. Они неслись по рельсам, ветер бил в лицо, руки переплетены, и когда вагончик наконец остановился, Хисын сидел с закрытыми глазами, бледный, но улыбающийся. — Ну как? — спросил Сону. — Я тебя убью, — ответил Хисын, открывая глаза. — Позже. Дома. Сону покраснел, но улыбнулся. — Идём, я хочу сладкого, — сказал он. Они купили одну порцию сладкой ваты — огромное розовое облако на палочке. — Зачем одну? — спросил Сону. — Так романтичнее, — ответил Хисын и оторвал кусочек пальцами, протянул Сону. Сону взял его губами, чувствуя, как сахар тает на языке. Хисын смотрел на него, не отрываясь. — Что? — спросил Сону, прожевав. — Ты такой вкусный, что я готов тебя съесть, — ответил Хисын и сам откусил от облака. Они шли по парку, деля одну сладкую вату на двоих, касаясь пальцами, смеясь над глупыми шутками. Сону чувствовал, как сердце наполняется чем-то тёплым и огромным. Это была свобода. Простая, настоящая. Вечером они приехали к реке Хан. На берегу уже сидели их друзья — Чонсон с девушкой, Сонхун, Ники, Чорин и Чонвон, которые после поездки на соревнования отлично вписались в эту банду и несколько ребят из универа. Кто-то уже развёл маленький костёр, кто-то сидел на пледах, кто-то просто смотрел на воду. — Ну наконец-то! — Чонсон замахал им. — Мы уж думали, вы не приедете! — Мы были в парке, — сказал Хисын, усаживаясь на плед и таща Сону за собой. — Я боялся высоты, а Сону меня спасал. — Ого, — Чорин засмеялась. — Хисын, ты слабак! — Зато мой парень смелый, — Хисын поцеловал Сону в висок. Сону покраснел, но улыбнулся. На берегу было шумно. Кто-то принёс колонку, кто-то жарил мясо, кто-то просто сидел на пледах и смеялся. Хисын и Сону подошли к компании, и атмосфера мгновенно переменилась — ребята заулыбались, замахали им. — Хисын, ты где пропадал?! — крикнул парень, которого Сону не знал. — Мы уж думали, ты свалил с концами! — А ты думай поменьше, — Хисын усмехнулся, подходя ближе, и ударил парня по плечу — дружески, но ощутимо. — Я своего парня водил в парк, а не с вами тут сидеть. — Парня? — парень удивлённо посмотрел на Сону. — Ого, Хисын, ты серьёзно? — Серьёзней некуда, — Хисын взял Сону за руку, притянул к себе. — Это Ким Сону. Мой. Запомни. Парень присвистнул, но улыбнулся. — Приятно познакомиться. Хисын о тебе говорил. — Хорошо или плохо? — спросил Сону. — Только хорошее, — засмеялся парень. — Даже слишком. Хисын закатил глаза и повернулся к Сону. — Идём, сядем там, — кивнул на свободный плед у самой воды. Они прошли через компанию. Кто-то сидел с пивом, кто-то курил. Один из ребят — высокий, с татуировкой на руке — протянул Хисыну сигарету. — На, закури. Хисын взял, прикурил от протянутой зажигалки, выдохнул дым — прямо в лицо парню. — Не дуй на меня, — сказал он, усмехаясь, но глаза у него были смеющиеся. Парень заржал и шлёпнул его по плечу: — Иди ты, распиздяй. — Иду, — Хисын уже поднимал руку, чтобы ещё что-то ответить, и тут… — Хисын. Голос Сону — тихий, спокойный, но настойчивый. Хисын обернулся мгновенно. На лице у него пропала наглая усмешка, глаза стали мягче, уголки губ поднялись в той самой улыбке, которую знал только Сону. — Да, малыш? — спросил Хисын. Голос — нежный, почти шёпотом, как будто вокруг никого нет. Сону почувствовал, как внутри разливается тепло. Он смотрел на Хисына — только что он был дерзким рокером, который дымит в лицо и огрызается, а теперь — стоит и смотрит на Сону так, будто тот — центр вселенной. — Идём, посидим у воды, — сказал Сону. — Конечно, — Хисын сразу бросил сигарету, затоптал её носком кеда, взял Сону за руку и повёл ближе к воде. Они прошли мимо ребят, и один из них крикнул: — Хисын, ты что, подкаблучником стал? — А ты завидуешь, — не оборачиваясь, ответил Хисын. — У тебя нет такого красивого парня, а у меня есть. Ребята засмеялись, но без злобы. Сону чувствовал, как щёки горят. Но он сжимал руку Хисына и улыбался. Они сели на плед у воды. Хисын взял гитару, заиграл что-то знакомое, и все подпевали. Сону сидел рядом, чувствуя, как плечо Хисына касается его плеча, как пальцы переплетены. Хисын обнял его за плечи, притянул к себе, поцеловал в макушку. — Ты видел, как я с ними? — спросил он. — Видел. — А с тобой — по-другому. — Почему? — Потому что ты — мой. И я хочу быть с тобой только таким. Нежным. Сону уткнулся носом в его плечо и закрыл глаза. Вокруг шумела река, смеялись люди, где-то играла музыка. Но для них двоих существовал только этот момент. — Спасибо, — прошептал Сону. — За что? — За то, что ты с ними — один, а со мной — другой. За то, что я вижу твою настоящую сторону. — Это всё ты, Сону-я, — ответил Хисын. — Ты меня таким сделал. Он поцеловал его в щеку, и они сидели так, пока звёзды не зажглись над водой. Когда совсем стемнело, и звёзды зажглись над водой, Хисын повернулся к Сону, сжал его руку. — Поедем домой? — спросил он. Сону почувствовал, как внутри разливается тепло. Домой. К Хисыну. — Поедем, — ответил он. Они попрощались с друзьями, пошли к машине. В машине Сону вдруг почувствовал, как желудок издаёт громкий звук. — Хочу есть, — сказал он, смущаясь. Хисын рассмеялся. — Я дома приготовлю тебе вкусный самгёпсаль. С мясом, с овощами, с соусом. Ты такого никогда не пробовал. — Ты умеешь готовить? — Сону удивлённо посмотрел на него. — Я много чего умею, Сону-я, — Хисын улыбнулся и завёл двигатель. — Просто раньше никому не хотел показывать. Они ехали по ночному городу, и Сону смотрел на Хисына, чувствуя, как сердце бьётся в унисон. Домой.