Змеиное логово

Утро следующего дня встретило Нагайну серым, выцветшим светом, который пробивался сквозь плотные шторы её спальни, окрашивая комнату в призрачные, полупрозрачные тона. В аккомпанемент ее настроению. Она почти не спала ночью — ворочалась, сбрасывала одеяло, снова натягивала его до подбородка, прокручивала в голове сценарий разговора с Грегом, который должен был состояться через несколько часов. Каждая деталь была продумана до мелочей, каждое слово выверено, каждая эмоция отрепетирована перед зеркалом — она смотрела на своё отражение и видела актрису, которая готовится к самой сложной роли в своей жизни. Возможно, так и было. Она ненавидела себя за это. Ненавидела необходимость лгать человеку, который был её другом, который желал ей добра, который смотрел на неё с такой наивной верой, что у неё разрывалось сердце. Но другого выхода не было. Она была в ловушке, которую сама выбрала, и теперь должна была нести этот крест до конца. Нагайна встала, подошла к окну и отодвинула штору. Лондон лежал перед ней серый, холодный, неуютный — город-призрак, застывший в ожидании чего-то, что никогда не наступит. Снег, который шёл всю ночь, всё ещё падал крупными хлопьями, укрывая город белым саваном, стирая границы между домами, между улицами, между прошлым и будущим. Она смотрела на эту картину и чувствовала, как внутри неё что-то сжимается. Сегодня она должна была сделать выбор. И этот выбор был ложью. Она оделась тщательно, с особым вниманием — так, чтобы выглядеть уверенной, но уставшей. Словно она действительно пережила тяжёлое решение и теперь пытается жить дальше. Словно она действительно разорвала связь с Томом. Словно она выбрала Грега. Она надела простую тёмную мантию, заколола волосы в небрежный пучок, оставив несколько прядей обрамлять лицо — так, чтобы выглядеть уязвимой, но не сломленной. Она должна была выглядеть убедительно. Она должна была выглядеть так, будто вернулась к жизни, которую выбрала сама. Грег ждал её в кафе, где они часто обедали — маленьком, уютном местечке на углу улицы, где пахло свежим хлебом и кофе, где стены были увешаны старыми колдографиями и где никто не задавал лишних вопросов. Он сидел за столиком у окна, нервно крутил чашку с остывшим кофе, и его взгляд метался по залу в поисках её фигуры. Когда он увидел её, его лицо осветилось надеждой — такой искренней, такой открытой, такой наивной, что Нагайна почувствовала, как внутри неё всё переворачивается. — Нагайна, — выдохнул он, вскакивая с места и подходя к ней. Его руки дрожали, он едва сдерживал себя, чтобы не броситься к ней, не обнять её, не вдохнуть её запах. — Я так рад тебя видеть. Ты... ты выглядишь уставшей. Не зря выходной взяла, правильно. Всё в порядке? Ты спала? Ты ела? Она позволила ему взять её за руку, почувствовала, как его пальцы сжимают её ладонь, и внутренне содрогнулась. Его прикосновения были тёплыми, заботливыми — такими, какими должны быть прикосновения друга, человека, который любит тебя и желает тебе добра. Но они были чужими. Не теми. Они были неправильными. Она хотела убрать руку, но заставила себя улыбнуться — той улыбкой, которую он хотел видеть, той улыбкой, которая говорила: «Всё хорошо. Я здесь». — Я хочу поговорить с тобой, Грег, — сказала она, и её голос звучал ровно, почти спокойно — голос женщины, которая приняла решение и готова идти дальше. — Давай сядем. Они сели за столик, и Нагайна сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями. Грег смотрел на неё с нетерпением, его глаза блестели от волнения, и она видела в них ту же надежду, которую видела последние дни — надежду на то, что она вернулась, что она одумалась, что она выбрала правильную сторону. Она знала, что должна сказать ему то, что он хочет услышать. И она скажет это. Даже если это разорвёт её на части. — Ты был прав, — начала она, и её голос дрогнул. Она позволила себе эту слабость — она должна была выглядеть искренней. Она должна была выглядеть так, будто её слова даются ей с трудом, будто она сражается с собой, но побеждает. — Всё, что ты говорил... ты был прав. Это было безумие. Я не знаю, что на меня нашло. Я была... я была потеряна. Я не видела, что делаю. Я не видела, кем он был на самом деле. Грег подался вперёд, его рука снова накрыла её ладонь, сжимая её с такой нежностью, с такой заботой, что Нагайна почувствовала укол совести. Он был хорошим человеком, и она использовала его слепую веру против него. Она врала ему, глядя в глаза, и он верил ей, потому что хотел верить. Потому что правда была слишком страшной, чтобы принять её. — Ты не должна винить себя, — сказал он, и его голос был мягким, успокаивающим — голосом человека, который хочет защитить, спасти, вытащить из тьмы. Тем, кто верит в отсутствие её вины. — Он манипулировал тобой. Он — Тёмный Лорд, он умеет влиять на людей. Он — мастер лжи, Нагайна. Он использует слабости, он давит на больные места, он заставляет тебя чувствовать, что ты нужна ему, что только ты можешь его спасти. Но это ложь. Ты просто попала в его сети, но ты смогла выбраться. Это главное. Ты сильная. Ты всегда была сильной. Она кивнула, чувствуя, как внутри неё всё сжимается. Он был таким наивным. Таким уверенным в своей правоте. Он не понимал, что она не выбралась из сетей — она вошла в них добровольно. Она осталась в них, даже если должна была притворяться, что ушла. Она сделала это не потому, что Том манипулировал ею, даже если это и было так, а потому что она хотела быть там. Потому что она любила его. Потому что она не могла без него. — Я прекратила это, — сказала она, и её голос был тихим, почти беззвучным — голосом человека, который пытается убедить себя в том, во что не верит. — Я сказала ему, что всё кончено. Я сказала ему, что не хочу его видеть. Он... он был в ярости. Он угрожал мне. Мне было так страшно. Но я ушла. И я не вернусь. Я не могу вернуться. Я не должна. Грег сжал её руку сильнее, и его глаза засияли счастьем — таким ярким, таким искренним, что Нагайна почувствовала, как внутри неё всё переворачивается. Он выглядел так, будто с его плеч свалилась огромная тяжесть, будто он снова мог дышать, будто мир снова обрёл краски. Он смотрел на неё с благоговением, с любовью, с надеждой, и она чувствовала себя как предательница. За то, что даёт ему поверить в некий шанс, хлопая ресницами и давая ему побыть в роли спасителя. — Ты не представляешь, как я рад, — сказал он, и его голос дрожал от волнения — от той радости, которую он не мог сдержать. — Я так боялся, что ты не сможешь. Я боялся, что он слишком сильно тебя затянул, что ты не найдёшь в себе сил уйти. Это так смело. Она смотрела, как его лицо озаряется улыбкой, как его глаза светятся счастьем, и чувствовала, как внутри неё что-то умирает. Он был так счастлив, что она «ушла от Тёмного Лорда». Он был так уверен, что спас её, что вытащил из тьмы, что вернул к свету. И она позволяла ему верить в эту ложь. Она позволяла ему думать, что он герой, что он спас её, что он — её будущее. И это было хуже любой пытки. Грег не отпускал её руку. Он сжимал её так, будто боялся, что она исчезнет, будто она была его сокровищем, которое он только что вернул после долгой разлуки. Его пальцы переплелись с её пальцами, и она чувствовала тепло его кожи, но это тепло было чужим. Оно не согревало её. Оно не давало ей сил. Оно только напоминало ей о том, чего она хотела на самом деле. — Я так долго ждал этого момента, — сказал он, и его голос стал тише, интимнее — голосом человека, который признаётся в любви, который боится услышать отказ. Но "нет" уже срывалась с её уст, просто он не принял. — Я так боялся, что потеряю тебя. Я так боялся, что ты выберешь его, что ты уйдёшь в его тьму, и я никогда не смогу тебя вернуть. Но ты здесь. Ты вернулась. Ты сделала правильный выбор. Ты выбрала свет. Ты выбрала меня. Он поднёс её руку к своим губам и поцеловал — медленно, благоговейно, как целуют святыню. Нагайна почувствовала, как внутри неё всё сжимается. Его прикосновения были такими тёплыми, такими заботливыми. Но они были чужими. Они были неправильными. Она не хотела их. Она хотела, чтобы это были руки Тома. Она хотела, чтобы это были его пальцы, сжимающие её ладонь. Она хотела, чтобы это были его глаза, смотрящие на неё с такой же надеждой. Она хотела, чтобы это были его губы, целующие её пальцы. Она хотела его. Только его. Она забрала руку несколько резко, почти как ошпаренная. Спрятала руку под стол, обтерла о штаны. — Прости, но мне нужно отойти немного, прежде чем думать о ком-то ещё, — поспешно объяснилась она. — Не хочу из тебя делать “таблетку”. — О, я понимаю. Ты правильно сделала, — повторил Грег, и его голос звучал так уверенно, так спокойно — голосом человека, который знает, что он прав, который не сомневается в своём выборе. — Теперь всё будет хорошо. Ты увидишь. Ты сможешь жить нормальной жизнью. Без него. Без всей этой тьмы. Без всей этой боли. Мы будем работать вместе. Мы будем жить. Мы будем счастливы. Я обещаю тебе. Она кивнула, соглашаясь с ним, даже когда внутри неё всё кричало о том, что он ошибается. Что «нормальная жизнь» без Тома не была жизнью. Что она не хотела «нормальной жизни». Она хотела его. Она хотела его голос, его глаза, его руки. Она хотела его запах, его прикосновения, его поцелуи. Она хотела быть с ним. И она не могла этого сказать. Грег не замечал её внутренней борьбы. Он был слишком счастлив, слишком полон надежды, чтобы видеть, что она притворяется. Он продолжал говорить о том, как всё будет хорошо, как они смогут работать вместе, как она сможет забыть всё это, как она сможет начать новую жизнь. Он был таким слепым. И она позволяла ему верить в эту ложь. А Нагайна сидела и улыбалась. И в её мыслях было только одно имя — Том. Только его образ, его голос, его прикосновения. Она видела его лицо перед собой, слышала его шёпот, чувствовала его запах. Она была с ним, даже когда была с Грегом. Она была с ним, даже когда врала ему. Она была с ним. Всегда. И это было единственное, что имело значение.

***

Прошло несколько дней. Дней, которые тянулись бесконечно долго, наполненные ложью, притворством и тоской. Дней, которые казались вечностью. Нагайна видела Тома в коридорах Министерства — мельком, издалека, под чужим обличием, но она знала, что это он. Она чувствовала его взгляд на своей спине, но не могла обернуться. Она чувствовала его присутствие, его энергию, его тьму, которая манила её, которая звала её, которая была её домом. Но она не могла ответить. Она не могла подойти. Она не могла коснуться его. Она должна была притворяться. Она должна была делать вид, что его не существует. И это убивало её. Она слышала его голос в тишине своей квартиры — шёпот, который звал её, который умолял её, который обещал ей вечность. Она просыпалась ночью, думая, что он рядом, что его рука лежит на её плече, что его дыхание касается её щеки. Но она просыпалась одна. В пустой квартире, где пахло только её одиночеством, её болью, её тоской. Она жила в аду, который сама себе создала, и не было выхода из этого ада. Грег был везде. Он приносил ей кофе каждое утро, ждал её после работы каждый вечер, провожал до дома каждую ночь, говорил о том, как всё изменится теперь, когда она «освободилась». Его назойливость была невыносимой. Его прикосновения были слишком частыми, его внимание — слишком навязчивым. Он хватал её за руки, обнимал, когда она этого не хотела, смотрел на неё с той же смесью надежды и боли, и она чувствовала, как внутри неё всё сжимается от отвращения. Он был хорошим человеком. Он заслуживал счастья. Но она не могла дать ему этого счастья. Она не могла быть с ним. Она не хотела быть с ним. Она хотела быть с Томом. Только с Томом. — Ты выглядишь уставшей, — сказал он однажды, когда они сидели в кафе. Его голос был мягким, почти нежным — голосом человека, который заботится о тебе, который хочет защитить тебя от всего мира. — Тебе нужно больше отдыхать. Ты слишком много работаешь. Может, возьмёшь выходной? Мы могли бы съездить куда-нибудь. За город. Подышать свежим воздухом. Отвлечься от всего. — Я в порядке, — ответила она, стараясь улыбнуться той улыбкой, которую он хотел видеть. — Просто много дел. Я не могу позволить себе отдыхать сейчас. Слишком много работы. — Ты всегда говоришь, что ты в порядке, — сказал он, и его голос стал тише, почти шёпотом — голосом человека, который боится услышать правду. — Но я знаю, что это не так. Ты пережила многое. Ты имеешь право быть уставшей. Ты имеешь право быть слабой. Ты не должна быть сильной всё время. Я здесь. Я рядом. Я могу помочь тебе. Он протянул руку и коснулся её щеки. Она вздрогнула, и он заметил это, но не убрал руку. Он просто смотрел на неё с той же смесью надежды и боли, с той же любовью, которая была такой слепой, такой наивной, такой неправильной. И она чувствовала, как внутри неё всё сжимается. Она хотела оттолкнуть его. Она хотела сказать ему, чтобы он убрал руки. Но она не могла. Она должна была притворяться. — Я хочу, чтобы ты знала, — сказал он, и его голос стал тише, будто бы он делился деталями заговора, важного плана. — Я всегда буду рядом. Что бы ни случилось. Ты можешь рассчитывать на меня. Я не оставлю тебя. Я никогда не оставлю тебя. Ты — удивительная женщина и самый лучший пример, что есть в моей жизни. Я люблю тебя, Нагайна. Я люблю тебя. Нагайна кивнула, чувствуя, как внутри неё всё переворачивается. Она хотела сказать ему, что он не должен ждать. Что она не сможет ответить ему взаимностью. Что её сердце уже принадлежит другому. Но она не могла. Она была в шоке. Она улыбнулась ему, и её улыбка была такой же фальшивой, как и вся её жизнь сейчас. Она знала, что не может так продолжаться. Но она не знала, как остановить это. Она знала, что должна выбрать — его или Тома. Но выбор уже был сделан. Она выбрала Тома. Она всегда выбирала Тома. И каждый день, каждый разговор, каждое прикосновение Грега укрепляли её в этом выборе. Она не хотела быть с ним. Она хотела быть с Томом. Только с Томом. И это убивало её.

***

Тем временем в другом конце Лондона, в старом особняке, о котором никто не знал, Том сидел в своём кабинете и смотрел на огонь в камине. Он был зол. Нет, он был в ярости. Он был в ярости от того, что не мог быть с ней. От того, что должен был ждать. От того, что должен был притворяться, что её нет. От того, что должен был позволять Грегу касаться её, смотреть на неё, дышать с ней одним воздухом. Он был в ярости от того, что не мог уничтожить его, не мог стереть его с лица земли, не мог сделать так, чтобы он исчез из её жизни навсегда. Его план сработал — Нагайна пришла к нему, она рассказала ему о Греге, она согласилась притворяться. Доверилась. Она была на его стороне. Она была его. Но цена этого была слишком высока. Он не мог видеть её. Он не мог касаться её. Он не мог слышать её голос. Он не мог смотреть в её глаза, не мог чувствовать её дыхание, не мог слышать, как она произносит его имя. И это сводило его с ума. Он знал, что это временно. Он знал, что скоро они будут вместе, что он сможет обнять её, поцеловать её, прижать к себе и никогда не отпускать. Но временное ожидание было хуже вечной разлуки. Каждая минута, каждый час, каждый день без неё были пыткой. Он не мог выносить мысли о том, что она сейчас сидит с Грегом, улыбается ему, позволяет ему касаться её, позволяет ему думать, что у него есть шанс. Он представил, как Грег берёт её за руку — так, как он сам хотел. Как Грег смотрит на неё с надеждой — так, как он сам хотел. Как Грег позволяет себе быть рядом с ней — так, как он сам хотел, но не мог. Как Грег целует её пальцы — так, как он сам хотел. Как Грег смотрит на неё с любовью — так, как он сам хотел. И эта мысль была невыносимой. Он представил её глаза — те самые, в которые он влюбился, которые видели его настоящего, которые не боялись его тьмы. Он представил её улыбку — ту, которая согревала его, которая давала ему надежду, которая была его светом. Он представил её голос — тот, который он так хотел услышать, который звал его, который был его музыкой. И он не мог вынести мысли о том, что она улыбается кому-то другому. Что она говорит с кем-то другим. Что она позволяет кому-то другому касаться её. — К чёрту, — прошептал он, и его голос был низким, хриплым от ярости. Он был низким, хриплым от той боли, которую он носил в себе, от той ярости, которую он сдерживал так долго. Он резко встал и смахнул стопку бумаг со стола. Пергаменты разлетелись по комнате, закружились в воздухе, как снежинки, как белые птицы, которые искали выход из клетки. Он смотрел на этот хаос и чувствовал, как внутри него всё бурлит — гнев, боль, отчаяние, тоска. Всё, что он сдерживал годами, прорвалось наружу, и он не мог контролировать это. Он не хотел контролировать это. И, будь она с ним, этого не было бы. — Я ненавижу это, — сказал он, и его голос звучал почти дико, почти безумно. Ненавидел даже то, что завязал сам. — Я ненавижу всё это! Я ненавижу его! Я ненавижу эту войну! Я ненавижу эту ложь! Я ненавижу то, что я не могу быть с ней! Он схватил подсвечник и швырнул его в стену. Тот ударился о каменную кладку и упал на пол, оставляя чёрную отметину на обоях — такую же тёмную, как его душа, такую же пустую, как его сердце. Он стоял посреди комнаты, тяжело дыша, чувствуя, как его сердце бьётся в бешеном ритме, как кровь пульсирует в висках, как его тело дрожит от ярости. Он не мог успокоиться. Он не мог просто сидеть и ждать. Он не мог просто позволить этому продолжаться. Домовик, маленький скрюченный эльф с большими глазами, которые смотрели с ужасом и покорностью, появился в углу, дрожа от страха. Никогда этот малыш ещё не видел таких вспышек. Он смотрел на Тома, и в его глазах была смесь ужаса и преданности — той слепой преданности, которую Том требовал от всех, кто был рядом. — Хозяин? — прошептал эльф, и его голос дрожал, как лист на ветру. — Хозяин злится? Чем эльф может помочь хозяину? Что хозяин хочет? Что хозяин прикажет? Том повернулся к нему, и его взгляд был ледяным — ледяным от той ярости, которую он не мог скрыть, от той боли, которую он не мог вынести. Он смотрел на эльфа, и в его глазах было столько холода, что эльф сжался, готовясь к удару. — Убери это, — сказал он, указывая на разбросанные бумаги. Его голос был резким, как удар хлыста. — Убери всё. И не смей появляться, пока я не позову. Я хочу быть один. Я хочу тишины. — Слушаюсь, хозяин, — сказал эльф и принялся собирать бумаги, двигаясь с такой скоростью, что его почти не было видно — тень, которая металась по комнате, подбирая осколки гнева своего хозяина. Том смотрел на это бессмысленное мельтешение и чувствовал, как его гнев постепенно уходит, оставляя после себя только пустоту. Только тишину. Только боль. Он знал, что Нагайна сделает всё правильно. Он знал, что она не предаст его. Не станет больше помехой на его пути. Но это ожидание было хуже любой пытки. Это ожидание было адом, который он создал для себя сам. Он подошёл к окну и посмотрел на заснеженный Лондон — белый, холодный, далёкий, как и она. Где-то там была она. Где-то там она улыбалась Грегу, притворялась, что всё хорошо, что она счастлива, что она забыла его. И он не мог быть рядом. Не мог сказать ей, что всё будет в порядке. Не мог обнять её, почувствовать её тепло, вдохнуть её запах. Не мог сказать ей, что она нужна ему. Что она — его воздух. Что она — его жизнь. — Я не позволю тебе уйти, — сказал он в темноту, и его голос был тихим, но твёрдым — как приговор, как клятва, как обещание. — Ты — моя. Ты всегда была моей. И я сделаю всё, чтобы ты была рядом. Даже если это займёт вечность. Даже если я должен буду разрушить весь мир, чтобы быть с тобой. Он стоял у окна и смотрел в ночь, думая о ней. О её глазах, о её улыбке, о её голосе, который он так хотел услышать. О её руках, которые он так хотел сжать. О её губах, которые он так хотел поцеловать. Он знал, что скоро они будут вместе. Он знал, что это ожидание закончится. Но это скоро казалось ему вечностью. Бесконечной, безжалостной, пустой вечностью. Он закрыл глаза и позволил себе представить её. Её образ был таким ярким, таким реальным, что он почти чувствовал её присутствие. Он почти слышал её голос. Он почти чувствовал её тепло. Он почти был с ней. И это было единственное, что держало его на плаву. Единственное, что давало ему силы ждать. Единственное, что имело значение. — Я люблю тебя, Нагайна, — прошептал он в темноту, и его голос был тихим, почти беззвучным — голосом человека, который признаётся в любви, который боится, что его не услышат. — И ты любишь меня. И будешь любить и идти со мной рука об руку. Вопреки всему. Слова повисли в воздухе. К счастью для эльфа, который уже успел ретироваться, ему не довелось слышать этого, иначе он мог бы стать козлом отпущения. Том потёр руки, полагаясь на то, что осознание возвратит ему реальность. Так и было — пришли иные мысли. Например, о министре магии, его человеке. Совсем скоро он будет рулить самым важным кораблём в этом море, министерством магии. Пусть и не лично, как и многие его деяния, но это уже большой шаг. К тому же, как бы он не хотел перестать об этом думать, так он ещё и обеспечит себе более лёгкий доступ к Нагайне, когда она будет подчиняться его человеку. — Нужно собраться и готовиться, — произнёс он, обращаясь к себе же. Торжество, почти близкое к тому, что было в поцелуе, хватило его, накрыло волной. — И этот мальчишка поймёт, что зря на свет появился, когда придётся следовать моим приказам. А это, возможно, могло быть для Грега хуже, чем потенциальная смерть.