Shur
17 июня 2026 г., 03:51
***
Спустя первый месяц учебы Джисон мог с точностью сказать одно: его бесит Хенджин. И это не лечится. Потому что Хенджин — зараза — бесится с него тоже. — Ну не злись, пощелкай орешков, — он тянет это ехидно, издевательски, лениво моргая ему через стол двумя глазами по очереди, и Джисон, если честно, даже не думал, что он вообще может так злиться. Потому что этот парень… этот идиот… этот… — Хенджин, ну хватит, — вздыхает Феликс с другого конца стола, так уставше и искренне. Столовая вокруг шумит, мимо носятся студенты всех форм и расцветок, и это разгар обеда между парами, который мог бы проходить спокойно, если бы кое-кто за этим столом снова не начал Джисона дразни- — А что я такого сказал? — удивляется Хенджин, и его уши возмущенно дергаются, а хвост вьется волнами у него за спиной. Он снова моргает — и снова глазами по очереди, и Джисон сидит, напрягшийся, мигающий предупредительным розово-оранжевым, потому что несмотря на миллионы лет эволюции, технологии и все блага цивилизации древние инстинкты в Джисоне ощетинились: Опасность. Угроза. Кошка. Беги и прячься от хищника. А хищник, зараза, делает вид, что не при делах. Он лениво отпивает кофе, вальяжно рассевшись на стуле нога на ногу, весь из себя грация и ленивая стать — обманчивая поза расслабленности, потому что кошки как расслаблены, так и соберутся, полоснут когтями, затреплют в зубах, потом вцепятся лапами и… — Вы как дети малые, — тоже вздыхает Чанбин, тоже, вроде бы, хищник, но вот таких вот противоречивых и острых чувств Чанбин в Джисоне не вызывает. Вероятно, потому что слишком большой разрыв в пищевой цепочке — Чанбин из расы медвежьих гуманоидов, грузный, приземистый, широкий, с удивительно добродушным, но иногда неуклюжим характером. В природе медведи не особо охотятся на грызунов, а на планете Джисона их и вовсе не было — видимо, поэтому с Чанбином ему спокойно. А вот с Хенджином… Как, разрази его Вселенная, так оказалось, что именно эти двое — друзья его соседа по комнате? Особенно кошак. — Пусть кошак рот закроет, — прошипел Джисон, вжимаясь в спинку своего кресла и опасливо сканируя взглядом пространство; Хенджин вряд ли прыгнет на него прямо здесь, посреди столовой, но Джисон уже прикинул, что в случае чего может быстро прошмыгнуть под стол, вылезти у Феликса между ног и убежать к выходу, а там уже он где-нибудь спрячется. Конечно, мозгом Джисон понимает, что до драки дело не дойдет — они все-таки сознательные существа, а не животные, но Хенджин иногда так посматривает на него… — А то что? — довольно протянул Хенджин, почти мурлыкающе, глядя вертикальными зрачками прямо Джисону в глаза. Джисон засветился еще ярче в предупреждении. Хенджин осклабился. — Хомяк поточит об меня свои резцы?.. — Ты… Я тебя!.. Джисон не успел оформить мысль до конца — рядом с ним, на свободный стул, опустился чужой рюкзак, и внимание Джисона тут же переключилось. Пришел Минхо. — Хенджин, — голос Минхо ровный, спокойный, и он смотрит на Хенджина ничего не выражающим взглядом, однако его поза говорит о том, что он не потерпит беспорядков, и Хенджин под его взглядом ерзает, поглядывая на него исподтишка, меняя ногу на ногу. — Ты провоцируешь межрасовый конфликт. Перестань. — Я просто разговариваю. — Не разговариваешь! — Джисон шипит, подпрыгивая, и воздух вокруг снова искрит розово-оранжевыми всполохами; Хенджин щурится от света, Феликс закатывает глаза, Чонин равнодушно что-то читает в своей голограмме перед носом, даже Сынмин — корвин, воронья раса с любовью к занудству и коллекционированию знаний (и блестящих вещей) вздыхает, возвращаясь к своей порции супа. Джисон завелся — Хенджин его выбесил еще десять минут назад, когда провокационно пошутил про то, что Джисон, наверное, хорош в рытье нор, а потом разогнал шутку до того, что все задолбались его слушать. Джисон уже на пределе своего терпения. — Ты меня дразнишь, как дурак лоха, и!.. — Как кот мышку. — Да я не мышка! Джисон пыхтит и светится — предел его конфликтных способностей — когда на его плечо опускается рука. Джисон вздергивает голову — Минхо держит его за плечо, не глядя, и обращается к Хенджину. — Хенджин, мы договаривались. — О чем это? — О том, что межрасовые издевки недопустимы. Ты согласился. — Кто сказал, что я издеваюсь? — Хенджин выгибает бровь, и прежде, чем Джисон успевает перечислить все причины, по которым с уверенностью можно сказать, что Хенджин ИЗДЕВАЕТСЯ, он перебивает. — Я налаживаю общение. Шучу, проще говоря. Юмор укрепляет отношения, сам знаешь. Минхо садится на стул рядом с Джисоном — Джисон специально занял ему место, потому что Минхо задержался на лекции, — и раскладывает еду со своего подноса, ни на кого не глядя. Опять же — удивительно, что в друзьях у Минхо — кошачий гуманоид с противным характером. Но Вселенная вообще полна диковинок, чего уж удивляться. — Я забрал тебе последний антигравитационный сэндвич, — Джисон переключается на Минхо, решив, что Хенджин не стоит больше его внимания, и перекладывает со своего подноса нетронутый сэндвич, который он с боем урвал в очереди, когда к нему тянулось щупальце какого-то осьминога со второго курса. Осьминог — на него недовольно посинел, но ничего не сказал, и Джисон охранял свой трофей, чтобы самолично вручить соседу в руки. — Вот, держи салфетки. — О, какие мышиные нежности… — Хенджин. Минхо нахмурился, забрал из рук Джисона салфетки и коротко кивнул — это его версия «спасибо». Джисон подвинулся к Минхо поближе, просто чтобы быть подальше от Хенджина, который сидит прямо напротив и лукаво смотрит на него поверх чашки кофе. При Минхо Хенджин ведет себя не так ужасно — то ли уважает, то ли боится последствий, то ли просто знает, что не прав — поэтому неудивительно, что с Минхо Джисон чувствует себя в большей безопасности. Когда за стол приходит Чан со своим подносом, атмосфера неумолимо сглаживается — как и всегда в его присутствии. Они сидят за столом все ввосьмером. Феликс болтает о противной преподше по гидравлическим системам охлаждения, Чан с Сынмином тихо переговариваются на какую-то сложную тему, в которой Джисон ничего не понимает, но иногда задает вопросы просто потому что хочется поучаствовать в разговоре, иногда Чонин вставляет короткие реплики, полные сарказма. Минхо ест свой антигравитационной сэндвич, запивая его жидкостью из стакана, подозрительно похожей на какое-то масло, и молчит. В конце концов, за столом заходит общая тема про дурацкий график, который кафедры составляют, кажется, наобум, и Хенджин дергает ногой под столом. Попадает по ноге Минхо. — Может, скажешь уже что-нибудь, м? Минхо перестает жевать, глядя на него беспристрастным взглядом. Хенджин драматично закатывает глаза. — Не тупи, Минхо, я тебя спрашиваю, как дела. — Стабильно. — Ага. Круто. А теперь еще раз попробуй. — Хенджин, — Чан стреляет в него предупреждающим взглядом. — Не цепляйся к нему, хватит. — Да я просто пытаюсь узнать, как у моего друга дела, — Хенджин лениво откидывает голову на спинку стула и прикрывает глаза, вытягиваясь. — Если не давить на него, он так и будет сидеть, язык в жопу засунув. — Хенджин! — Я. — Святая Галактика, что у тебя сегодня с настроением? Сначала к Джисону пристал, теперь к Минхо, ты можешь спокойно поесть и не быть занозой в задни- — Не очень. Голос Минхо. Все обернулись, молча смотря на Минхо, который пил свою жижу из стакана и смотрел в никуда. — Что? — подал голос Чан, и Минхо отставил стакан, как-то нервно поправляя салфетку на столе, вымеряя углы до миллиметра. — День. Не очень. Джисон почувствовал, как Минхо напрягся — они сидели достаточно близко, чтобы их ноги под столом соприкасались, и Джисон ощутил напряжение его мышц, которое не замечал раньше. Джисон прижался ближе — чистая стайная привычка, чтобы быть в большем контакте с собеседником — и развернулся к нему на максимум, как позволило положение. — Что-то случилось? — аккуратно спросил Джисон, и его нити замерцали деликатным, теплым розовым свечением — сигнал окружающим, что он слушает, он готов, он участвует. Ему не все равно. Минхо тихо и коротко вздохнул — огромное проявление эмоции по сравнению с его обычным поведением — и отложил салфетку в сторону. — Преподаватель завалил вопросом. Я не ответил — в моей памяти не было подходящей информации. Он оставил меня после занятия и сделал выговор, потому что я его любимый студент, и он разочаровался. Вопрос был из продвинутого курса общей ксенобиологии, его изучают во втором полугодии. Он считает, что я должен проходить курс по усиленной программе. Я не прохожу курс по усиленной программе — это иррационально, потому что потом я все равно буду изучать эти темы. Но он почему-то считает иначе. Меня это дестабилизирует. И бесит. Минхо закончил, все еще глядя в одну точку, и на несколько секунд за столом воцарилась тишина. У Джисона аж дыхание замерло — такие длинные и полные монологи Джисон слышал от Минхо редко, и чаще всего они были информативными, о каком-либо событии и явлении, когда Минхо просто что-то объяснял, и это требовало объемного объяснения. Но так, чтобы просто поделиться… проблемой. Такого еще не было. Первым молчание прервал Хенджин — сухими аплодисментами. — Вау, — он похлопал в ладоши еще несколько раз и усмехнулся. — Молодец. Исчерпывающе. — Хенджин! — Что? — он развел руками. — Я серьезно. Я же говорю — на него нужно давить, чтобы что-то вытащить. Если не давить, он так и будет талдычить «стабильно, стабильно», я как будто его не знаю. А тут — вот, почти что исповедь. И че? Что делать будешь? Пройдешь усиленную программу, чтобы остаться в любимчиках у препода? Минхо коротко мотнул головой. — Я не буду проходить усиленную программу сейчас. Это не имеет никакого смысла. Придется проходить дважды один и тот же материал. Нецелесообразная трата ресурсов меня тоже бесит. — Ну и пошли его, — расслабленно протянул Хенджин, снова откидываясь головой на стуле. — Тоже мне, делов-то. — Грубость в отношении преподавателя снизит кредит доверия и в дальнейшем может привести к ухудшению учебных показателей. — «Ухудшение учебных показателей», — фыркает Хенджин, не открывая глаз. — Подумай лучше о себе, а не об учебных показателях. Это — как ты говоришь — рациональнее. Джисон тихо вздохнул. Как помочь в такой ситуации — он не знал, потому что он не разбирается ни в ксенобиологии, ни в том, как правильно послать долбанутого препода. Поэтому сделал то, что знал и умел лучше всего. Достал из кармана вскрытую пачку орешков, высыпал горстку себе в ладонь и протянул Минхо. — На, — он улыбнулся, тихо мерцая нитями, чтобы успокоить близкого. Минхо посмотрел на протянутую ладонь. — Солененькие. Тебе оставил. — Какая прелесть. Хомяк не слопал свою заначку ради соседа по комнате. — Хенджин! Минхо ничего не ответил. Как всегда подумал пару секунд, потом аккуратно взял из руки Джисона орешек и отправил себе в рот. Снова кивнул свое сдержанное «спасибо». Феликс за столом кашлянул. — Нет, а если серьезно, это же пиздец? — риторический вопрос в воздух. — Ну, так ведь нельзя? А если он начнет ему оценки занижать? Из принципа. — Это жалоба в деканат, — не глядя ответил Сынмин, поправляя очки со встроенной голограммой в стеклах — что-то читает. — Или сразу в администрацию. Превышение должностных полномочий. Нарушение по статье. — Преподы вообще дикие, — грузно добавил Чанбин, уплетая свой сэндвич. — У меня недавно один спросил, когда я принесу курсовую. А он ее неделю назад дал. На исполнение — месяц. Я аж растерялся. — И что ответил? — Да ничего, — Чанбин пожал массивными плечами. — Сказал, что скоро сделаю. Что еще можно ответить. Разговор снова вернулся в свое обычное обеденное русло — кто-то жаловался на преподов, кто-то на график, кто-то на то, что комендантский час слишком рано и нет возможности погулять по станции после отбоя, а кто-то просто занимался своими делами, не вслушиваясь в болтовню. Джисон не вслушивался — он любил поговорить, для него это естественная потребность, — но сейчас он сидел, прижавшись к Минхо, и держал ладонь с горстью орешков, которые время от времени Минхо методично отправлял себе в рот. Когда обед подошел к концу и все начали собирать свои вещи, Джисон сунул оставшиеся орехи себе в рот и торопливо подхватил свой рюкзак, проверив, не забыл ли он свою карточку. Карточку держал в руках Минхо. Всучил Джисону с коротким «выпала». Джисон засиял во всех смыслах этого слова. Когда они уходили из столовой, Джисон шел рядом с Минхо, держась поближе к нему в коридорах, пока остальная компания шла где-то позади, переговариваясь о чем-то своем. И только в конце коридора, обернувшись, чтобы попрощаться с ребятами, Джисон заметил на себе взгляд Хенджина — молчаливый, задумчивый и странный.***
Джисон заметил изменения спустя еще полтора месяца, когда учеба стала рутиной, а социум — знакомым и предсказуемым. Непредсказуемым оказался Хенджин. Он все еще лез к нему со своими поддразниваниями и провокациями, но теперь эти провокации имели… своеобразный характер. — Хомя-а-ак, — довольно тянет Хенджин, подсаживаясь к Джисону на соседний стул во время обеда и панибратски закидывая руку ему на плечи. Джисон возмущенно съеживается и начинает мигать предупреждающим розово-оранжевым свечением. Но Хенджин предупреждения не понимает (или просто его игнорирует), поэтому закидывает ногу на ногу и прижимается к Джисону боком. — Как дела? Как настроение в царстве грызунов? Джисон отодвигается на несколько сантиметров и дергает плечами — Хенджин не убирает руку, только ехидно улыбается и наклоняет голову. — Нормально, — бурчит Джисон, снова безрезультатно встряхивая плечами. — Было. Пока ты не пришел. — Да ладно тебе, — Хенджин почти мурлычет, поглаживая Джисона пальцами по плечу, на что Джисон передергивается и хмурится, снова пытаясь отодвинуться. — Я же к тебе по-дружески, со всем беспокойством. Вдруг кто-то… обижает мелкого грызуна. — Я не мелкий, — шипит Джисон, снова дергаясь, чтобы стряхнуть чужое прикосновение; нити пульсируют откровенным оранжевым. На секунду пальцы Хенджина соскальзывают с плеча, но он снова кладет руку на Джисона, притягивая его ближе, и Джисон смотрит куда угодно, только не на него — чтобы не провоцировать кошку еще больше. Джисон выучил — препирательства Хенджина только заводят приставать активнее, в нем просыпается какой-то охотничий инстинкт, что ли, или просто у него характер буллера, черт его знает. Джисон просто надеется, что Хенджину скоро это надоест и он отстанет — как обычно это и бывало. Не то чтобы Хенджин его по-настоящему бесил — у Джисона открытый характер, он со всеми может найти общий язык, просто Хенджин… Ну, они действительно как кошка с мышкой. Их отношения при любом раскладе будут… с остринкой. — И меня никто не обижает, кроме тебя. И вообще я не грызун, а то, что мои предки эволюционировали от грызуноподобных существ, не значит, что я хомяк или типа того, я человекоподобный гуманоид с сознательным мышлением, у меня две руки, две ноги и одна голова с мозгом, который, кстати, явно больше твоего, раз ты ведешь себя, как придурок, и я… — А Минхо где? Хенджин перебивает, глядя внимательным кошачьим зрачком в сторону дверей в столовую, и Джисон смотрит то на него, то на двери, то оглядываясь по сторонам. Зачем ему Минхо сдался… — Он не придет, — отвечает Джисон, и Хенджин переводит на него молчаливый взгляд. — Занят. Сказал, что у него сбой в системе, и ему надо откалиброваться. Короче, ушел в медицинский корпус, какие-то контакты прочищать. Я не понял терминов, но, вроде, ничего серьезного. Какое-то время они помолчали, глядя друг на друга. Хенджин моргнул одним глазом, не выпуская Джисона из поля зрения. — Не придет, значит… — протянул он задумчиво и тихо вздохнул, разрывая недообъятие и отодвигаясь на стуле на добрые полметра. Джисон растерянно моргнул. — Понятно. Ну, что поделать, бывает. — Ты что, соскучился? — хмыкает Чонин с другой стороны стола, который все это время сидел, делая вид, что ему все равно, но украдкой посматривал за тем, что происходит в компании; в отличие от него, Чан даже не поднял на них взгляда — что-то читал в своей голограмме над столом и отпивал очередную микрогалактику из чашки. Чонин ехидно щурится на Хенджина: — Не припомню за тобой подобных переживаний. — Эй, я его друг, — Хенджин, потерявший к Джисону всякий интерес, вальяжно откидывается на спинку своего стула, с ленцой наблюдая за перемещениями в столовой, и в сторону Джисона даже не смотрит. — Я не могу узнать, где потерялся мой товарищ? — Технически, — Сынмин подает голос, поправляя очки в тонкой оправе — в его стеклах бегут какие-то строчки кода, а темные вороньи глаза цепко хватают символы, — Минхо не может потеряться. Он келерианец. У келерианцев системное мышление и фотографическая память, они легко сопоставляют геолокацию и прокладывают маршруты, и им достаточно одного взгляда на карту, чтобы по памяти пройти из любой точки в любую другую точку, так что… Хенджин драматично стонет, жмурясь. — Звездные проклятия, не нуди… Я выразился образно. — Образное мышление не подходит под образ жизни келерианцев, они оперируют фактами и данными, так что их мышление системно и не допускает абстрактных… — Сынмин. Заткнись. Сынмин заткнулся. Остаток обеда прошел в тишине — каждый был занят какими-то своими делами. Джисону было скучно — Феликс на обед тоже не пришел, написал, что у него завал по учебе и ему не до еды, Чанбин отсутствовал, Минхо ушел в медицинский сектор, а остальные… Джисону нравилась их сформировавшаяся компания (даже приставучий Хенджин, с которым у него образовалась химия на грани любопытства и неприязни), но не хватало… какой-то части, что ли. Джисон привык к тому, что Минхо всегда где-то рядом с ним — особенно учитывая его новую привычку вцепляться в руку Минхо во сне (в левую — правая все еще табуирована, хотя иногда Минхо сам касается ею Джисона) — поэтому он посидел еще какое-то время, догрызая свой обед и заточив все это жевательными палочками с фруктово-ореховым вкусом (ладно, в чем-то Хенджин прав; у солисцев действительно мощные передние резцы, которые требуют постоянного стачивания), и после засобирал вещи. Когда он поднялся из-за стола, Хенджин вскинул на него ленивый, но любопытный прищур. — Ты куда? — Поищу Минхо, — просто ответил Джисон, засовывая в карман пакет с орешками и застегивая молнию, чтобы ничего не просыпалось. Обязательно проверил свою карточку, не выпала ли за обедом — еще один штраф за пропажу платить ему не улыбается. — Проверю, как его контакты. Вдруг помощь нужна. — М-м, — уклончиво протянул Хенджин, и снова прикрыл глаза, откидываясь на спинку. — Привет передавай. — И от меня, — отозвался Чан, не отрываясь от голограммы. Джисон залип на несколько секунд, наблюдая, как в черных дырах глаз хельхейма зародилась и тут же умерла новая звезда, и закинул рюкзак себе не плечо. Он коротко попрощался с ребятами и быстро направился к выходу из столовой. Четко ощущая настойчивый кошачий прищур меж своих лопаток.***
Следующая крупная провокация Хенджина (маленькие провокации Джисон перестал считать — просто принял как факт, что в природе Хенджина его поддевать, хотя нельзя сказать, что Джисон ни разу не начал склоку первым; каждое их нахождение в одном пространстве заканчивалось тем, что Джисон светился как раздраконенная лампочка, а хвост Хенджина начинал возбужденно извиваться хлыстом, и все заканчивалось шипением, обидными фразочками и стонами друзей, которые устали от их манеры общения); в общем, следующая крупная провокация Хенджина случилась вечером, когда они ввосьмером, всем составом — от Чана до Чонина — вышли посидеть в парковый купол, подышать воздухом. Конструкторы, инженеры и дизайнеры Аструма постарались на славу — хоть в чем-то их престижный межгалактический университет справился блестяще; несколько парковых куполов, разбитых на климатические зоны разных сред обитания, большое количество представителей флоры разных галактик, удобные дорожки, лужайки и лавочки под звездным пространством открытого космоса — все это выглядело как картинка с голограммы-открытки, которую используют в качестве завлекательной рекламы, которой заманивают абитуриентов на обучение. Вентиляция работала безукоризненно — имитация легкого ветра в куполе была как настоящий ветер, и Джисон, который привык к природному разнообразию и обилию растительности на своей родной планете, довольно вытянулся на пледе, разложенном прямо посреди лужайки под деревом с тусклой голубой биолюминесценцией. Все шло хорошо. Просто прекрасно. Пока Хенджин не вспомнил, что он тварь. — Эй, хомяк, — он грациозно плюхнулся прямо рядом с Джисоном, который лежал и жевал травинку, глядя на далекие созвездие сквозь узорчатые, полупрозрачные листья дерева, подсвеченные голубым сиянием. Как можно плюхнуться «грациозно», Джисон не понимал, но у Хенджина как-то это получалось и без понимания. — Что делаешь? Романтизируешь природу в открытом космосе? И как? Понял какие-нибудь тайны бытия своим хомячьим мозгом? Джисон застонал, закатывая глаза — начинается. Хенджин постоянно задает ему дурацкие вопросы — то про его расу, то про очевидные вещи, недавно вообще спросил, не грызет ли Джисон механическую руку Минхо во сне (Джисон сам рассказал, что они сдвинули кровати — не видел смысла скрывать; в культуре солисцев это обычное явление без какого-либо подтекста, но Чонин почему-то присвистнул, а Чан долго и выразительно смотрел на них с Минхо, но говорить ничего не стал — и на том спасибо). Хенджин вообще стал ультра-прилипчивым в последние недели — то руку на него закинет, то ногу, то в коридоре подловит «поговорить», то еще что-то. Джисон, вообще-то, любит общаться, и с радостью принял бы такое поведение от кого угодно, потому что, ну, он стайный, социальный, ему нравится трогать, шутить, смеяться вместе… Но не с Хенджином же. — Я отгрызу тебе руку, — прошипел Джисон, когда Хенджин закинул на него свою лапу, прямо поперек груди, и поерзал, чтобы выползти из-под непрошенных кошачьих объятий. Он снова начал светиться — не тревожно, а недовольно, оранжево, — и Хенджин на это издал ехидный довольный звук, что-то среднее между смешком и мурчанием. Чанбин, сидящий на соседнем пледе и самозабвенно болтающий о чем-то с Чаном, обернулся на звук, помолчал, вздохнул и отвернулся. Ничего нового и особо интересного. Хенджин прижался к Джисону еще ближе. — Да отстань ты от меня! — вспыхнул Джисон, всем своим инстинктивным нутром, доставшимся от предков, чуя угрозу: кошачья лапа (рука) наминала его, как подушку, и Джисон пропыхтел, пытаясь вывернуться, но силы были неравны — к сожалению и по иронии судьбы, Джисон действительно оставался «мелким грызуном» по сравнению с тонким, длинным, долговязым Хенджином. — Хенджин, я серьезно! Отвали! — Какой бойкий хомяк, — промурлыкал Хенджин, снова подминая Джисона обратно к себе под бок, и моргнул глазами по очереди, демонстрируя расширенный кошачий зрачок. — Ты же солисец, болтающий грызун, почему не хочешь поговорить со мной? Джисон аж затрясся от эмоций и натуги. — Да потому что ты наминаешь меня, как кошка мешочек с мятой! — Джисон вскрикнул, пытаясь откатиться, но только дернулся и айкнул, когда Хенджин практически играючи опрокинул его обратно. Нити Джисона заполыхали ярко-оранжевым, почти красным, и в груди клокотала тревога. Он панически огляделся вокруг себя в поисках подмоги и выпалил первое, что пришло в голову: — Минхо, помоги! Помоги мне! Минхо, который сидел на краю пледа как будто бы не при делах, обернулся моментально — его вытащили прогуляться, хотя он повторял, что это нерациональная трата ресурса и у него есть другие дела, на которые потратить время рациональнее, — и его радужки перелились из темно-синего в золотой и обратно. Он не поменялся в лице, ничего не ответил и не задал ни одного вопроса — только подумал пару секунд (Джисон выучил эту привычку досконально; эта пауза — не заминка, это время анализа, и даже если кажется, что Минхо ничего не делает, в это время в его голове проносятся десятки и сотни логических цепочек, которые он перебирает со скоростью мощного процессора и вычленяет из них самые подходящие), просто встал, спокойно перешагнул через Хенджина, втискивая ноги между их телами, и опустился на плед, выталкивая Хенджина прочь собственным телом. Его правая рука оказалась полностью прижата к Джисону, и Джисон замер, стараясь не шевелиться, потому что помнил: механическая рука Минхо — интимная зона. Особенно охраняемая любым келерианцем. Хенджин недовольно откатился на спину. — Минхо, ты мешаешь нам общаться, — обиженно промурлыкал Хенджин, хотя помимо обиды в его голосе сквозила неприкрытая издевка; Джисон, услышав его голос и вынырнув из своего оцепенения, тут же засветился ярко-розовым и вцепился Минхо в руку, прижавшись к ней как к спасательному кругу, и злобно посмотрел на Хенджина, оставшегося не при делах. Хенджин смотрел на Минхо каким-то слишком уж довольным взглядом для того, кого только что отшили. — Твоя манера общения приводит к дестабилизации системы и нарушает регламент межрасовой коммуникации. — А теперь еще раз и нормально. — Ты задолбал Джисона, — коротко повторил Минхо, повернув к Хенджину голову; со своего ракурса Джисон не видел его глаз, но готов был поклясться, что они темно-синие, прямые и серьезные. — Он несколько раз просил тебя прекратить. — М-м, он просто кокетничает. — Я не кокетничаю! — вспыхнул Джисон и голосом, и подсветкой, и всем своим существом; он дернулся, приподнимаясь, чтобы смотреть Хенджину строго в глаза, но тут же сжался, поймав взгляд, и снова нырнул вниз на плед, обвив механическую руку Минхо, как лиана. И прошипел из укрытия: — Я тебе на понятном языке сказал, что мне неприятно! Ты либо тупой, либо глухой, либо межгалактического не понимаешь! Если нет — могу на солисском продублировать, для особо одарен-… — Продублируй, — довольно промурылкал Хенджин, подаваясь вперед. — Я ни разу не слышал, как на меня пищит морская свин- — Tsak-ra! Ni-tsak-tsvi! — прошипел Джисон, вцепляясь в руку Минхо и щелкая языком о резцы в такт слогам. Хенджин невпечатленно выгнул бровь, кто-то из компании прислушался, а Джисон продолжил громко шипеть и цокать, пульсируя красными оттенками полнейшего раздражения. Он зашипел тише, пригибаясь к земле и прячась за Минхо: — Shu-tsyr, nu-zur-lak sah-nu-tsak, kyt-ts-ah-hyr… Fyr-nu! Разговоры на несколько долгих секунд затихли. Джисон лежал на пледе, сжавшись в маленький светящийся красным сигнальным светом комок, и прижимался к руке Минхо так, будто он тонет, а механическая рука Минхо — это соломинка, за которую он держится. Ребята обернулись через плечо, привлеченные странными звуками на незнакомом им языке, и Феликс устало вздохнул, понуро протянув «ну Хенджин»… — Да ладно, я понял, грызун не в настроении, — он притворно вздохнул, отодвигаясь на край пледа и лениво разлегшись, недовольно помахивая хвостом, закинув руки за голову. Джисон тихо проругался еще парой фраз на солисском сквозь зубы, завозился и лег головой на плед, все еще сжимая руку Минхо, и вечер в компании возобновился. Когда Джисон успокоился — спустя минуту, когда его нити перестали гореть предупредительным красным и вернулись к своему спокойному, нейтральному слабому розовому подсвету, — он, наконец-то, расслабился в мышцах. И понял, что все это время сгребал в объятиях руку Минхо. Правую. Механическую. Джисон дернулся, снова тревожно засветившись. — Прости! — он пискнул, отпрянув от Минхо, как от огня (или как от когтей кошки), и шумно задышал. — Я-я не специально, прости-прости, я просто… Хенджин меня вывел, я не обратил внимания, я просто… Это рефлекс! Солисцы в опасности хватаются за близких, чтобы защищаться, я просто, э-э, перепутал, так вышло случайно, я не хотел тебя трогать и… Минхо, ты злишься? Тебе больно? Я что-то нажал?! Минхо, лежащий на пледе так спокойно, как будто ничего за последние моменты и не произошло, плавно перевел взгляд на Джисона. Его радужка отливала золотом, и лицо казалось спокойным. — Мне не больно. Сенсоры в норме. Ты можешь продолжать. — Что продолжать?! Нажимать?! — Прятаться, — он дернул плечом, снова ложась ровно, смотря в никуда, куда-то наверх, в космос. — Если тебе нужно. Система стабильна и не дестабилизируется от этого. Кулаки Джисона сжались и разжались. Касаться хотелось. Если честно — очень сильно. По правде, у него была некоторая ломка по касаниям к другим существам, потому что дома Джисон привык постоянно быть с кем-то в контакте — с мамой, со стаей, с родственниками и друзьями — и поэтому, если честно, Джисон каждый день ждал момента, когда он ляжет спать, потому что во сне Минхо разрешал прижиматься к левому боку, и Джисон от этого засыпал так сладко — почти как на Солис-Прайме, в окружении своих сородичей. Он не говорил этого Минхо, чтобы не смущать и так не контактного келерианца своими проблемами, но если честно… Джисон очень хотел обниматься. Для солисца это так же естественно, как и дышать. Джисон даже и секунды не подумал — быстро придвинулся, пока Минхо не передумал, и обвил его правую руку, прижавшись щекой к чужому плечу. Сбоку кто-то тихо фыркнул. Судя по усмешке — Хенджин. Джисон набрал воздуха в грудь, чтобы ответить что-то колкое и язвительное, может, что-то на солисском (может, цокающе-шипяще-свистящие звуки его родного языка отпугивают вид кошачьих? Надо будет понаблюдать и использовать, если поможет), но он не успел. Грудь Минхо тихо вздохнула. — Хенджин. Заткнись. — Да я ничего и не сказал. Кто-то тихо засмеялся на фоне — кажется, это был Чонин, судя по тонким свистящим лисьим звукам, — но больше никто ничего не прокомментировал. И слава Бескрайней. Иначе бы Джисон снова вспыхнул от нервов, которые Хенджин ему регулярно расшатывает своим поведением. Космос сгущался где-то в высоте прозрачного купола, огромный, черный и бесконечный, с россыпью звезд и галактик, туманностей и комет. А здесь, внизу, на дрейфующей сквозь вселенную огромной металлической станции Джисон лежал на траве, укрытой пледом, прижимался к механической руке и думал о том, что не такая уж она и холодная — это огромная Вселенная. И не так уж ему в ней и одиноко.***
Хенджин всегда был невыносимым, но в последнее время он побил свой собственный рекорд по невыносимости, что подтверждал и Феликс, чувствительный к чужому поведению, и Чанбин, молча вздыхающий и просящий быть потише, и даже медитативно-спокойный, вселенски-непробиваемый Чан. Хенджин начал изводить всех. С особым наслаждением — Джисона. Он подлавливал его после пар, на обедах пинал ногой под столом и пытался отобрать орехи, даже в комнату к ним пришел несколько раз — вроде как «к Минхо», но с Минхо он говорил постольку-поскольку, больше внимания уделяя тому, чтобы вывести Джисона из равновесия. Что, кстати, у него прекрасно получалось. На каждое возмущенное «Хенджин!» Хенджин невинно вскидывал брови и поднимал руки, смотря расширенными, кошачьими зрачками, с мурлыкающим «да я просто шучу, расслабься…». Как при нем расслабиться — Джисон в упор не понимал, и когда Хенджин пришел к ним в комнату во второй раз, Джисон ушел прятаться в ванную, громко хлопнув электронным замком душевого отсека, и просидел там, прислушиваясь к звукам, пока Хенджин не ушел. Ушел он, кстати, быстро. То ли Минхо выгнал — удивительно, но Хенджин его слушался, плохо, но хоть как-то, — то ли ему просто стало скучно, потому что его «основное развлечение» спряталось от него за стенкой. Джисон тогда вернулся в комнату весь красный, пульсирующий светом, и громко и долго шипел Минхо на солисском, какой Хенджин гад и как он его заколебал своим тупым кошачьим поведением (Минхо, вероятно, не понял ни слова, но ни разу не попросил Джисона остановиться, только молча смотрел и иногда кивал, когда фраза звучала вопросительно). Ночью Джисон впивался в его руку с особым усердием и долго не мог уснуть, пока они с Минхо не поговорили — о том, что Хенджин просто… ну, такой. — Он противный, Минхо, — шипел Джисон, вцепляясь ему в руку — на этот раз левую, живую, — и плющась щекой о его плечо. В комнате было темно, за иллюминатором медленно, убийственно медленно проплывал открытый космос, и Джисон смотрел на далекие созвездия так, будто где-то среди них — лицо Хенджина, и он пытается высечь его взглядом. — Он такой… придурок. Он меня достает и бесит, для него это игра, прикол такой, а я потом еще успокаиваюсь, свечусь, как идиот — вы-то не светитесь все, а я свечусь, даже не спрятаться, — и вообще он… hazylu-ni-sah-tsak, zemu-rath, kor-vath, na-khar… shur-nu-fur talath vurak… — У меня нет данных о солисском языке, — сонно ответил Минхо, не открывая глаз, ровным, спокойным голосом. Он лежал на спине, руки вдоль тела — очень топорная, механическая поза по меркам солисца, но Джисон думал, что главное, чтобы ему было удобно. Хотя солисцы спят не так. — Из всей твоей речи я понял только общий эмоциональный фон и частицу «сах-цак». Это… — Ругательства, — Джисон буркнул, потираясь щекой о плечо Минхо и перемигиваясь более спокойным розовато-сиреневым светом. Близость теплого тела, тихий звук дыхания и стук сердца (пусть даже и механического) успокаивал Джисона на древнем, подсознательном уровне, и потихоньку, помаленьку ему все меньше и меньше хотелось, чтобы в комнату Хенджина прилетел астероид. — Hazylu — идиот, ni-sah-tsak — «получать удовольствие от страданий», эгоист, садист, дословно как «тот, кто ест холод вместо тепла»… — «Ни-сах-цак». — Нет, ni-sah-tsak. Мягче. Говори грудью. — «Ньи-сахъ-тсак»? — М-м, ближе, но нет. Ni-i-i. Sa-a-ah. Ts-s-a-a-k-k-k. — Я не смогу изобразить такой звук. — Да и пофиг, — Джисон хмыкнул, потираясь щекой о плечо Минхо — теплое, гладкое, живое прикосновение плющило мягкость, и нити от этого места разлились светом довольным нежно-розовым, почти прозрачным импульсом. — Солисский сложно повторить, у нас особенная фонетика и способ говора. Тонкий слух и особенности строения гортани и легких. У тебя, скорее всего, и не получится его воспроизвести. Строение не то. — «Нъйи-схах-цьак»?.. — Нет! — Джисон засмеялся, зарываясь носом Минхо в плечо, глуша смешки. Минхо не смеялся, только пытался тихо повторить это слово, путая звуки и бестолково то смягчая согласные, то делая твердым то, что не надо. Джисон просмеялся и боднул его носом в шею. — Да Минхо, ну не мучайся. Не получится, правда. Но у тебя забавно выходит. Если бы я принимал у тебя экзамен по солисскому, я бы поставил тебе твердую четверку. За старания. — Из? — Из пяти. — Мало. Надо пять из пяти. — Тогда тебе придется изменить строение своей гортани и легких, чтобы подражать звукам. А еще изменить слух — солисцы слышат диапазон гораздо шире, чем многие другие гуманоиды, в том числе ультразвук, который тоже часть речи. У нас речь вообще состоит не только из звуков — из ультразвука, вибраций, световых вспышек… Иногда мы вообще не говорим слова, если можно выразиться короче и проще. — Светом? — Светом, — Джисон вытягивает руку к потолку; в темноте руку видно в веренице тонких светящихся нитей, похожих на тонкие сияющие вены. Свет по ним течет волнами, импульсами, то ярче, то приглушеннее, но спокойно и беспрерывно. Он медленно вертит рукой, давая ее рассмотреть. — В нашей культуре много связано с эмоциями и светом, и мы почти не врем — это бесполезно, все равно свет все скажет вместо рта. Лгать опасно и бессмысленно, и это порицается в обществе, потому что в девяти из десяти случаев тебя раскусят. Но для нас это не проблема, если уж говорить честно. Это в других культурах может быть проблемой, а у нас — нет. Зато есть удобная штука — shur-shi-yin. — Что это? — М-м, как бы перевести… Дословно это как… «свет-я-отклик». Мы общаемся вспышками света для передачи простой информации — как дела, ты в порядке, мне страшно, я рад. Это как… мимика. В каком-то смысле. О серьезных вещах так не пообщаешься, но для приветствия или простых вопросов самый естественный вариант общения. — Звучит… не структурно. Джисон смеется. — Это тебе так кажется. Для нас очень даже структурно. — Нет. — Да. — Нет. — Да. — Не- — Минхо. Не спорь с солисцем о структурности солисского общения. Продуешь. Минхо не спорил. В комнате воцарилась тишина. Только где-то в стенах почти бесшумно жужжали механизмы станции — так тонко, что даже солисский слух еле улавливал скрежет механизмов. Джисон уже закрыл глаза, приготовившись уснуть, как Минхо вдруг тихо подал голос. — Хенджин… не злой. Джисон тихо фыркнул. — Тогда почему он меня достает? — Ответ неизвестен, — просто сказал Минхо, и Джисон перевел это для себя как «я не знаю, потому что мне не хватает данных для структурного вывода». — Его действия не поддаются логике, но он не плохое существо. Он просто… — Идиот? — «Ха-зу-лу». Произношение кривое. Джисон улыбнулся в темноту. — Может, мы правда просто… биологически несовместимы. Ну, солиссец и фелинуар. Грызуноподобный и кошкоподобный гуманоиды. Резцы и когти. Маленькое и большое. Свет и тень, хомяк и кошка… — Ты не хомяк. И Хенджин не кошка. — Я знаю! Я… привожу аналогии. — Дурацкие аналогии. — Эй! Джисон пнул его под одеялом и мигнул возмущенно-розовым. Из носа Минхо вырвался короткий звук — полусмешок, сдавленный и почти неслышный. — Ты применяешь по отношению ко мне меры насильственного характера. Угроза появления болевых ощущений. — Не драматизируй. Я пнул легонько. — Угроза появления болевых ощущений. — Да я легонько! — Угроза появления болевы- Джисон зашипел — снова на солисском — мягкое и тихое. Они снова замолчали. Спустя время Джисон снова его позвал. — Минхо. — М? — Ты обидишься, если я его пошлю? — Нет. — Нет? — Обида в таком случае иррациональна. Он нападает, ты защищаешься. Посылание — естественная часть защиты. Обижаться бессмысленно. — Но? Джисон чувствует, что есть какое-то «но». Минхо помолчал несколько секунд — и потом тихо ответил: — Я расстроюсь. Джисон промолчал — редкое для солисца явление. — Я расстроюсь, если вы не поладите, — Минхо сглотнул; видимо, прямые признания эмоций даются ему тяжело, и ему приходится думать, чтобы перевести со «структурного» на обычный, стандартный язык, но Джисон вслушивается в каждый звук, в ритм дыхания, в то, как Минхо под одеялом шевелит правой механической рукой — то ли от нервов, то ли от стараний. — Хенджин мой друг, ты мой сосед. Оба — существа, имеющие ценность в моем инфополе. — Я понимаю, но… — Я не дам ему тебя обижать, — резко сказал Минхо и зашевелился; Джисон от неожиданности выпустил короткую розовую вспышку и замер в дыхании. Рука Минхо — правая, механическая — зашевелилась под одеялом, и Джисон коротко вздрогнул, когда прохладный карбон лег на его предплечье, спокойным, осторожным касанием, сначала на пробу, потом увереннее. Минхо положил на него свою правую руку. В первый раз. Сам. Джисон поджал губы. Его нити зарябили, разогнав взволнованный бледно-розовый по рукам и всему телу. Джисон не видел, но догадывался — нити на его щеках и шее стали почти малиновыми. Он хотел что-то ответить, но слова застряли в горле, и он просто остался лежать на плече Минхо, вцепившись в его левую руку так крепко, будто хотел с ней срастись. Правая рука Минхо все еще лежала на его предплечье своим весом — легким, приятным, немного прохладным от карбона, — и Джисон выдохнул, закрыв глаза, решив, что все проблемы останутся на потом. А пока — ночь, тишина, космические просторы за пятислойным иллюминатором — и тихое дыхание, его и Минхо. И розовый свет — убаюкивающий и спокойный.***
Хенджин не оставлял своих попыток докопаться, Джисон использовал каждый шанс выдать ему максимум своего солисского нецензурного лексикона, а друзья не прекращали вздыхать и качать головами. Все настолько свыклись, что за общим столом, пока гудели крики и солисский мат со вспышками света, Чан спокойно пил галактики из маленькой чашки, Сынмин читал, а Чонин болтал с Феликсом и Чанбином. Изменилось одно — поведение Минхо. Он держал свое обещание не давать Хенджину перегибать палку. — Да хватит уже! — вскрикнул Джисон, в который раз отдергивая руку от тарелки, потому что каждый раз, когда он пытался достать из общей порции вулканический съедобный камешек (закуска с планеты Кайнэс, неполезная для желудков большинства гуманоидов, но прикольная и со взрывными остренькими ощущениями на языке хрустяшка), Хенджин с гадкой кошачьей ухмылкой шлепал его по руке или отодвигал тарелку в сторону, играя в «кошки-мышки» и дразня. Первые три раза Джисон промолчал — только хмурился и раздраженно переливался желтоватым свечением, — но на четвертый, когда Хенджин снова потянулся к его руке, не выдержал. — Дай мне поесть спокойно! — Я переживаю о твоем кишечнике, — Хенджин совершенно неправдиво улыбнулся и муркнул, снова потянувшись рукой к общей порции, видимо, чтобы подвинуть ее к себе. Джисон ахнул и схватился за тарелку. — Да ладно, грызун, эти штучки тебе не по зубам, твой маленький хомячий желудок такое не переварит, так что возьми свои ореховые заначки и… — Следующую ореховую заначку я сделаю у тебя в заднице, — сквозь зубы процедил Джисон, пытаясь подтянуть тарелку к себе. Хенджин вцепился в нее пальцами с другого края, и Джисон побагровел — не кожей, нитями, — и снова перешел на солисский мат: — Tsak-nu-fyr kyr-lu, fu-tsvi-lah! Tsak-nu-tsvi, ni-tsak- — Ты же в курсе, что я не понимаю твое клацанье зубами? — Хенджин выгнул бровь, подбирая голову рукой, удерживая тарелку с закуской так спокойно, будто может это делать и одним пальцем. — Все, что я слышу — это «пи-пи-пи, дурак, пи-пи-пи, жадина». — Я так и говорю, придурок, — прошипел Джисон на межгалактическом и дернул тарелку на себя. Чан на фоне что-то тихо вздохнул — Джисон не расслышал, — и за столом расползлась тихая, успокаивающая аура. Джисон выдохнул от спокойствия, но тут же зажегся обратно — потому что Хенджин, кусок идиота, мерзкий кошак, наглый, подлый, дебильниый имбецил! — снова дернул тарелку на себя, просыпав съедобные камешки на стол. — Хенджин! — Хенджин, — голос Минхо раздался из-за спины неожиданно, и Джисон дернулся, задрав голову — в пылу сражения он не услышал его шагов, хотя Минхо в принципе передвигался тихо, не топал, не издавал лишних звуков. Говорят, все дело в келерианском контроле тела — келерианцы настолько хорошо контролируют свои мышцы, что все они амбидекстеры, и в их культуре особое внимание уделяется тому, чтобы с младенчества приучать детей чувствовать физическую форму и управлять каждым пальцем по очереди. Это закрепилось и эволюционно — каждый келерианец может определить «поломку» в теле с точностью до микрометра, и, вообще-то, много знаменитых спортсменов, танцоров, акробатов имеют келерианское происхождение. Эволюция обязала. Ну, и история с техногенной катастрофой. Выжили только сильнейшие. — Хватит, — Минхо говорил спокойно, но его радужки перетекли в темно-синий оттенок с металлическим отливом — признак концентрации и хмурого настроения. Он стоял ровно за спиной Джисона, и Джисон наконец-то расслабился, отцепившись от тарелки, и опустил напряженные плечи. Минхо пришел. Слава Бескрайней. — Ты опять ведешь себя как придурок. — Я веду себя как я. — И ты придурок. Хенджин тихо фыркнул, но вернул тарелку на место и даже закинул в нее выпавшие хрустики, пока Минхо снимал рюкзак и садился за стол, рядом с Джисоном — Джисон засиял, засуетился, пододвигая для него стул, и, гневно стрельнув в Хенджина взглядом, пододвинул к их краю тарелку. Он отточенными движениями нахапал горстку себе в ладонь, быстро отбирая самые аппетитные, с большим количеством посыпки и еще теплые, и половину тут же отсыпал Минхо в тарелку. — Держи, — пробормотал он, отсыпая камешки, пересчитывая, чтобы не отдать Минхо меньшую часть. Они звонко стукались о посуду и отскакивали в сторону. — Я хотел оставить тебе красные, но Хенджин, сучара, их выел, чтобы меня побесить… — Не имеет значения. Я съем черные. Спасибо. — Так это для Минхо было? — Хенджин удивленно выгнул брови, и Джисон бросил на него предупреждающий взгляд исподлобья, с бегущей строчкой в глазах «не смей». Хенджин посмел. — А я-то думал, чего ты за них так борешься, будто насмерть… — Хенджин. — Что? Просто рассуждаю. У вас, у солисцев, еда — это же святая святых, правда? Все в нору тащите. Со стаей поделиться. Хотя я думал, что ты для себя — ну, хомячьи инстинкты набить щеки и все такое, — а ты такой благородный грызун, все для члена стаи… — Хенджин. — Да что? — Рот закрой. Это сказал Минхо. Джисон поднял на него глаза — Минхо посмотрел на Хенджина две долгие, насыщенные секунды, нахмурив брови, и снова уткнулся в свою тарелку. Хенджин замолчал, обиженно поджав губы — Джисон чуть не закричал от радости и придвинулся ближе к Минхо, непроизвольно мигая своей розовостью. Еще раз Джисону захотелось выпустить радостный писк, когда Минхо, левой рукой закидывая в рот один за другим вулканические камешки (они легко жуются — Джисон на себе проверил), поднял правую руку и закинул ее Джисону на плечи. Обнимая и притягивая к себе. Джисон радостно прижался, укладывая голову на подставленное плечо, и победно ухмыльнулся Хенджину. Хенджин встретил его взгляд… странно. Он больше ничего не сказал, отвернулся к Сынмину и начал доставать его вопросами о том, что он там вечно читает в своих очках, на что Сынмин отвечал в своей сдержанной и информативной манере, и больше внимание ни Джисону, ни Минхо не оказывал. Не то чтобы Джисон был этим расстроен — ему было чем заняться. Например, тем, чтобы чувствовать тепло и объятия чужого тела. — Как пары? — спросил Джисон, задрав подбородок, чтобы посмотреть Минхо в глаза. Тот сосредоточенно жевал и о чем-то, судя по его синий зрачкам, напряженно думал. — Препод больше не доставал? Минхо проглотил еду — его кадык красиво перекатился под кожей, прямо у Джисона перед носом, — и ответил: — Нет. Проблема устранена. Я сказал, что не буду проходить усиленную программу ксенобиологии. А в случае давления обращусь в деканат или администрацию. — О! — Джисон радостно мигнул. — И что он? — Отреагировал негативно — я считал злость в его мимике. Но промолчал. Видимо, проанализировал и сделал вывод, что это ему невыгодно. — Конечно, невыгодно, — Джисон фыркнул, снова улегшись на плечо Минхо. — Ему это грозит выговором и увольнением. Он не дурак, если преподает. Хотя он дурак. И тупой. Зачем заставлять студента проходить усиленную программу, если он не хочет… — Неверная интерпретация данных. Он ошибся в расчетах. — Он в мозге ошибся. Если он у него есть. Минхо не ответил, сосредоточившись на еде. Джисон прикрыл глаза, расслабляясь и вслушиваясь в монотонный гул столовой обеденного перерыва. Хорошо. Спокойно. Никто не достает. Минхо методично пережевывает свою еду, и это тоже расслабляет. Джисон бы даже вздремну- — Как твои занятия? Джисон резко открывает глаза. — М? — Пары. Как прошли. Занятия. — А, о, — Джисон подорвался, выпрямляясь, и рука Минхо на его плече напряглась, чтобы удержаться в положении и не соскользнуть по спине; Джисон почувствовал это и улегся обратно — лишь бы не терять теплый телесный контакт. — Все нормально, но лекция по механике звука была нудной, я почти заснул, Чонин пихал меня локтем несколько раз, чтобы я не клевал носом. А на лабораторке по подводной акустике у меня поплавок ушел в третий слой жидкости, пришлось звать препода, чтобы достал и просушил — мне придется ее переделывать… Но я же не знал, что нельзя опускать поплавок ниже второго слоя! Хотя, наверное, это было написано в описании лабораторки… И еще я опоздал на первую пару — помнишь, я искал свою карточку утром? Ну, когда я нашел ее в мешке с обувью? — в общем, я опоздал, выговор мне не сделали, но пришлось сесть в самый конец аудитории, а там сидит этот странный чел, из желе, я рассказывал, помнишь? Он булькает над ухом, и я плохо слышал препода. Хотя тема была интересная, нам показывали голограммы природных зон естественных мелодий, ветряные и вакуумные слияния… Жалко, что я прослушал почти половину. Надо вставать раньше, наверное. Я поставлю будильник на пораньше? Ты не против? Если на минут десять? — Не против. — Круто, я поставлю. А ты выспишься? Я не хочу тебя будить. — Высплюсь. Десять минут не влияют на мою глубокую фазу сна. Система будет в балансе. — Улет. Как тебе хрустики? Вкусные? Говорят, красные вкуснее, но я даже не успел попробовать, этот засранец сожрал все восемь, я считал. — Черные — вкус удовлетворительный. — В следующий раз попробуем красные. — Принято. — Принято. Они замолчали. Обед тянулся спокойно. Джисон расслабился, забыв о недавней перепалке с Хенджином, и даже провалился в небольшую дрему — неглубоко, как бывает, когда уже не бодрствуешь, но еще не спишь, просто дрейфуешь в мягком темном пространстве, наполненным окружающими звуками и запахами. Ребята за столом о чем-то переговаривались — Джисон краем уха выхватывал отдельные куски фраз из разговора, как всегда — жалобы на преподов, куча домашки, никому не нужные факультативы, — Минхо над ухом методично жевал, и этот звук странным образом действовал на Джисона умиротворяюще. Он чувствовал тепло, мягкость и уют — почти как на родном Солис-Прайме, в своем доме. Среди своей стаи, когда тепло, спокойно и пахнет безопасностью. Но в какой-то момент звуки стали громче. — … ты никогда со мной не соглашаешься, — слышит Джисон сквозь дрему более резкое, грубое — голос Хенджина. Джисон хмурится, прислушиваясь: Минхо перестает жевать. — Талдычишь одно и то же — «стабильно» да «удовлетворительно». Можно от тебя какие-то другие слова услышать? — Я коммуницирую как обычно, — Минхо отвечает негромко, но его интонация более сухая, холодная, и Джисон раскрывает слипшиеся веки, напрягаясь и вслушиваясь в разговор. Он промаргивается и видит — Хенджин откинулся на спинку стула, как и всегда, и пилит Минхо хмурым взглядом. — «Как обычно», — Хенджин фыркает, скашивая взгляд в сторону. — Задолбало твое «как обычно». С тобой разговаривать — как на стенку орать. — Я не стенка, Хенджин. Ты говоришь иррациональные вещи. Ты знаешь меня и мой способ коммуникации с прошлого курса. — И нихрена с прошлого курса не поменялось! — Хенджин вскрикивает, всплескивая руками, и за столом воцаряется тишина; вся компания замирает, тревожно поглядывая на участников спора, и Джисон приподнимается, промаргиваясь, пытаясь понять, какого хрена вообще происходит. Они ссорятся? Минхо с Хенджином? Блять, почему?.. — Я тебе слово — ты мне «принято», я тебе вопрос, ты мне — «иррационально». Проклятие галактик! — Хенджин закатывает глаза и откидывает голову на подголовник. — Правду говорят — как с роботом общаешься… За столом раздается звон — ложка выпадает из пальцев Феликса прямо на стол, оставляя липкое пятно полу заледенелого супа. Чанбин предупреждающе шепчет «Хенджин…». — Да я разве не прав?! — Хенджин взрывается, оборачиваясь к остальным. — Да ладно, не говорите мне, что меня одного задрала эта херня! С ним пытаешься открыто, с душой, с сердцем — Минхо то, Минхо это, — а он как, блин, доисторическая дискета с одной единственной программой! Он же вообще не старается нас понять! — Неверные вводные, — голос Минхо ровный, сухой, но Джисон садится прямо и видит, как его пальцы правой руки сжимают вилку — сильнее, чем нужно. Его брови нахмурены, радужки темные, почти черные, и ни один мускул не дергается. Он напряжен, как скала. — Я понимаю. Я стараюсь понять. — Хуево стараешься! — кричит Хенджин, и Феликс не выдерживает; вскакивает, машет руками, тормошит Чана, чтобы тот что-то сделал. Но Чан — почему-то, блять, — только отмахивается, отпивая свою дурацкую галактику из дурацкой чашки, чтоб она у него в туманности горла застряла, и ничего не делает. Хотя мог бы. Джисон вцепляется в руку Минхо и горит холодным фиолетовым. Он не знает, что делать, вмешаться или нет, но он знает одно. Хенджин — мудак. — Святая Бескрайняя, полтора года дружбы — и все комете под хвост, — стонет Хенджин, растекаясь по спинке стула, будто его утомил сам факт нахождения Минхо с ним в одном пространстве. Джисон держит его за запястье левой руки, его пальцы сжимаются, и он чувствует, что рука Минхо — крепкая, никогда не дрожащая рука Минхо, та, которой он держит отвертку, та, которой он каждый вечер прочищает сенсоры и контакты в своей правой руке, та, которая контролируется им так же, как и все в жизни — мелко трясется. Но он молчит. И сжимает челюсти. Джисон готов орать за него. Хенджин оказывается первым. — А знаешь что? — он поднимает голову, ухмыляясь, глядя Минхо прямо в глаза цепким кошачьим взглядом. — Да мне плевать. Мне вообще похер. Что ты есть, что тебя нет — одно и то же. С тобой даже не поговоришь нормально. Ты же непробиваемый, холодный, бесчувственный… — Хенджин, еб твою мать, остановись! — …бездушный робот. Столовая замерла. Нет, она не замерла, она гудела и занималась своими делами, как и всегда — студенты сновали между столами, кто-то пролил сок на пол и поскользнулся, вокруг мелькали голограммы с расписанием пар и лекциями, — но за столом будто на несколько секунд повис плотный, непробиваемый вакуум. Феликс медленно сел на свой стул, Чонин от удивления закрыл себе рот руками, как будто это могло помочь сказанным словам вернуться в чей-нибудь рот, а Чан смотрел на все это своими черными, глубокими дырами. Минхо перестал трястись. Его тело сжалось в камень — Джисон чувствовал это своей рукой, которой он сжимал чужое запястье, и под его пальцами пульс Минхо пропустил удар, а потом зашелся с удвоенной силой, так, будто механическое сердце пыталось разогнать кровь до второй световой. Сынмин просто открыл рот, наблюдая с таким лицом, будто перед его носом схлопнулась Вселенная. — Хенджин… — хрипло пробасил Чанбин, но Хенджин даже не повернул к нему головы, по-прежнему глядя Минхо в глаза. В тишине за столом Хенджин поставил жирную, плотную, болезненную точку. — Ты не друг, Минхо. Ты машина. Минхо встал слишком резко. Он выдернул руку у Джисона так, что на мгновение у Джисона свело пальцы, и он испустил испуганную вспышку света, машинально дернувшись, чтобы схватиться обратно. Не успел. Минхо простоял две секунды, обмениваясь с Хенджином тяжелыми, стальными взглядами, и подхватил со стула свой рюкзак. Он даже не забрал свой поднос — ушел так быстро, что никто и среагировать не успел. Так и остались сидеть, таращась в пустоту, на Хенджина и на автоматические двери их столовой. Первым отмерз Феликс. — Ты… — он прохрипел, нахмурившись, снова поднимаясь из-за стола, и оперся на столешницу ладонями. От его касания стол покрылся тонким слоем инея, медленно, но неумолимо ползущим по всей площади. — Ты с луны свалился?.. Какого хрена, Хенджин?.. Ты че устроил?! — Даже я в ахуе, — Сынмин поправил очки, растерянно поглядывая на Хенджина, и убрал руки Чонина от лица, потому что тот так и сидел, прикрыв себе рот, и его узкие лисьи глаза казались размером с блюдца. — У меня пока… нет логического объяснения этому поступку, так что… — Чан, да скажи ты ему! Ну че ты молчишь! Чан! Чан ничего не ответил — только отпил из своей чашки, глядя в сторону, в пустоту. Пружина напряжения в Джисоне, плотная и свернутая, наконец-то разжалась. Он сделал глубокий вдох. Он встал из-за стола медленно, не торопясь, хотя его изнутри колотило от злобы и адреналина. Он не поднял глаза на друзей — молча собирал подносы, свой и Минхо, и нервно застегивал молнию своего рюкзака, откуда еще двадцать минут назад достал пачку вулканических хрустиков. Его руки пульсировали красно-фиолетовым, почти винным сиянием, таким насыщенным, как будто это подогретая кровь, но Джисон не обращал на это внимания. Он просто знал: он так взбешен, что если сейчас закричит — устроит световое представление на всю столовую, и кого-то госпитализируют с ожогом сетчатки. Ему сейчас нельзя впадать в истерику. У него другая задача. Его стае больно. Минхо — больно. Он взял свой рюкзак и взял подносы с недоеденной едой в руку. Обернулся к Хенджину только на секунду, чтобы сказать: — Ты мудак, Хенджин. И ушел из столовой, бросив подносы в отсек сбора мусора. Хенджин ничего не ответил — остался сидеть за столом, где снова начались споры, обвинения и нападки, но Джисону было не до этого. Джисон не знал, где точно искать Минхо. Он мог пойти куда угодно — в туалет, чтобы умыться, или просто пойти на следующую пару — это было в его духе. Минхо вообще редко поддавался эмоциям, точнее, Джисон ни разу не видел, чтобы Минхо психовал из-за чего-то и действовал, как утверждал за столом Хенджин, «иррационально» (подонок), но в этот раз… В этот раз это действительно было обидно. Все, что сказал Хенджин. Обидно — и неправда. Джисон пошел искать Минхо. Он проверил туалет на этаже рядом со столовой, заглянул во все кабинки и даже под раковины (а вдруг?). Потом вспомнил расписание Минхо и пошел искать аудиторию, в которой у него должна была быть следующая пара — лекция по кибернетике, кажется, если память не изменяет (а она могла, Джисон плохо запоминает такие детали). В аудитории Минхо не оказалось — Джисон сунулся в нее посреди лекции, оглянул стройные ряды студентов, пока лектор таращился на него своими шестью глазами, громко извинился и вылез обратно. Оставалось одно место, куда Минхо мог пойти переживать обиду. Он правда нашелся в комнате, на своей половине кровати, сидящий с идеально ровно спиной, вытянутый по струнке, сложив руки на коленях. Джисон тихо скинул обувь у порога и прошел внутрь. Его свет окрасился холодным сиреневым — цветом сожаления и боли — и Джисон присел на корточки перед Минхо, заглядывая ему в глаза. Минхо не плакал — удивительно, если бы да, — но смотрел в одну точку невидящим, потерянным взглядом, пустым и безжизненным. Джисон медленно взял его руки в свои ладони. — Он не прав, — Джисон заговорил тихо, мягко, глядя прямо на Минхо — тот даже не пошевелился, не дернулся, не отдернул руки; просто сидел, напрягшийся каждой мышцей тела, будто его камнями набили, и смотрел в пустоту. Джисон погладил его по руке. — Он не прав, Минхо. Ты не робот. И не машина. Он… он сморозил херню. Полнейшую. Не слушай его, хорошо? Минхо не ответил. Даже не моргнул. Джисон подсел ближе, упираясь грудью ему в колени. — Хенджин — идиот, hazylu, он… Я не знаю, почему он это сказал, но все это неправда, слышишь? Не воспринимай его слова близко к сердцу, ладно? Пожалуйста. Забудь вообще, что он там наговорил — он ведет себя неадекватно, он все время вел себя неадекватно, и слова такого существа не стоят даже секунды раздумий, он просто… — Он мой друг. Минхо сказал это тихо, едва слышно. Его голос все еще был спокойным, ровным, но Джисон — своим тонким солисским слухом — слышал эту тихую, почти надрывную вибрацию в горле, незаметную большинству, но отчетливо слышимую им. Вибрация шла из гортани, как та, которая появляется, когда сдерживают слезы. Те существа, которые могут плакать. Джисон не знал, могут ли плакать келерианцы. Но он не хотел, чтобы плакал Минхо. — Минхо, — он подался вперед, не спрашивая, просто оплетая корпус Минхо руками и прижимаясь ухом к его груди — сердце в грудной клетке стучало медленно, спокойно, но Джисон слышал и это — тонкие перестуки клапанов, которые будто сбились с ритма и пытаются поймать его на ходу. Механическое сердце работало, как ему и полагалось от природы — металлическое, крепкое, но все равно дрожащее. Джисон выдохнул, прикрывая глаза, обнимая Минхо крепче, сцепляя руки у него за спиной. — Не думай сейчас об этом. Подумай о другом. О том, что сейчас скажу тебе я. Он сглотнул. Минхо промолчал. — Ты живой, — Джисон медленно провел рукой по его спине, вдоль позвоночника, вверх и вниз, разгоняя тепло. — Живой — и точка. Ты умный, добрый, замечательный. Ты самый добрый из всех келерианцев, которых я знаю. Хотя я знаю только тебя… Неважно. Ты просто добрый. Ты всегда помогаешь друзьям, всегда подсказываешь, когда просят о помощи или видишь ошибку — помнишь, как ты спас реферат Чонина, когда он неправильно указал тему в оглавлении? Ему бы за это поставили неуд, а ты просто тыкнул в оглавление и сказал: «системная ошибка». Ты его спас… И ты всегда слушаешь, когда тебе жалуются на свои проблемы, и предлагаешь решения… Ты, правда, такой добрый — может, ты сам этого не замечаешь, — но ты помогаешь даже тогда, когда тебя не просят. Помнишь начало семестра? Когда я только заселился в комнату? Ты включил подогрев в матрасе. Просто взял и включил, потому что тебе пришло уведомление о новом соседе, и ты полез в справочник, чтобы изучить расу и узнать, что ей нужно для жизни. Робот бы так сделал? Нет. Робот бы не подумал. Робот не поймет, зачем это делать — его же не попросили, ему никто не дал команды. А ты сделал. И столько всего делаешь… Он вздохнул, поворачивая голову, прижимаясь другой щекой к ровно вздымающейся груди. Сердце тихо тикало под ребрами — тик-тик, тик-тик, тик-тик. — И ты терпишь меня, — из Джисона вырывается тихий смешок, и он прикрывает глаза, гладя Минхо по спине, в такт пульсации розового, теплого, мягкого света. — Всю мою болтовню, мои солисские привычки… Я, когда заселялся, был в такой панике — а как мне жить с социально-неадаптивным существом? Думал, что это конец, что придется вернуться на родину, перепоступать или заканчивать местный университет просто потому, что не потяну жизнь в секторе… Но вот, смотри, прошел уже почти целый семестр, а я тут, и ты все еще мой сосед по комнате, и не сбежал от меня даже после того, как я попросил сдвинуть кровати и стал мусорить на твое одеяло ореховой шелухой… Робот бы это вытерпел? Нет… Робот бы не смог… Джисон вздохнул. Получился тихий всхлип. — Мне за тебя больно. Очень, — он прошептал это тише, утыкаясь носом Минхо в грудь, и сглотнул слюну по напряженному, охваченному металлом горлу. — Он не имел права так говорить, ни одного слова — они все лживые, все не про тебя… Не знаю, почему он все это сказал, но… Не верь ему. Не верь, пожалуйста. Верь мне. Моим словам. Верь тому, как вижу тебя я. Он снова вздохнул — полной грудью, глубоко, зарываясь носом в ткань футболки Минхо — идеально чистой, пахнущей стиркой и инфракрасной сушкой. Джисон не думал о том, уместно ли он поступает — обнимает келерианца, тычется ему в грудь, гладит по спине без спроса; он знал только одно. Стая не страдает в одиночку. Стая всегда поможет. Стая рядом — неважно, из скольких и каких она существ. Минхо тихо вдохнул. — Я, — он хрипнул, прочищая горло, и Джисон поднял на него глаза — Минхо по-прежнему смотрел в стену, но уже не так бессмысленно, скорее, анализируя, не понимая и растерянно, — не понимаю, почему он так сказал. Вероятно, я допустил ошибку в коммуникации, не считал невербальный сигнал вовремя… — Нет! — Джисон вскрикнул, торопливо поднялся и плюхнулся на кровать, сгребая Минхо в объятия — без спроса и без подготовки. Его сияние наполнилось насыщенным тепло-розовым светом, и он прижал голову Минхо к своему плечу. — Нет, ты не допустил никакой ошибки! А даже если и допустил — плевать! Плевать, Минхо, ошибаются друзья или нет — друзьями становятся не потому, что никто не ошибается… Ошибки прощают! Ошибки обсуждают, учат и забывают, чтобы больше не вспоминать друг другу! А то, что он сказал… Никакая ошибка не стоила этих слов, никакая! Все ошибаются, все иногда друг друга не понимают — даже у нас, у солисцев, мы ведь тоже ссоримся и обижаемся! И что?! Никто не отказывается друг от друга просто так! Просто… потому что не так сказал или не так понял! Это бред, неправда, просто тупизм! Не думай так, Минхо, не надо — от ошибок ты не становишься хуже… Знаешь, кто не ошибается? Роботы! Вот они не ошибаются — потому что у них в программе нет разрешения на ошибку, а ты не робот! Ты живой и чувствующий! И имеешь право ошибаться! Вот! Он снова загладил Минхо по спине — вверх-вниз, вверх-вниз, вдоль позвоночника, чувствуя, как дыхание Минхо касается его кожи на шее. Минхо не шевелился, но не отстранялся — просто сидел, принимая объятия, слова и свет. Джисон заговорил тише: — Хенджин извинится. А если не извинится — ему скажут, что он был неправ, и тогда он извинится. Или хотя бы объяснит, почему он сказал всю эту чушь. Неважно, как именно, главное — запомни, что это все чушь. Тебе подтвердит это кто угодно: Феликс, Чан, Сынмин с Чанбином — да даже Чонин скажет, что это бред. Никто не считает тебя роботом, Минхо. Никто из твоих близких. А если Хенджин так думает… Он поморщился. — Да ладно, все это — потом. Джисон отстранился — только для того, чтобы взять лицо Минхо в ладони и посмотреть ему в глаза. Его сердце дрогнуло, когда он заметил в них странный, непонятный отблеск — не слезы, какой-то конденсат, тонкой блестящей в свете пленкой поверх черных, обесцвеченных радужек. Минхо не плакал — в прямом смысле этого слова. Но ему было больно и обидно. Джисон заполошенно вздохнул. — Брось эти мысли, — он прошипел, хватая Минхо за руки — за левую и правую одновременно, и переплел с ним пальцы; правая рука Минхо послушно легла в его левую руку, прогалы соединились, и Джисон сжал ладони, чувствуя прохладу карбона и его матовую, гладкую шероховатость. — Знаешь, какая поговорка у нас есть на Солис-Прайме? Tsak-ra zhuhyr, tsak-tsvi zhulak, ni-shu-lah— «слова пустого рта — холод, слова норы — тепло, им не стоять в одном кругу». Один может болтать, что хочет, но правдива только стая. А стая не даст тебя в обиду. Ни ребята, ни я. Минхо моргнул — он посмотрел на Джисона более прямо, осознанно, и, кажется, радужка его глаз медленно, но начала менять цвет — сначала в глубокий синий, потом Джисон заметил крохотные желтые вкрапление, как металлические блестки на дне. Джисон улыбнулся и поднял руки — с их переплетенными пальцами. Прижал их к своим щекам. — Shur-lak-shi, Minho,— Джисон потерся щекой о его пальцы — прохладные, твердые, но такие теплые в этот момент. — Nu-lak-nu. — «Шур», — хрипнул Минхо в ответ, с келерианским акцентом, грубовато и неправильно; его брови чуть нахмурились от тихих раздумий, глаза окрасились мягким желтым свечением. — Ты говорил этот слог. Свет? — Запомнил, — Джисон хихикнул, прикрыв глаза, чтобы потереться носом о его руки — правую и левую вместе. — Я не могу перевести остальные слоги. — И не нужно, — он улыбнулся, заглядывая Минхо в глаза. — Главное ты понял. Минхо не ответил. Какое-то время они посидели вот так, молча, держась за руки — вернее, Джисон держал его за руки, переплетя пальцы, уложив подбородок на их сцепленные руки, и просто смотрел ему в глаза. Минхо опустил взгляд на их руки. Молчал. Джисон ждал реакции. — Ты держишь меня за руки. — Да. — Утешаешь? — Да. И разделяю твою боль. — Мне не больно. — Больно, — Джисон тихо мотнул головой. — Когда грустно и одиноко — мы называем это болью. В солисском языке «одиночество» и «боль» — одно слово. — У келерианцев это разные слова. — Какие? — КРАТХ — «одиночество». ТХУР — «боль». — Похожи. — Разные слова. — Хорошо. А еще какие? Какие-нибудь хорошие слова? — МНЭТХ — радость. — «Мнэтх». Сложно говорить. Но красиво. А еще? — ВЭКС — друг. ТХРЭН — семья. — Как будет «ты мой друг» на келерианском? — Зависит от глубины синхронизации. ВЭКС-ЗЭЛ — базовое социальное применение, «ты мой друг». МИТХ-ВЭКС-ЗЭЛ — «ты мой синхронизированный друг». КРИТХ-ВЭКС-ЗЭЛ — самый глубокий уровень синхронизации, «ты часть меня». КРИТХ переводится как «сердце». — «Критх вэкс зэл». Строго звучит. Но красиво. Правда. — Это признание в любви. Джисон моргнул. Его нити засветились хаотичным розовым. — В смысле? — В прямом, — Минхо не отвел взгляда, продолжая смотреть Джисону в глаза. Радужки оттаяли до золотого, мокрая пленка конденсата испарилась, не оставив после себя ни капельки. — Система — базовая точка отсчета на Келере-5. Мы измеряем социальную связь уровнем вхождения в систему. Есть моя система, есть твоя система. Когда ты входишь в мою систему — ты становишься ее частью. У келерианцев нет… описание «чувства». На келерианском нельзя сказать «я люблю тебя», но есть несколько системных фраз для этого. «Ты — часть меня», «ты — питание моего сердца», «ты — центр моей системы, все держится на тебе»… — Это очень… поэтично. Лирично. Я думал, келерианский более… сухой язык. — Мы ограниченно чувствительны по сравнению со многими расами, но не бесчувственны. Келерианцы не роботы, Джисон, — Минхо нахмурился, и Джисон почувствовал, как он сжал его руку. — И я не робот. Ты сам сказал. — Да, я сказал. И от своих слов не отказываюсь, — Джисон снова закрыл глаза, утыкаясь носом в его ладони. Потерся кончиком, улыбнулся. — Ты не робот. Ты — shur. Они снова замолчали, сидя вдвоем на кровати. Сколько прошло времени — Джисон не знал, да и не хотел знать, ему это было неважно. Неважно, что сейчас у них идут лекции, а в столовой остались ребята и нерешенные проблемы, неважно, что Джисону, скорее всего, впаяют прогул за занятие, и ему придется его отрабатывать пересказом учебного материала наизусть. Неважно даже то, что где-то там, в соседнем корпусе, остался Хенджин, зачем-то наговоривший какой-то неправдоподобной, обидной чуши. Вообще неважно. Важно то, что сейчас — в их комнате, в мягком розовом свечении, в молчаливой тишине бескрайнего космоса за иллюминатором — Джисон, уткнувшись носом в руки Минхо, узнал самое важное. Что сердце келерианца — такое же живое, такое же чувствующее, как и все остальные. И оно тоже может — на своем языке, по-своему — но любить.
