Ride or Die

Они поднялись в квартиру, и Хисын сразу скинул кеды, повесил куртку и рванул на кухню. — Я быстро! — крикнул он, уже открывая холодильник. — Раздевайся, располагайся, я сейчас всё сделаю! Сону остался в прихожей. Он медленно разулся, поставил кеды аккуратно рядом с ботинками Хисына, повесил рюкзак на крючок. И пошёл в комнату. Он ожидал увидеть привычный хаос — разбросанные вещи, гитары в углу, горы одежды на кресле. Но комната выглядела иначе. Диски, которые раньше валялись по всей комнате, теперь лежали аккуратной стопкой у стены. Флакончики с лаком всё ещё стояли на тумбочке, но рядом не было пепельницы с окурками — только чистая поверхность. Кровать была застелена — простыня натянута, одеяло сложено, подушки лежат ровно. Пыли не было — Сону провёл пальцем по полке, и палец остался чистым. Он улыбнулся. Хисын убрался. Для него. Сону прошёл на кухню. Хисын стоял у стола, сосредоточенно нарезая мясо тонкими ломтиками. Спина прямая, блондинистые волосы падают на лицо, он сдувает их и продолжает резать. На плите уже шкворчала сковорода, пахло чесноком и кунжутным маслом. Сону подошёл сзади, обнял его за талию, прижался грудью к спине. Чувствовал, как мышцы Хисына напряглись на секунду, а потом расслабились. — Привет, — прошептал Сону ему в плечо и поцеловал. — Привет, — ответил Хисын, голос мягкий, тёплый. — Ты чего? — Ты убрался, — сказал Сону, не разжимая объятий. Хисын замер, потом улыбнулся — Сону чувствовал это по тому, как его плечи дрогнули. — Ну… — он пожал плечами, стараясь сделать вид, что это неважно. — Ты же первый раз у меня ночуешь. Не мог же я оставить тебя в бардаке. — Ты старался, — Сону поцеловал его в плечо, в шею, зарылся носом в волосы. — Для меня. Это… Он не договорил, потому что внутри разлилось такое тепло, что слова казались лишними. Хисын закончил готовить, и они сели за маленький кухонный столик. На столе дымилось мясо, стояли тарелки с овощами, соусы, рис. Всё выглядело идеально. — Так вкусно выглядит, я удивлён, что ты умеешь готовить, — сказал Сону, беря палочки. — Я тебе говорил, — улыбнулся Хисын. — Ешь, не стесняйся. Сону попробовал. Мясо было сочным, с золотистой корочкой, таяло на языке. Он закрыл глаза и выдохнул. — Боже, это вкусно, — сказал он, открывая глаза. — Лучше, чем в ресторане? — Хисын подпёр голову рукой и смотрел на него. — Гораздо. Хисын улыбнулся той самой улыбкой — мягкой, влюблённой, без капли прежней наглости. Они ели, говорили о ерунде: о том, как Хисын в детстве помогал маме готовить, как Сону никогда не умел делать ничего сложнее яичницы. О том, как Хисын однажды сжёг плиту, пытаясь пожарить картошку фри. О том, как Сону впервые попробовал его самгёпсаль и влюбился. — Ты влюбился в самгёпсаль или в меня? — спросил Хисын, подмигивая. — В тебя, — ответил Сону, и это было так просто, так честно, что Хисын потерял дар речи. — Я… — начал он. — Я знаю, — перебил его Сону. — Ты тоже. Они улыбнулись друг другу и продолжили есть. После ужина они мыли посуду вместе. Сону стоял рядом, вытирал тарелки, которые Хисын подавал ему. Плечи касались, руки иногда встречались, и каждый раз у Сону внутри что-то переворачивалось. Когда посуда была готова, Хисын вытер руки, взял Сону за пальцы и повёл в комнату. У стены стоял старый проигрыватель — его, как оказалось, Хисын купил на барахолке. — Есть одна песня, которую я хочу тебе поставить, — сказал он. Он порылся в стопке пластинок, достал одну, аккуратно поставил на диск. Иголка коснулась винила, и из динамиков полилась медленная мелодия — тягучая, гипнотизирующая. Сону узнал её. Нирвана. «Something In The Way». Не самая известная, но одна из самых пронзительных. Медленная, почти шепчущая, как будто Курт Кобейн пел её ночью в пустой комнате. Хисын повернулся к нему, протянул руку. — Потанцуем? Сону замер. — Танцевать? — Да, — улыбнулся Хисын. — Я хочу пригласить тебя на танец. У нас ведь свидание. Сону посмотрел на его руку, потом на лицо. Блондинистые волосы падают на глаза, карие, искрятся тёплым светом, улыбка — мягкая, без капли наглости. Он вложил свою ладонь в его. — Я не умею танцевать, — прошептал Сону. — А я умею, — ответил Хисын, притягивая его ближе. — Доверься мне. Они начали кружиться по комнате. Медленно, почти бесшумно. Сону чувствовал, как рука Хисына лежит у него на талии, как его пальцы переплетены с его пальцами. Музыка текла, обволакивала, делала мир мягче. Хисын кружил его, и Сону смеялся, чувствуя, как в груди разливается что-то лёгкое и свободное. Они танцевали по всей комнате — от стены до стены, обходя диван, столик с флаконами лака, гитары в углу. Комната казалась бесконечной. — Мне никто никогда не дарил таких вечеров, — сказал Сону, глядя в глаза Хисыну. — Я дарю тебе всю жизнь, — ответил Хисын, останавливаясь. Он взял лицо Сону в ладони и поцеловал его. Медленно, глубоко, с таким вкусом, будто хотел запомнить его навсегда. Потом чуть отстранился и прикусил его нижнюю губу — легко, дразняще. Скользнул поцелуями к подбородку, прикусил и его, чуть сильнее. Сону выдохнул, чувствуя, как внутри закипает жар. — Я хочу тебя, — прошептал Хисын, уткнувшись губами в шею Сону. — Вот он я, бери, — ответил Сону. Музыка всё играла, но они уже не слышали её. Хисын взял его за руку и повёл к кровати. Свет был приглушён — только настольная лампа на тумбочке, дающая тёплый полусвет. — Сону, — сказал Хисын, останавливаясь. Сону поднял на него глаза. Сердце колотилось где-то в горле. — Я хочу, чтобы ты чувствовал себя комфортно, — Хисын сжал его ладонь. — Если тебе станет страшно или неловко — ты скажешь. Мы остановимся. Договорились? — Договорились, — прошептал Сону. Хисын улыбнулся и начал медленно, чтобы дать Сону время привыкнуть, стягивать с него футболку. Сначала поднял край ткани, потом провёл пальцами от ключиц по груди — лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого по телу Сону пробежала дрожь. Пальцы коснулись соска, и Сону вздрогнул, втянул воздух. Хисын смотрел ему в глаза — не отрываясь, с такой любовью, что Сону чувствовал, как плавится внутри. Никто никогда не смотрел на него так. Будто он был самым ценным существом на свете. Хисын опустился ниже, к ремню на джинсах. Пальцы его были тёплыми и уверенными, но каждое движение — медленным, чтобы Сону мог остановить его в любой момент. — Можно? — спросил он. Сону кивнул, не в силах говорить. Хисын расстегнул ремень, спустил джинсы и, прижимая Сону к себе, поцеловал его — нежно, медленно, с лёгким языком, пока Сону пытался выпутаться из джинсов. Хисын помог ему, усадил на край кровати и стянул с него сначала джинсы, потом носки. И вдруг коснулся губами его колена. Сону покраснел до корней волос. Того самого колена, которое виднелось из прорехи джинсов в магазине. Того, на которое Хисын тогда смотрел так, что Сону стало жарко. — Хисын… — выдохнул он. — Перестань краснеть, — Хисын поднял голову, улыбаясь. — Я давно мечтал это сделать. Он поцеловал колено ещё раз, потом встал, скинул свою футболку, расстегнул джинсы. Остался в одних боксерах. Сону смотрел на него, не отрываясь. Худое, но подтянутое тело — плечи шире, чем казалось под одеждой, талия узкая, мышцы напряжены. На рёбрах — татуировка. Сону видел её раньше, но только мельком, через разорванные футболки. Теперь — вблизи. Череп с розой, линии чёткие, тени глубокие. Работа была грубой, не профессиональной, но от этого — ещё более живой. Будто кто-то делал её не для красоты, а чтобы выжить. Сону встал, подошёл к Хисыну и провёл подушечками пальцев по его татуировке. Кожа была тёплой, под пальцами чувствовался каждый штрих. Сону водил медленно, изучая рисунок, как будто читал книгу. — Что она означает? — спросил он тихо. Хисын замер. Не отодвинулся, не перехватил руку. Просто стоял, позволяя Сону касаться. — Я сам нарисовал эскиз, — сказал он. — Сделал в восемнадцать. У своего знакомого тату-мастера, он взял недорого, потому что я был нищим школьником. — Но что она означает? — повторил Сону, не убирая пальцев. Хисын опустил глаза, потом снова поднял на Сону. В его карих глазах мелькнуло что-то уязвимое — то, что он прятал за наглыми улыбками и разбитыми губами. — Я сделал её, когда было очень одиноко, — сказал он. — Череп — это смерть. Роза — это жизнь. И я хотел запомнить, что даже когда всё вокруг умирает, внутри меня всё ещё может что-то расти. Сону перестал дышать. Он смотрел на Хисына, на его лицо, на татуировку под своими пальцами, и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое и огромное. — Ты не одинок, — прошептал он. — Больше никогда. Хисын смотрел на него долго, не отрываясь. А потом вдруг взял ладонь Сону, поднёс её к своим губам и медленно, смотря прямо в глаза, облизал указательный палец. Язык был горячим, влажным, скользким. Сону вздрогнул, но не отдёрнул руку. Он не мог отвести взгляд от глаз Хисына — в них горел огонь. Желание. Страсть. Что-то дикое и одновременно нежное. — Хисын… — выдохнул Сону, закусывая губу. — Что? — Хисын улыбнулся, но в улыбке не было прежней наглости. Только желание. — Я просто хотел попробовать тебя на вкус. — И как я? — Сону почти не узнал свой голос — низкий, хриплый. — Ты сладкий, — ответил Хисын. — И я хочу ещё. Он всё ещё держал ладонь Сону в своей руке, большой палец гладил тыльную сторону. Их лица были близко — так близко, что Сону чувствовал его дыхание, смешанное с запахом табака и мяты. — Что ты делаешь со мной, Сону? — прошептал Хисын. — Я ничего не делаю, — ответил Сону. — Это ты делаешь всё со мной. Хисын отпустил его руку. Потянулся к нему, взял лицо в ладони и поцеловал. Горячо, глубоко, как будто хотел выпить его до дна. А потом отстранился, посмотрел на Сону, который стоял с приоткрытыми губами и горящими глазами, и улыбнулся: — Пойдем примем душ вместе. Перед душевой кабинкой Хисын остановился. Потянул за резинку боксеров Сону, и они упали на кафельный пол. Потом он снял свои собственные, переступил через них и открыл воду. Сону стоял, опустив глаза, чувствуя, как краснеет всё тело. Голый. Перед Хисыном. Впервые. Он хотел прикрыться руками, спрятаться, но Хисын мягко перехватил его запястья. — Не надо, — прошептал он. — Ты прекрасен. Дай мне на тебя посмотреть. Сону медленно поднял глаза. В них стояла неуверенность, но Хисын смотрел на него так, будто перед ним было самое красивое произведение искусства. Он медленно скользил взглядом по его телу — от влажных чёрных волос до ключиц, от груди до бёдер. И каждый сантиметр этой кожи отзывался в нём желанием. Но сейчас главным было не это. Сейчас он хотел, чтобы Сону чувствовал себя желанным, а не испуганным. — Иди сюда, — позвал Хисын, заходя в душевую и протягивая ему руку. — Иди ко мне. Сону шагнул вперёд. Вода пахла дымкой и мылом, пар окутывал их, делая мир мягче и уютнее. Хисын притянул его к себе, и тёплая влага потекла по их телам — по спинам, по груди, по ногам, соединяя их в одном потоке. Хисын взял мягкую мочалку, намылил её гелем для душа — запах был сладковатым, с нотками ванили и дерева. Он начал водить по плечам Сону — медленно. Потом по спине, по груди, вырисовывая круги на его коже. — Ты так дрожишь, — прошептал он. — Я не замёрз, — ответил Сону. — Это ты. Хисын улыбнулся, поцеловал его в плечо, потом провёл губами по шее, задерживаясь на каждом сантиметре. Водил руками от сосков до пупка, едва касаясь, дразня, заставляя Сону выгибаться навстречу. — Хисын… — выдохнул Сону, чувствуя, как внутри разливается жар. Голос сорвался, и он прикусил губу, чтобы не застонать. — Малыш, не бойся, — прошептал Хисын, касаясь его члена и нежно проводя по нему ладонью. — Я хочу сделать тебе только приятно. Сону откинул голову назад, на плечо Хисына, и застонал — тихо, несмело, но в этом звуке было столько доверия, что Хисын чуть не потерял выдержку. Он водил ладонью по чужому члену, чувствуя, как тот напрягается и пульсирует. Движения были медленными, в такт шуму воды, как будто они танцевали под этот звук. Другой рукой он начал готовить Сону — аккуратно, без спешки, водя лишь подушечкой пальца у входа, слегка проталкивая его, прислушиваясь к реакции. Сону вздрогнул, напрягся, но Хисын тут же прижался губами к его виску, шепча: — Всё хорошо. Я не сделаю больно. Скажи, если захочешь остановиться. — Не останавливайся, — прошептал Сону. — Пожалуйста. Хисын чувствовал, как сердце Сону бьётся в унисон с его собственным. Он целовал его плечи, шею, мочку уха, водил губами по влажной коже, пока Сону постепенно расслаблялся, таял в его руках. — Ты такой красивый, — прошептал Хисын, целуя его плечо. — Такой мой. Сону повернул голову, и их взгляды встретились. Вода стекала по их лицам, по ресницам, по губам. Хисын увидел в глазах Сону не только возбуждение, но и нежность, и доверие, и что-то такое огромное, что у него самого перехватило дыхание. — Ты тоже мой, — ответил Сону, касаясь губами его губ. Хисын смыл пену с их тел. А потом, не выключая воды, долго целовал Сону — горячо, влажно, как будто хотел запомнить вкус каждого сантиметра его тела. Целовал ключицы, грудь, живот, спускаясь всё ниже, пока Сону не начал тихо постанывать, вцепившись пальцами в его плечи. — Если ты не остановишься, — выдохнул Сону, — я не выдержу. Хисын поднял голову, и в его глазах был жаркий, но нежный огонь. — Это только начало, — сказал он, притягивая Сону к себе. — Мы никуда не спешим. Он выключил воду, вышел из душа, взял большое мягкое полотенце и начал вытирать Сону — медленно, с любовью, как будто сушил самое дорогое сокровище. — Привыкай ходить голым по нашей квартире, малыш, — сказал он. — Почему? — спросил Сону. — Потому что такое тело прятать от меня нельзя, — Хисын улыбнулся. — Да и я сам люблю ходить голым в своём логове. А теперь оно — наше. Он переплёл их пальцы и повёл Сону в комнату. Хисын остановился у кровати, заглянул Сону в глаза. — И потому что с этой ночи мы будем заниматься ооочень часто любовью. Сону охнул, но Хисын мягко, но уверенно толкнул его на кровать. Тот упал на мягкое одеяло, а Хисын уже схватил с тумбочки смазку и презервативы — приготовленные заранее. Хисын опустился на колени перед кроватью, и Сону замер, увидев это. Зрачки расширились, дыхание перехватило. Хисын — рокер, распиздяй, который никогда ни перед кем не становился на колени, — сейчас был перед ним. Добровольно. С любовью. — Что ты делаешь? — выдохнул Сону. — Я хочу, чтобы тебе было хорошо, — ответил Хисын, и в его голосе не было ни капли прежней наглости. Только нежность. — Я хочу любить тебя. Всего. Каждую сантиметр. Он улыбнулся, но улыбка была мягкой, как утренний свет. Потом наклонился и взял член Сону в рот. Сначала — аккуратно, языком захватывая лишь головку, причмокивая губами, выпуская и снова впуская. А потом в ход пошёл язык — медленно, вырисовывая круги, спускаясь ниже и снова возвращаясь к чувствительной головке. Рука Хисына потянулась к груди Сону, к соску, легко и нежно сжимая его, заставляя Сону выгибаться. Сону откинул голову, не в силах сдержать стон. Горячие губы, влажный язык, каждая секунда этого действа была как признание в любви. Он чувствовал, как мир сужается до одного лишь ощущения — до того, как Хисын касается его, как он дышит, как он отдаёт себя без остатка. Хисын делал это так, будто ждал этого момента вечность. Он не скажет Сону, что никогда, никому не делал этого раньше. Что минет всегда делали ему, и он просто позволял, просто наслаждался сексом, никого не впуская в душу. Но для Сону он хотел отдать всё. Он хотел любить его тело, а не просто брать. Он хотел, чтобы Сону знал — он ценен. Что его хотят не как игрушку, а как целый мир. Пользуясь моментом, Хисын закинул ноги Сону себе на плечи, продолжая ласкать его ртом, и начал готовить. Аккуратно, вводя лишь подушечку пальца, давая привыкнуть к ощущению. Он двигался медленно, прислушиваясь к каждому вздоху Сону, к каждому движению его бёдер. Сону дрожал от ощущений — от губ на члене, от смазки, от вторжения, которое было странным, но не болезненным. Он чувствовал себя полностью открытым — и в этом не было страха. Только доверие. — Я люблю тебя, — прошептал Хисын, отрываясь на секунду, чтобы встретиться с ним взглядом. — Я тебя тоже… — выдохнул Сону, и голос сорвался. — Так сильно… Хисын вернулся к его телу, не переставая готовить. Двигался медленно, добавляя второй палец, растягивая, подготавливая. Спустя время — Сону не считал, он потерял счёт времени — пальцы Хисына входили легко и свободно. Сону дрожал от каждой стимуляции, от того, как длинные пальцы Хисына находили самые чувствительные места. Его член сочился, заливая живот, соски стояли колом. Он сам сжимал один, закрыв глаза, кусал губу и стонал. Так красиво. Так правильно. Хисын поднял голову и замер, глядя на него. Сону был прекрасен — потерянный в удовольствии, открытый, доверчивый. И Хисын понял, что пора. Он надел презерватив, навалился сверху, опираясь на локти, чтобы не давить своим весом. И медленно, очень медленно, почти благоговейно, вошёл. — Ах… — Сону ахнул, вцепился в простыни, его тело на секунду напряглось. Хисын замер, давая ему привыкнуть. Смотрел в глаза Сону, следя за каждым движением, каждой эмоцией. — Тебе больно? — спросил он, не двигаясь. — Немного, — признался Сону, и его глаза были влажными. — Но я хочу. Я хочу тебя. Хисын наклонился, поцеловал его — долго, мягко, вкладывая в этот поцелуй всё, что не мог сказать словами. Его язык скользнул между губ Сону, отвлекая, успокаивая, давая ему расслабиться. И начал двигаться. Медленно. Осторожно. Почти не выходя, так, чтобы Сону привык к этому ощущению внутри. Каждый толчок был плавным, тягучим — он растягивал удовольствие, давая Сону время раствориться в ощущениях. Он смотрел в его глаза, видел, как зрачки расширяются, как ресницы дрожат, как губы приоткрываются, впуская воздух. — Смотри на меня, — прошептал Хисын. — Только на меня. Сону открыл глаза. Он чувствовал, как Хисын заполняет его целиком, как каждое движение отдаётся внутри теплом. Это было странно, непривычно — но в этом было столько нежности, столько любви, что он не мог представить ничего лучше. «Я ещё никогда не был с кем-то таким нежным, — подумал Хисын, замедляя темп. — Никогда. Только с ним. Это, наверное, и есть любовь». Сону вдруг выгнулся, притягивая Хисына ногами ближе, вплотную, и прошептал: — Ещё… пожалуйста… ещё… Хисын почувствовал, как в груди разливается жар. Он ускорился, чуть сильнее, смотря Сону в глаза. Тот обхватил его руками за плечи, вцепился в спину пальцами, царапая кожу. — Мой малыш, — хрипло прошептал Хисын. — Такой развязный стал. Сону притянул его к себе и поцеловал — горячо, глубоко, страстно. Руки блуждали по спине Хисына, оставляя красные следы. Он кусал его губы, не давая отстраниться, а ногами сжимал его бёдра, впуская глубже. Хисын сходил с ума от его голоса, от того, как Сону произносил его имя. Он шептал Сону на ухо и нежные, и грязные слова, от которых тот только сильнее сжимал его, впуская в себя. Хисын ускорился. Медленно, плавно, глубоко. Его руки вплелись в волосы Сону, пальцы перебирали чёрные пряди. И каждое его движение было как обещание — «я с тобой, я рядом, ты мой». — Ты моя жизнь, — прошептал он, уткнувшись лицом в шею Сону. — Ты моё всё. Сону закрыл глаза, чувствуя, как внутри всё дрожит. — Я твой, — ответил он. — Навсегда. Хисын входил в него снова и снова, медленно, настойчиво, с такой любовью, что Сону чувствовал, как внутри его тела пульсирует что-то большее, чем просто возбуждение. Это был момент, когда они перестали быть двумя разными людьми и стали одним целым. И когда волна накрыла их обоих, они замерли, прижавшись друг к другу. Хисын начал целовать его слёзы — с уголков глаз, с щёк, с губ. Слезы солёные, тёплые, и Хисын пил их, не останавливая толчков, пока сам не замер, выстанывая имя Сону в его волосы. Он опустился на локти, тяжело дыша, чувствуя, как дрожит под ним Сону. — Ты как, малыш? — прошептал Хисын, заглядывая ему в глаза. — Ты плачешь? Тебе больно? Сону улыбнулся — нежно, светло, как будто внутри него горела лампочка. Он провёл ладонью по щеке Хисына, чувствуя, как тот дрожит под его пальцами, и сказал, глядя в глаза: — Я плачу, потому что мне ещё никогда не было так хорошо. Хисын выдохнул, уткнулся носом в его шею и замер на мгновение, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Боже, Сону, — прошептал он. — Как я тебя люблю. Он лежал, не выходя из него, и чувствовал, как внутри разливается что-то огромное, тёплое, настоящее. «Да, это и есть любовь, — подумал Хисын. — Не секс. Не похоть. Это — когда ты готов отдать всё, чтобы человек рядом с тобой чувствовал себя самым любимым на свете». Он поцеловал Сону в лоб, в нос, в губы. — Ты устал? — спросил он. — Нет, — улыбнулся Сону, и глаза его сияли. — Я счастлив. — Малыш… — прошептал он. — Мм? — Спасибо, что выбрал меня. Сону уткнулся носом в его шею и улыбнулся. — Ты даже не представляешь, — сказал он. — Как сильно я тебя люблю. Хисын обнял его крепче и закрыл глаза. — Теперь я знаю, — ответил он. — И я никогда тебя не отпущу. Хисын приподнялся, медленно выскользнул из Сону, снял презерватив и выкинул в мусорное ведро. Вернулся с салфетками, аккуратно вытер живот Сону, потом поцеловал в лоб, в нос, в губы. — Я сейчас, — сказал он, вышел на пару секунд, вымыл руки и вернулся. Он лёг рядом, укрыл их обоих простынёй, притянул Сону к себе. Сону положил голову ему на грудь, слушая, как бьётся сердце — быстро, гулко, в унисон с его собственным. — Слышишь? — спросил Хисын, гладя его по волосам. — Что? — Моё сердце. Оно бьётся для тебя. Сону улыбнулся, прижался к нему сильнее, вдыхая запах кожи, пота, любви. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я тебя люблю, — ответил Хисын и поцеловал его в макушку. Они лежали так, обнажённые, переплетённые ногами, как два корня одного дерева. За окном шумел ночной город, где-то далеко гудели машины, но здесь, в этой маленькой студии , был только их мир. Сону закрыл глаза и подумал, что наконец-то — дома.

🫶🫶🫶

Солнце только начинало пробиваться сквозь шторы, когда Хисын открыл глаза. Он не сразу понял, где находится — иногда сон был глубже, чем он хотел. Он хотел потянуться к пачке сигарет, лежащей на прикроватной тумбочке, как делал каждое утро. Но тепло, прижавшееся к нему, и запах, который он уже выучил наизусть, вернули его в реальность. Сону. Он спал на боку, уткнувшись носом в подушку, чёрные волосы разметались по белой наволочке, а простыня сбилась где-то на талии, обнажая всё тело. Худые плечи, изгиб спины, ягодицы, на которых всё ещё виднелись бледные красные следы — от пальцев Хисына. От того, как он сжимал его прошлой ночью, притягивая к себе. И ещё следы — от губ, от зубов, от каждого прикосновения, которое он оставил на его коже. Хисын замер, не дыша. Смотрел. Солнечный свет падал на кожу Сону, делая её золотистой, почти прозрачной в утренних лучах. Ресницы — длинные, чуть дрожат во сне, губы — приоткрыты, на шее — маленькие засосы, которые Хисын оставил в душе, когда целовал его под водой. На ключицах — ещё следы, на плечах — тоже. И Хисын знал, что оставил их не из желания владеть, а из желания быть близко. Чтобы Сону чувствовал, что он не один. Что он принадлежит кому-то, кто видит его настоящего. Совершенный. Весь — совершенный. Хисын провёл рукой по своим волосам, чувствуя, как дыхание сбивается. Никогда раньше он не смотрел на человека так, как сейчас смотрел на Сону. Никогда раньше он не хотел разбудить кого-то и сказать: «Ты — моё утро. Ты — мой день. Ты — моё всё». Хисын протянул руку, осторожно провёл пальцами по спине Сону, от плеч до поясницы. Кожа была тёплой, гладкой, как шёлк. И Хисын чувствовал, как внутри разливается что-то огромное, тёплое, почти болезненное. Он нежно коснулся ягодиц, провёл по ним кончиками пальцев, чувствуя следы, которые остались от его рук. Он улыбнулся, глядя на них. «Я сделал это, — подумал он. — Он мой. И я его». Он вспомнил прошлую ночь. Как Сону дрожал под ним, как шептал его имя, как его короткие ногти царапали спину, оставляя следы, которые Хисын не хотел заживлять. Как они кончили вместе, как Сону плакал от счастья, а Хисын целовал его слёзы. Как он шептал ему на ухо слова, которые никогда никому не говорил. Как чувствовал, что с этим человеком он может быть слабым, потому что тот не использует его слабость против него. И что-то щёлкнуло внутри. Он понял, что впервые в жизни не хочет, чтобы этот человек уходил. Он не хочет, чтобы Сону просыпался, одевался, уходил к себе домой. Он хочет, чтобы он остался. Навсегда. Хисын осторожно придвинулся ближе, обнял Сону со спины, прижимаясь к нему всем телом. Уткнулся носом в его затылок, чувствуя запах его волос — свежий, чистый, пахнущий их общим гелем для душа и чем-то своим, таким родным, что сердце сжалось. Он поцеловал его в плечо, потом в шею, потом в затылок — коротко, невесомо, боясь разбудить. — Ты моё всё, — прошептал он так тихо, что сам едва слышал. — Ты даже не представляешь. Сону зашевелился. Его дыхание изменилось, он чуть повернул голову, и сонно, не открывая глаз, улыбнулся. — М-м-м, — протянул он. — Ты уже проснулся? — Давно, — прошептал Хисын. — А почему не разбудил? — Смотрел на тебя, — Хисын поцеловал его в плечо. — Ты такой красивый, когда спишь. Сону открыл глаза — сонные, тёплые, смотрел на Хисына с той улыбкой, которую он хранил только для него. — Льстишь, — сказал он сонно. — Правда, — Хисын сжал его в объятиях чуть крепче. — Я впервые в жизни не хочу, чтобы ты уходил. Я хочу, чтобы ты остался. Навсегда. Сону замер на секунду. Потом перевернулся к нему лицом, заглянул в глаза. — Ты серьёзно? — Серьёзнее некуда. Сону посмотрел на него — на блондинистые волосы, растрёпанные после сна, на карие глаза, в которых светилось что-то такое тёплое, такое настоящее. На следы от его пальцев на своей коже. На улыбку, которую он видел только тогда, когда они были вдвоём. — Я никуда не уйду, — сказал он. — Я останусь. — Навсегда? — переспросил Хисын. — Навсегда. Хисын притянул его к себе, уткнулся носом в его волосы, чувствуя, как внутри разливается тихая, глубокая радость. Не громкая, не кричащая. А та, которая греет изнутри, как тепло от костра в холодную ночь. Они лежали, обнявшись, и солнце поднималось выше, заливая комнату золотым светом. — Сону, — сказал Хисын через минуту. — Мм? — Я люблю тебя. Сону улыбнулся в его грудь и прижался крепче. — И я тебя люблю, Хисын. Хисын чувствовал, как сердце бьётся в унисон с сердцем Сону. Как их дыхание становится одним. Как мир за окном может рушиться, но здесь, в этой кровати, у них есть всё. Сону лежал на груди Хисына, слушая, как бьётся его сердце, когда Хисын вдруг спросил: — Как ты себя чувствуешь? Не больно? — Немного поясницу тянет, — признался Сону, поднимая голову. — Но жить можно. И я ни о чём не жалею. Хисын посмотрел на него с такой нежностью, что у Сону перехватило дыхание. — Если будет больно — скажи, — сказал Хисын. — Я буду осторожнее. — Ты и так был осторожным, — Сону коснулся его щеки. — Не волнуйся. Всё хорошо. Они лежали ещё немного, чувствуя, как солнечный свет заполняет комнату. — Я голодный, — сказал Сону через пару минут, и его желудок издал громкий звук. Хисын рассмеялся. — Идём, я что-нибудь придумаю. Сону попытался встать и вдруг осознал, что он абсолютно голый. — Хисын… — он покраснел. — Где моя одежда? — Где-то в комнате, — Хисын хмыкнул. — Но ты можешь взять мою. Он открыл шкаф, достал свою любимую чёрную футболку с черепом и протянул Сону. — Надевай. Сону взял футболку, натянул — она была ему велика, спускалась почти до середины бедра, оставляя ноги голыми. Сону посмотрел на себя в зеркало. Он выглядел как… как парень, который провёл ночь с Хисыном. — Идеально, — сказал Хисын, подходя сзади и обнимая его. — Ты в моей футболке выглядишь… боже, Сону, я хочу, чтобы ты всегда так ходил. — Тогда я никогда не оденусь, — улыбнулся Сону. — Я не против. Они пошли на кухню. Хисын открыл холодильник, начал доставать продукты. — Я буду делать омлет. Ты как? — С сыром, — сказал Сону. — Если есть. — Есть. Пока Хисын готовил, Сону стоял рядом, пытаясь помочь. — Дай мне что-нибудь, — попросил он. — Можешь нарезать хлеб? — Хисын кивнул на багет. Сону взял нож и начал резать. Хисын стоял у плиты, мешая яйца на сковороде. Вдруг капля масла брызнула и попала ему на руку. — Ай, бля! — вырвалось у него. Сону обернулся. — Хисын! — Всё нормально, — Хисын дёрнул рукой. — Просто горячо. Сону подошёл, взял его руку, проверил — на месте было маленькое красное пятнышко. — Если будешь так сильно материться, — сказал Сону, глядя на него с хитринкой, — я буду затыкать тебя. — Как? — Хисын поднял бровь. Сону притянул его к себе и поцеловал — крепко, нежно, с привкусом утренней сладости. Отстранился, улыбнулся. — Так. Хисын замер на секунду, потом рассмеялся. — Значит, теперь, чтобы я не матерился, ты будешь меня целовать? — Угу. — Тогда я начну материться постоянно. — Тогда я буду целовать тебя постоянно. Хисын обнял его, прижимая к себе. — Это лучший план, который я слышал, — прошептал он. Они доели завтрак, сидя на кухне, и Сону чувствовал себя так, будто так было всегда. Всё было правильно, тепло и дома. После завтрака они перебрались на диван. Хисын притащил всю свою коллекцию лаков — чёрный, вишнёвый, тёмно-синий, золотой. — Давай я тебе покрашу? — предложил он. — А ты умеешь? — Сону подозрительно прищурился. — Я тебя сейчас обижу, — Хисын взял чёрный лак. — Я каждый день крашу свои, конечно умею! Сону усмехнулся, но протянул руку. Хисын взял её, аккуратно начал наносить лак — ровно, гладко, без разводов. — Так аккуратно, — удивился Сону. — А то, — Хисын не поднимал головы. Когда он покрасил все пальцы, Сону взял вишнёвый лак. — А теперь я тебе. — Давай. Сону аккуратно выводил линии на ногтях Хисына, стараясь сделать идеально. Пальцы чуть дрожали от сосредоточенности. — Ты не дышишь, — заметил Хисын. — Хочу, чтобы было идеально, — Сону улыбнулся. Они сидели на диване, раздувая пальцы, чтобы лак высох быстрее. Смеялись, когда случайно касались друг друга и размазывали. — У тебя на носу чёрное пятно, — сказал Хисын. — Где?! — Вот тут, — он провёл пальцем по его носу, оставляя тонкую чёрную полоску. — Хисын! — Сону ахнул. — Теперь я весь испачкан! — Это судьба, — Хисын засмеялся. — Теперь ты не просто ботаник, а ботаник с чёрным носом. Сону тоже засмеялся, снял с носа чёрную капельку и помазал ею щёку Хисына. — А теперь ты — рокер с чёрной щекой! Они сидели и ржали, глядя друг на друга. — Давай фильм посмотрим, — предложил Хисын, вытирая нос. — Давай, — Сону потянулся к пульту. — Но я выбираю. — Нет, я. — Сону, я тут главный зритель! — А я главный гость! — Тогда я выбираю ужастик. — А я комедию! — Комедии скучные! — Ужастики страшные! Сону схватил подушку и швырнул в Хисына. Та попала прямо в лицо. — Это война! — заорал Хисын, схватил вторую подушку и бросился за ним. Сону взвизгнул и побежал. Но в ворохе одеял и разбросанных вещей запнулся и упал прямо на кровать. Хисын налетел на него сверху, прижимая к матрасу. — Попался, — прошептал он, улыбаясь. — Отпусти, — Сону смеялся, пытаясь вырваться, но Хисын держал крепко. — Не отпущу, — Хисын наклонился. — Ты теперь мой пленник. — Что ты со мной сделаешь? — Сону смотрел на него снизу, и в его глазах плясали смешинки. Хисын припал к его губам, и поцелуй был долгим, глубоким. Сону осмелел. Пока Хисын отвлекся, он потянулся губами к его груди, укусил сосок — легко, игриво. Хисын рыкнул, выдохнул: — Ты сейчас доиграешься, лисёнок. Я тебя накажу. Сону притянул его за шею и томно прошептал на ухо, касаясь губами мочки: — Накажи. Их дыхание сбилось, поцелуи снова стали жаркими, и битва подушками закончилась тем, чем и должна была.

🔥🔥🔥

Через пару часов Сону понял, что пора собираться. Родители возвращались завтра, и ему нужно было успеть привести себя в порядок и прибраться дома. — Я пойду, — сказал он, надевая джинсы, которые оказались на полу. Хисын лежал на кровати, голый, глядя на него, и не хотел отпускать. — Может, останешься до вечера? — Хисын, завтра родители, мне нужно домой, — Сону улыбнулся. — Но я скоро вернусь. Обещаю. — Я буду ждать, — Хисын встал, обнял его сзади, прижимаясь. — Ты ведь знаешь, что я теперь не хочу тебя отпускать? — Я тоже не хочу, — Сону повернулся, поцеловал его. — Но увидимся завтра! — Да, завтра. А ещё скоро концерт, — Хисын улыбнулся. — Там будет сюрприз. — Какой? — Увидишь. Хисын вызвался отвезти Сону домой. Они спустились в машину, и Хисын уже завёл двигатель, но не тронулся с места. Он сидел, глядя на Сону, и молчал. — Ты чего? — спросил Сону. — Не хочу тебя отпускать, — ответил Хисын. — Совсем. — Хисын, завтра увидимся, — Сону улыбнулся, касаясь его руки. — Это целая вечность. Хисын наклонился и поцеловал его — долго, медленно, как будто прощался насовсем. Отстранился, заглянул в глаза. — Я люблю тебя. — Я тебя тоже, — Сону сжал его пальцы. Он наконец тронулся с места, и они поехали по городу. Хисын держал его руку всю дорогу, переплетая пальцы, иногда поднимал и целовал. Когда они остановились в этот раз возле дома Сону, Хисын выключил двигатель и повернулся к нему. — Я провожу тебя. — Хисын, не надо, — Сону покачал головой. — Соседи могут увидеть. — К чёрту соседей, — сказал Хисын. — И я хочу проводить тебя до дверей. Они вышли из машины. Хисын взял его за руку и пошёл с ним до самого подъезда. У дверей он прижал Сону к стене и снова поцеловал — глубоко, влажно, так, чтобы запомнить. Чувствовал, как сердце Сону бьётся в унисон с его собственным, как его пальцы вцепляются в его куртку, не желая отпускать. — Ты сводишь меня с ума, — прошептал он в губы Сону. — Ты меня тоже, — выдохнул Сону, прикасаясь лбом к его лбу. — Забрал мой первый поцелуй. Мой первый раз. Моё сердце. — Он замолчал на секунду, его голос стал тише, но твёрже. — Ли Хисын, ты возьмёшь за это ответственность? Хисын улыбнулся — широко, светло, как будто внутри него зажглась целая вселенная. Он прижал Сону к себе, чувствуя, как его пальцы вцепляются в его куртку, не желая отпускать. — Уже беру! — ответил он, улыбаясь прямо в его губы. — И буду брать каждый день. Каждую секунду. Ты — моя ответственность. И я никому тебя не отдам. Сону смотрел на него, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое и огромное. Он не знал раньше, что можно быть таким счастливым. Что можно стоять у подъезда, прижатым к стене, и чувствовать, что весь мир принадлежит вам двоим. Они стояли и не могли разомкнуть объятий. Время замерло. Где-то вдалеке проехала машина, но они не слышали. Где-то залаяла собака, но они не замечали. — Иди, — сказал Хисын, но не отпускал. — Хисын, — Сону улыбнулся. — Знаю. Иди. Он отпустил его, но взял за руку, снова притянул и поцеловал в лоб. Сону вдруг поморщился и переступил с ноги на ногу. — Что? — спросил Хисын, заметив его гримасу. — Ничего, — Сону покраснел, отводя взгляд. — Сону, — Хисын взял его за руку. — Скажи. — Ну… — Сону прикусил губу. — После того как ты меня наказывал… попа болит. Как я теперь перед родителями сидеть буду? Хисын засмеялся — сначала тихо, потом громче, запрокидывая голову. — Ты это серьёзно? — Хисын! — Извини-извини, — Хисын всё ещё улыбался, но сжал его руку. — Малыш, ты сам просил наказать. — Я не думал, что так больно! — Сону шлёпнул его по плечу. — В следующий раз поцелую, — Хисын притянул его к себе, обнял. — Только целовать. Без шлепков. Идёт? — Идёт, — проворчал Сону, но улыбнулся. — С тобой невозможно серьёзно, — Хисын поцеловал его в макушку, потом в лоб, потом в нос. — Просто поцелую, — повторил он. — Обещаю. — Если не сдержишь слово, я тебя укушу, — пригрозил Сону. — Я буду только за, — улыбнулся Хисын. — Кусай. Они посмеялись, и Сону сделал шаг назад, потом ещё один. Их руки разъединились, и Сону вошёл в подъезд. Он обернулся на последнем пролёте. Хисын стоял у дверей, глядя на него, как будто видел в последний раз. Сону помахал ему рукой и исчез за дверью. Хисын стоял у подъезда, глядя на дверь, за которой исчез Сону. Пару секунд он просто смотрел, улыбаясь, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое и огромное. Потом развернулся и пошёл к машине. И пошёл не просто так. Он пританцовывал. Лёгкая, почти детская походка — руки в карманах, корпус чуть вперёд, ноги сами выделывают какое-то смешное «па». Он присвистывал — мелодию, которую сочинил этим утром, пока Сону ещё спал. Свист звенел в тишине двора, разлетаясь между домами. Мимо проходила женщина с собачкой, покосилась на него с недоумением. Хисын подмигнул ей, не переставая свистеть. Он был чертовски счастлив. Он был чертовски влюблён. Он открыл дверцу машины, сел, положил руки на руль и посмотрел в окно на подъезд, где скрылся Сону. На лице — широкая, глупая, совершенно идиотская улыбка. Хисын провёл пальцами по своим губам, вспоминая поцелуй. Потом пощёлкал по рулю, пританцовывая плечами, и нажал на газ. Машина тронулась, а он всё улыбался и напевал себе под нос, чувствуя, что это самый лучший день в его жизни.