Это Шэнь Цзю виноват

      Утро началось с того, что сразу после завтрака и сдачи отчетов шицзуню, тот меня отправил в город за почтой, покуда он сам будет вести последние приготовления к сегодняшнему собранию, пока я бегаю вверх и вниз по этим тринадцати тысячам ступенек. Иногда кажется, что эта традиция ходить по ним пешком — это натуральное издевательство и не смотря на твою выносливость, если адреналина нет, то ты просто топчешь казенные сапоги. При поступлении казалось, что после получения меча, можно будет летать вниз, но до выпуска без присмотра учителей этого делать нельзя, мало ли свалимся и сломаем шею, прецедент уже был, и это настолько тормозит работу ордена, насколько возможно это представить: отчеты семье, траты на медицинские расходы, — звучит мало, а самом деле волокиты куча, плюсом высчит отчислений семье за травму ребенка. Ибо если сломал ногу, пока спускался ногами — вы плохо научили ходить, а если спускался на мече — то мы ужасно научили летать.       Пару раз Ши-эр даже возмущался по этому поводу, что тут из нас неженок растят, раз такие запреты, то ему потом научным языком объяснили, что это он сам виноват, что не правильно понимает тренировки, ведь сильный заклинатель должен иметь сильные ноги, чтобы далеко бегать и высоко прыгать, так что всё для нашего же блага, даже побои.       Я же жалела лишь о том, что не сделали что-то по типу лифта, ибо на высокое духовное развитие даже не претендую, покуда поступила сюда исключительно из нежелания выходить замуж в ближайшее время. Не то, чтобы если клану будет нужно меня не заставят это сделать — голубая кровь превыше всего, а семья вообще святое дело, — просто у девушек тут меньше выбор работы, которая могла бы мне понравиться, а с приходом совершеннолетия мне бы никто не дал сидеть на шее у родителей, ничего не делая, поэтому забочусь о своём обеспечении сама, как говорится: «Семья тебе всегда поможет, но ты этой семье будешь должен». По мне, довольно честное условие, как и правила вести себя прилично в обществе, хоть и говорят «не позорь предков», на самом деле тут больше будут думать люди о том, что ты такой невоспитанный придурок, чем будут вспоминать твоего деда и сравнивать тебя с ним.       Ближе к полудню, когда солнце уже стало припекать мою бедную макушку, я размеренным шагом наконец-то спустилась к подножью горы, прекрасно осознавая в который раз, почему если кто-то идет за почтой, то сразу куча людей бежит просить забрать и их письмо тоже, а также почему почтальоны отказываются таскать наверх: школа вряд ли готова тратить кучу денег даже на еженедельное получение, а за меньшую цену никто не готов подниматься три шичэня с кучей бумаг наверх. Всё же повезло, что за гроши можно купить прям там бумагу и ответить маме на письмо, иначе бы пришлось ждать следующего похода, при том, что матушка не любит, когда на её вопросы не отвечают, так что выкручиваю, как могу. Зато сепарация проходит от родителей отлично.       В трактире у подножия было душно, пахло усталостью таких же, как я, бедолаг. Хозяин, уже знавший мою форму наизусть, не дожидаясь заказа, выставил на стол кувшин воды и три булочки с вишней (ибо он почему-то только эти готовил, но мне же легче, потому как они больше всего нравятся, а у него ещё и какой-то семейный рецепт), после чего принял в ответ мешочек с деньгами.       — Опять с Цанцюн? — он по-свойски оперся на стойку, лениво смахнув крошки. — Третья за неделю. Спускаетесь чаще, чем птицы летают.       — Традиции, дядя, — ответила ему, с тоской глядя на выпечку. — Шицзунь считает, что лестница укрепляет не только ноги, но и смирение.       — Судя по твоему лицу, смирения не прибавляется, — усмехнулся он.       — Но я же здесь и ничего себе не сломала, — парировала я, усаживаясь за стол. — Значит, внутреннее смирение развито просто превосходно! А что на лице отражается… так это просто мощная внутренняя энергия, дядя. Я же не труп, чтобы ходить с каменной маской, — и откусила кусок булки, чувствуя, как вишневая начинка слегка обжигает язык, покуда в голове, словно назойливая муха, уже крутилось содержание письма, которое ещё лежало в стопке у почтового смотрителя, но я уже знала его наизусть. Матушкин эпистолярный талант всегда был заточен под то, чтобы вызывать у меня острое чувство нежности и желанием сбежать на край света, где сейчас и нахожусь относительно дома.       «Дорогая, надеюсь, ты не слишком усердствуешь в тренировках? Твой отец говорит, что заклинатели Цанцюн совсем не берегут своих учеников. Ты бледная? Ешь ли ты достаточно овощей? А как твои успехи? Надеюсь, ты не ввязываешься в истории, как тот несносный Лю Цингэ? Я слышала, он снова донимал весь клан своими подозрениями насчёт Шэнь-шисюна. Неужели этот мальчик совсем не умеет остывать? Всякий здравомыслящий человек уже давно понял, что тот случай у колодца — досадное недоразумение, а не покушение на жизнь. Скажи мне, что ты держишься от таких горячих голов подальше…»       Я усмехнулась, представляя, как мама поджимает губы, выводя каллиграфически идеальные иероглифы. Она всегда так беспокоилась о репутации, словно если окажусь рядом с крикуном из Байчжань в момент его очередного приступа ярости, это немедленно отразится на привлекательности моего приданого, правда предъявить ей за знакомство с этим крикуном вообще не могу, там в клане Лю у нас все относительно спокойные, что старшие дети, что даже близнец Цингэ, женившийся в прошлом году и уже носящийся с дочкой, покуда Ши-эр офигевает от брата, не представляя себя в роли отца.       — …вот скажи, дева, — голос трактирщика, доносившийся словно из-под воды, внезапно прорвался сквозь мои мысли. — Если бы у меня был хоть капля такой силы, как у вас, я бы горы сворачивал, а не просто по ступеням бегал. Это ж надо, прыг, и ты на вершине! Взмахнул рукой и воротца открылись!       Я моргнула, возвращаясь в душный трактир. Хозяин протирал старую лавку с таким видом, будто сам лично собирался штурмовать облака, хоть ничего о обычных заклинательских буднях не представляет, кроме прыжков своих, но быстро вернулась обратно к маминому письму, которое настойчиво жужжало у меня в голове.       «…хотя, если честно», — продолжила мысленно вести диалог с мамой. «Может, матушка вообще не про него пишет? Может, она опять заводит свою любимую пластинку про сестрицу?»       Взгляд упал на пыльную бутыль за спиной трактирщика. А что если письмо про сестру? Она ведь у нас романтичная натура, влюбилась так, что искры летят, и теперь требует, чтобы свадьба была — ну, разумеется! — «идеальной до последнего лепестка». Представляю, как бедный жених носится по всему городу, пытаясь достать шелк нужного оттенка «рассветного тумана» и уговорить мастеров делать всё втрое быстрее. Мама наверняка напишет: «Сестра твоя совсем потеряла покой, жених её бедный, как загнанная лошадь, носится между ювелирами и портными, лишь бы не разочаровать её. А ты, доченька, подумай — может, всё же вернешься на сезон? Поможешь с приготовлениями, посмотришь на мир без мечей и нотаций…»       — Эх, простая жизнь, — вздохнул трактирщик, не заметив моего отсутствия в реальности. — Вот был бы я заклинателем, для своей дочки в миг всё устроил. Это же так просто, когда у тебя такая мощь под кожей пульсирует, а? Неужели вы там, наверху, не чувствуете себя богами?       Я едва не поперхнулась водой. «Богами»? Если бы он знал, как сильно у меня сводит икры после первого же подъема, он бы не про богов, а про мазь от растяжений спрашивал.       — Дядя, — посмотрела на него, немного как на дурака. — Если бы я могла сворачивать горы, то сначала свернула лестницу, а потом легла бы спать на неделю, чем больше ты можешь, тем больше от тебя требуют. Мои предки ведь не просто так меня сюда отправили, а хотят, чтобы я была «достойной».       «И всё же, мама», — подумала, глядя в окно на серпантин, ведущий к пикам. «Если бы ты знала, как я хочу просто не работать…»       Трактирщик, казалось, удовлетворенный моим ответом, согласно кивнул, продолжая натирать стойку.       — Тяжело это, — философски заметил он. — Власть-то большая, а воли, как у муравья, ну, ничего, девочка, выпей ещё воды, путь предстоит неблизкий, а ноги у тебя должны быть крепкими, как у горного козла, чтобы донести всё это «святое» величие на вершину.       — Горного козла? — переспросила я, чувствуя, как дернулся глаз. — Дядя, вы когда-нибудь видели горных козлов? У них же характер скверный, они вечно бодаются и едят всё, что не приколочено, включая собственные копыта от скуки. Вы бы еще с горной крысой сравнили, честное слово, хотя бы по году рождения подошло бы. А то «козел»… звучит как оскорбление моих спортивных достижений.       Трактирщик только добродушно хмыкнул, не переставая полировать стойку, которая, казалось, скоро начнет светиться ярче, чем талисманы Шицзуня в полнолуние.       — Да ладно тебе, Вэйлань, не ворчи. Это я к тому, что выносливость у вас, заклинателей, такая, что позавидуешь, а козел — животное крепкое, так что это как комплимент сказал, — он снова смахнул невидимые крошки и добавил уже тише. — А про крысу, ты зря, с таким-то характером точно не пропадешь.       Я тяжело вздохнула, чувствуя, как остатки недовольства медленно растворяются в прохладной воде. Глупо злиться на человека, который кормит тебя булочками, когда ты едва жива от усталости, поэтому залпом допила кувшин.       — Спасибо за воду, дядя, — искренне улыбнулась, уже поднимаясь со скамьи. — Булочки, как всегда, божественные, удачи вам с торговлей, пусть остальные клиенты платят вам как можно больше денег.       И выйдя на улицу, направилась к почтовому отделению, которое находилось совсем рядом, в приземистом здании, которое вечно было завалено свитками. Служащий при виде меня привычно закатил глаза, но всё же вытащил из-под прилавка внушительную стопку писем, перетянутую бечевкой.       — Опять вы, госпожа Ли, — пробурчал он, взвешивая стопку на весах. — Как вы только это всё таскаете? Целый склад макулатуры.       — Это судьбы людские, уважаемый, — ответила, выкладывая на стол монеты, после чего осторожно сложила письма в кожаный мешочек с вышитым знаком расширения пространства, покуда после выудила письмо с гербом нашей семьи.       «Моя дорогая Вэйлань, мой маленький пушистый котеночек», — начала читать, и на душе сразу стало тепло. «Как ты там? Надеюсь, ты не забываешь расчесывать волосы и кутать горло в холодные вечера? Твоя сестра совершенно лишила нас покоя. Ты ведь знаешь, какой она была мечтательницей, но сейчас… о, боги, если бы видела, как она носится с этими списками тканей! Она хочет, чтобы всё было идеально до последнего лепестка лотоса в пруду. Жених её, бедный мальчик, кажется, совсем потерял голову, исполняет любой её каприз, даже самый нелепый, и, кажется, готов ради неё лишиться головы, лишь бы она не хмурилась. Глядя на это, часто думаю о тебе…»       От неожиданности, что стрелки резко после свадьбы переключили на меня, я споткнулась на ровном месте.       — Эй, не падай там, развалишь мне все свитки, сама разбирать их будешь, — крикнул мне старик.       — Не беспокойтесь, — глянула на него, отведя глаза от бумаги, на которую вдруг стало страшно смотреть. — Если буду виновата, то сама всё рассортирую, но не буду падать специально, всё же вы трудились.       «…скажи мне, мой котеночек, не появилось ли в твоей жизни кого-то, кто заставил бы твое сердце биться чаще? Не обязательно того, кого одобрил бы отец, просто есть ли рядом кто-то, кто дорог тебе? Кто помогает переносить тяготы этих бесконечных тренировок? Мы с отцом не требуем немедленной свадьбы, но мне было бы спокойнее знать, что ты не одинока в этом холодном горном ордене».       Вопрос ударил неожиданно, как холодная вода из ведра. Мама, которая всю жизнь учила меня правилам приличия и тому, что брак — это союз кланов, вдруг спрашивает о чувствах? Есть ли кто-то, кто мне дорог? Какую она там ядовитую гадость съела?       Я оглянулась на работников почты, которые уже начали переругиваться с очередным посетителем, и машинально помахала им рукой на прощание, хотя они даже не смотрели в мою сторону. В голове крутилось множество ответов, но ни один из них не подходил, после спрятала письмо обратно, решив, что отвечу позже.       «Надо будет послать матушке с этим письмом пучок сушеной мяты», — подумала, раздраженно поправляя лямку сумки, которая казалась тяжелее, чем обычно. «У нее там, видимо, в предсвадебной суете совсем нервы сдали, раз она такие странные вопросы задает. Неужели она всерьез думает, что я среди бесконечных отчетов, буду заниматься чем-то, кроме попытки выжить? Пусть лучше заварит себе чай покрепче и перестанет искать признаки романтической лихорадки, пока я ей не заразилась, а то еще решит лично приехать «спасать» меня от одиночества, и тогда точно придется делать вид, что кого-то нашла. Мне как с кругами под глазами парней приманивать? Словами, что в этих мешках можно золото прятать?»       После чего развернулась и посмотрела вверх. Путь до пика, который раньше казался просто утомительным, теперь, с этой новой порцией раздумий, выглядел как самая настоящая пытка.       «Ну вот серьезно», — пробормотала, мысленно проклиная того гения инженерной мысли, что когда-то решил строить школу на самой вершине, положив эту традицию. «Чтобы тебе икалось в загробной жизни, строитель недоделанный! Неужели нельзя было хотя бы сделать лестницу более пологой? Теперь ковылять три шичэня вверх…»       Закатав глаза так сильно, что на секунду перед взором поплыли темные пятна, сделала шаг на первую ступеньку, понимая, что сегодняшнее возвращение будет опять полным нецензурных мыслей в адрес всех архитекторов мира.