«Пепел и Ростки»

Ночь, разделившая их жизнь на «до» и «после», началась, как и любая другая. Лиам сидел в библиотеке, перелистывая старый ботанический атлас, а Тео заканчивал работу над колыбелью. В камине потрескивали дрова, отбрасывая на стены причудливые тени. Всё было мирно и спокойно. Слишком спокойно. Первым тревогу почувствовал Лиам. Не разумом — телом. Где-то глубоко внутри, в самом центре его существа, зародилось смутное, необъяснимое беспокойство. Запах Тео, который обычно успокаивал, вдруг показался ему слишком резким, тревожным. Его собственный запах усилился, стал гуще и слаще. Инстинкты кричали: «Гнездо. Немедленно в гнездо. Опасно». — Тео, — позвал он, и его голос дрогнул. — Мне что-то нехорошо. Давай поднимемся в спальню. Тео, мгновенно уловивший перемену в его состоянии, тут же отложил инструменты. — Что болит? Схватка? — Нет... просто... я не знаю. Тревожно. Очень тревожно. Они поднялись наверх, и Тео помог Лиаму устроиться в их постели-гнезде, которую они соорудили из одеял, подушек и вещей с их запахами. Лиам попытался расслабиться, но тело не слушалось. Оно было напряжено, словно струна. А потом началось. Это была не та боль, которую он испытывал раньше. Не ложные схватки Брэкстона-Хикса, не тонус. Это была глубокая, выкручивающая боль, которая начиналась в пояснице и стальным обручем сжимала весь живот, поднимаясь снизу вверх. Лиам закричал. Это был не сдерживаемый стон, а полный ужаса крик, разорвавший тишину особняка. Тео побледнел. Он бросился к нему, но его руки дрожали. — Лиам! Что?! Началось?! — Не знаю! — простонал омега, вцепившись в его руку. — Больно... слишком больно... слишком рано! Тео попытался вспомнить всё, что читал. Тридцать недель. Это очень, очень плохо. Ребёнок ещё недостаточно развит. Но схватки не спрашивают. Они накатывали с неумолимой регулярностью, каждые три-четыре минуты. Лиам извивался на кровати, не в силах найти положение, в котором боль стала бы хоть немного терпимее. Тео лихорадочно метался по комнате. Книга! Где эта проклятая книга?! Он нашёл её, раскрыл на нужной странице, но строчки прыгали перед глазами. «При преждевременных родах на сроке 30 недель плод имеет высокие шансы на выживание при условии оказания немедленной неонатальной помощи...» Немедленной! Какой помощи?! У них не было ни кювеза, ни кислорода, ни врача. У них были только его руки и отчаянная молитва. Он бросился вниз за чистыми полотенцами, за кипячёной водой, за лекарствами. И в этот момент он услышал это. Стеклянный звон. Ловушка-шумелка, которую он поставил у оранжереи, сработала. Заражённые. Они пришли. Запах стресса, крови и начинающихся родов был сильнее любых магнитов. Голодное рычание донеслось снизу. Твари скреблись в двери, в окна первого этажа. Особняк, их крепость, оказался в осаде. — Тео! — донёсся сверху полный муки крик Лиама. — Не уходи! Пожалуйста, не оставляй меня! Я не могу один! Тео стоял на лестнице, разрываясь на части. Альфа-инстинкт выл на два голоса: один требовал быть с омегой, принимать роды, защищать потомство в самый уязвимый момент. Второй — уничтожить внешнюю угрозу, убить всех, кто приблизился к логову. Он не мог выбрать. Любой выбор мог стать фатальным. Он бросил взгляд вниз, на массивную дубовую дверь, которая пока держалась, и побежал наверх. Сейчас Лиам был важнее. Он был нужнее. В спальне картина была ужасающей. Лиам уже сбросил одежду, стоя на четвереньках на кровати и раскачиваясь в такт схваткам. Его лицо было искажено болью, по телу струился пот. Простыни под ним были мокрыми — отошли воды. — Я здесь, я здесь, — зашептал Тео, опускаясь рядом. — Я не уйду. Слышишь? Я с тобой. Он помог Лиаму сменить положение, подложил подушки под спину. Осмотрел его. Раскрытие было минимальным, но всё шло очень, очень быстро. Слишком быстро. Тело Лиама, подгоняемое инстинктами и ужасом, пыталось исторгнуть плод, спасая его от несуществующей угрозы ценой собственной жизни. — Тужься? — спросил Лиам, глядя на него безумными от боли глазами. — Мне нужно тужиться?! — Нет! — резко ответил Тео, вспомнив предупреждение из книги. — Пока нельзя! Ты должен дышать. Как собачка. Помнишь? Часто-часто. Давай, вместе со мной. Ха-ха-ха. Он дышал вместе с ним, держа его за руку, и его сердце разрывалось от собственного бессилия. Снаружи раздался грохот и треск. Похоже, заражённые нашли способ пробраться в оранжерею, примыкавшую к дому. — Они лезут внутрь, — прошептал Лиам, и в его глазах был чистый, незамутнённый ужас. Тео стиснул зубы. Он должен был что-то сделать. — Послушай меня, — он взял лицо Лиама в свои ладони, заставляя посмотреть ему в глаза. — Я спущусь. Только на минуту. Я закрою дверь в оранжерею и сразу вернусь. Ты сильный. Ты справишься. Дыши. Не тужься, пока я не вернусь. Слышишь? Эш! — он крикнул это в живот Лиама. — Слушайся папу! Не торопись! Лиам зарыдал, но кивнул. У него не было сил спорить. Тео поцеловал его в лоб, вложил в его руку свёрнутое полотенце, чтобы было во что вцепиться, и выбежал из комнаты. Спуск по лестнице показался ему вечностью. В оранжерее горел свет — старые, ещё работающие лампы. Три твари уже проникли внутрь, разбив стеклянную крышу. Они ворочались среди опрокинутых горшков с засохшими цветами, принюхиваясь. Увидев Тео, они взвыли. Тео не стал медлить. Он ринулся в бой с одним лишь тесаком. Злость, страх за Лиама и отчаяние придали ему сил. Он убил первого, снеся ему полчерепа одним ударом. Второго пырнул в глазницу. Но третий оказался проворнее. Он бросился на Тео, сбил с ног, и они покатились по битому стеклу. Когти полоснули Тео по спине, разрывая рубашку и кожу. Боль была адской, но адреналин пересилил. Извернувшись, Тео ударил его головой в челюсть, а потом, схватив осколок горшка, вонзил в висок. Он убил их. Всех троих. Но на смену им, привлечённые шумом, уже лезли новые. Они карабкались по стенам, прыгали сверху. Тео понял, что оранжерею не удержать. Он отступил, захлопнул тяжёлую дубовую дверь, ведущую в основную часть дома, и запер её на засов. Это даст им немного времени. Очень немного. Он, шатаясь, побежал наверх, оставляя за собой кровавые следы. Его спина горела огнём. Ворвавшись в спальню, он увидел, что Лиам лежит на боку, лицом к двери, и по его щекам текут слёзы. — Ты ранен! — вскрикнул он. — Пустяки! — рявкнул Тео, падая на колени перед кроватью. — Как ты? Схватки? — Чаще, — простонал Лиам. — Я больше не могу... не тужиться... Тео посмотрел. И его сердце ухнуло в пятки. Схватки шли одна за другой, почти без перерыва. Тело Лиама выгибалось дугой. Природа брала своё. Времени больше не было. Ни о какой стерильности, ни о какой подготовке речи не шло. Только здесь и сейчас. — Хорошо, — сказал Тео, пытаясь придать голосу уверенности, хотя сам дрожал. — Хорошо, мой хороший. Теперь слушай меня. В следующую схватку ты будешь тужиться. Изо всех сил. Понял? Лиам закивал, вцепившись в полотенце. Его глаза были полны боли и решимости. Новая схватка накатила, словно цунами. Лиам закричал и, следуя древнему, как мир, инстинкту, натужился, прижимая подбородок к груди. Тео видел, как напряглось всё его тело, как вздулись вены на висках. Он поддерживал его, шептал слова ободрения. — Давай! Сильнее! Ты сможешь! Схватка отпустила. Лиам обмяк, тяжело дыша. — Ничего не вижу... — выдохнул он с отчаянием. — Ничего, — соврал Тео. — Всё идёт. Отдыхай до следующей. Снаружи загрохотали в дверь оранжереи. Заражённые прорывались в дом. Времени не было совсем. Следующая схватка началась почти сразу. — Тужься! — крикнул Тео. Лиам снова закричал, и в этом крике смешались боль, страх, ярость и любовь. Он выкладывался полностью, отдавая всего себя этой борьбе. И Тео увидел. Увидел тёмный пушок на макушке, показавшийся и тут же спрятавшийся обратно, когда схватка закончилась. — Я видел его! — закричал Тео, и его голос сорвался. — Видел его голову! Лиам, он почти здесь! Ещё раз, родной, ещё раз! Но Лиам уже почти потерял сознание. Он был на грани. Силы оставили его. Он качал головой, плача. — Не могу... больше нет сил... Тео схватил его за плечи, встряхнул, заставляя открыть глаза. — Смотри на меня! — приказал он, и в его голосе завибрировал тот самый альфа-приказ, который пробирал до костей. — Ты — омега! Ты носишь моего детёныша! Ты самый сильный человек, которого я знаю! Ты сможешь! А теперь — тужься! Это приказ! И Лиам, ведомый не разумом, а древним инстинктом подчинения своему альфе в самый критический момент, взревел и натужился так, как никогда в жизни. Его тело сделало последний, невероятный рывок. Головка родилась. А затем, в следующее мгновение, выскользнуло и всё тельце — крошечное, иссиня-бледное, покрытое смазкой и кровью. Эш родился прямо в дрожащие, покрытые шрамами ладони своего отца. На секунду воцарилась абсолютная, звенящая тишина. Слышен был только грохот в дверь внизу. Лиам упал на подушки, потеряв сознание от изнеможения. Тео держал на ладонях скользкое, безжизненное тельце и не дышал. — Ну же, — прошептал он пересохшими губами. — Ну же, Эш... ты должен... ты должен... Он перевернул малыша, наклонил головкой вниз, и начал осторожно очищать ротик и носик от слизи пальцем. А потом легонько похлопал по крошечной попке. И мир взорвался. Тишину разорвал тонкий, пронзительный, требовательный крик. Крик, который был сильнее рычания заражённых, сильнее грохота дверей, сильнее самой смерти. Эш дышал. Эш кричал. Эш жил. Тео засмеялся и заплакал одновременно. Слёзы текли по его грязным, окровавленным щекам, падая на крошечное тельце сына. Он быстро обтёр его чистым полотенцем, закутал и положил на грудь Лиама, который начал приходить в себя. Лиам открыл глаза, увидел комочек на своей груди и, ещё не понимая, инстинктивно прижал его к себе. — Он... жив? — прохрипел Лиам, не веря. — Жив, — выдохнул Тео, обнимая их обоих. — Он жив. Ты сделал это. Мы сделали это. Но опасность не миновала. Схватки у Лиама продолжались. Должен был родиться послед. И грохот внизу становился всё громче. Заражённые прорвались в дом. Они ломились уже в дверь на лестницу, ведущую на второй этаж. Тео посмотрел на свою семью, залитую кровью и потом, но живую. Потом на дверь спальни. Потом на окно. Окно, выходящее на восток, навстречу солнцу. — Мы уходим, — сказал он, быстро принимая решение. — Сейчас. Он схватил с кровати самое плотное одеяло и начал связывать из него жгут. Он помнил о старой яблоне, ветки которой почти касались их окна. Это был путь вниз. Путь к спасению. Но сначала нужно было сделать самое важное. Он достал из рюкзака стерильный шнур и зажим, найденный в аптеке. Дрожащими руками, следуя инструкции из книги, он перевязал и перерезал пуповину, навсегда отделяя Эша от тела его матери. Лиам, всё ещё в полубреду, застонал, но был в сознании. Он родил послед и уже почти не реагировал на внешние раздражители, полностью сосредоточенный на малыше. Тео запеленал Эша в несколько слоёв фланели, сделал из пледа подобие слинга и закрепил его на груди Лиама. — Держи его крепко, — сказал он, глядя в глаза своего омеги. — Я спущу вас. Дверь на лестницу начала трещать. Тео подхватил Лиама на руки, с удивлением чувствуя, каким лёгким тот стал, и шагнул к окну. Лицо озарил первый луч рассвета. Солнце всходило на востоке, как он и обещал. Где-то там, внизу, стоял их внедорожник. А впереди была свобода. Он выбрался на карниз, крепко держа свою ношу. Лиам прижимал к себе Эша, который больше не плакал, а тихо посапывал, пригревшись у груди отца. Позади раздался грохот выбиваемой двери. Заражённые ворвались в дом. Но Тео уже ступил на ветку яблони, согнувшуюся под его весом. Он спускался медленно, осторожно, игнорируя жгучую боль в спине, игнорируя рычание за спиной. На земле, наконец, он бережно уложил Лиама с ребёнком на заднее сиденье машины. В тот же миг, когда заражённые появились в окне спальни, двигатель взревел, и внедорожник, проломив ветхие ворота, вырвался на свободу. Они ехали прочь от особняка, навстречу восходящему солнцу. Лиам, обессиленный, но счастливый, лежал на заднем сиденье, кормя грудью их сына. А Тео вёл машину и плакал, не стесняясь слёз. Они потеряли дом, но сохранили семью. Это была самая страшная ночь в их жизни. И самое прекрасное утро.