Великолепный ГОСТ

Удобный случай представился сам собой. После триумфа Солянки, Сулейман и Ибрагим отправились в баню, и никто не смел входить в покои повелителя без его разрешения. Ночной набег на султанские покои увенчался успехом. Хюррем, словно хитрая рыжая лисица, с грозным видом заявила первому кольцу стражи, что их срочно требует к себе Хаттидже-султан. Пока стражники бежали, лишь на полпути сообразив, что госпожа вообще больше не живёт во дворце, Хюррем благополучно миновала коридор. А пока Сюмбюль-ага и Гюль-ага катались по полу перед вторым отрядом стражи, симулируя внезапный приступ глухоты, одержимости и несварения одновременно, хасеки проникла к столу Повелителя. Под бархатным покрывалом она нашла ту самую книгу, обернутую в обложку из шикарного пурпурного шелка с нелепыми золотыми узорами. Она листала быстро, пропуская схемы разделки туш и главы о пользе рыбьего жира. Она листала до тех пор, пока её взгляд зацепился за главу: «БЛЮДА ИЗ ДОМАШНЕЙ ПТИЦЫ». А именно — за картинку со странной золотистой, продолговатой котлетой где мяса вообще не было видно, из которой при надрезе аппетитно вытекало растопленное масло. — Котлета по-киевски, — вожделенно прошептала Хюррем, и её сердце пропустило удар, только для того чтобы отпрыгнуть от ее позвоночника назад дважды и чуть не сломать ей ребра. — Конечно! Сулейман сам говорил о «борще украинском», значит, он жаждет вкусов моих краёв. Киев! Родные, бескрайние славянские земли. Воспоминания о детстве в Рогатине хлынули теплой волной. Неужели этот мудрец Микоян знал о её краях? Неужели он запечатлел кулинарную душу ее родины в этом фолианте? Но время уплывало быстрее чем ей необходимо было для ностальгии. Хотя, после такой котлеты, возможно, Повелитель отправит отряд из янычар. В конце-концов, если хасеки не возвращается домой, то ее родные края присоединяются к империи! — Я докажу ему, — прошептала она, переписывая рецепт на клочок бумаги. Процесс требовал спешки, её подбородок инстинктивно тянулся к плечу: нужно было постоянно оглядываться, проверяя, чист ли коридор для побега. В конце концов, это вам не покои Валиде-султан, куда мог зайти кто угодно и выйти через противоположные двери. — Я покажу ему, что такое настоящая еда! И даже Микоян рыдал бы от моего таланта! Если повелителя моё мясо так на слезу и думу пробило, то по ГОСТу… О, мои сыновья будут править миром. А Сулейман будет на коленях извиняться за своих польских дворянок и дни затишья! Чтобы усилить эффект, Хюррем решила добавить перчинку экзотики. Роскошь, шелка, венецианские кафтаны, платья, парфюмы наложницы — все это, безусловно, приелось Падишаху Мира. В мудрости своей, Хюррем решила предстать в образе истинной девы с берегов Днепра, которая и борщиком накормит, и ковшиком бусурман прогонит. Она тайно (просто сказала чтобы Гюльнихаль не представлялась) приказала дворцовым швеям изготовить для нее вышиванку из тончайшего льна и украсить её традиционной красно-черными узорами. Так же Сюмбюль-ага был спешно отправлен в темницу, дабы справиться у пленников о наличии шароваров и козацких сапог. Но у стен гарема были уши. Верная служанка Махидевран Султан, Гюльшах, подслушала высокомерный приказ Хюррем и тут же побежала к своей госпоже. Махидевран, ещё более прекрасная в своей ревности, затворничестве и самовнушенной заброшенности — злорадно улыбнулась: — Ишь чего удумала, рыжая ведьма! Решила нарядиться в свои крестьянские лохмотья, чтобы впечатлить Повелителя? Да чтоб чайки обглодали её кости! У Сулеймана живот скрутит от её безвкусицы! А если нет, — она загадочно улыбнулась. — Гюльшах, принеси со двора ту самую дикую крапиву, которую садовники вырвали у фонтана. Соловьи напели мне, что славянские девки любят танцевать как бесстыдные блудницы… На следующий день на кухне Топкапы снова стоял грохот и подавленная атмосфера ужаса. На этот раз там снова командовала сама Хюррем, воспринимая каждое слово Микояна, не как непререкаемый авторитет, а лишь как дружеский совет. — Курица с маслом внутри? — пробормотала Хюррем. — Это странно. Почему масло не снаружи, а внутри? И что такое фритюр? Наверное, просто кипящее масло в казане. Хорошо. Я сделаю это сама. И, чтобы скрыть легкую неуверенность, она прошлась по кухне, раздавая подзатыльники и указы. — Бей сильнее! — подгоняла она служанок и поварят, которые деревянными молотками отбивали куриное филе. — Оно должно средней толщины, а не как одуванчик, унесенный ветром! Шекер глянул в рецепт по ГОСТу и нахмурился. — Есть что возразить, Шекер? — Хюррем оттолкнула девку и начала самолично рукояткой ножа долбить мясо. — Я безмолвно ропщу и восхищаюсь, госпожа! — пролепетал Шекер, сложив две дрожащие руки перед ртом в молитвенный лотос. — Работать надо, а не восхищаться, — она ответила, одновременно сдувая локон с носа. Но большей проблемой чем её взгляд на рецепт, оказалось сливочное масло. По рецепту его нужно было завернуть внутрь филе холодным, сформировав эту странную но аккуратную еловую шишку. Но в душной кухне масло мгновенно таяло. Шекер-ага, не способный больше сдерживать профессиональную боль, покачал головой: — Госпожа, масло вытечет при жарке! Это же чистый перевод продуктов! — Молчи, Шекер! Поэтому я и сделала котлету толще, — отрезала Хюррем, утирая пот со лба. — Неси лед из ледника! Мы обложим масло холодом! Кое-как слепив исполинские золотистые котлеты, обваляв их во взбитых яйцах и сухарях из свежеиспеченного белого и ржаного хлеба, Хюррем отправила их в кипящее масло. Котлеты зашипели, приобретая аппетитный янтарный цвет. Один из поварят тихонько попятился к Хаджи Мустафе, осознавая, кто останется без головы в случае провала, а кто будет сиять в отражении бриллиантов и почивать на лаврах и ложе султана в случае триумфа. Вечером Сулейман сидел в своих покоях в прекрасном расположении духа. Он скрупулезно орудовал вилкой в целом котле солянки, вылавливая исключительно ромбики Докторской Колбасы, которая окончательно наладила его пищеварение. Вкушая сие яство, Сулейман предвкушал, чем еще удивит его кулинарная магия. Его идиллию прервал скрип распахнувшихся дверей. Вилка султана замерла у его рта в изумлении. В покои вошла Хюррем. На ней была вышиванка, подчеркивающая её фигуру, с яркими узорами. На голове красовался венок из живых полевых цветов. Красные, спешно ушитые шаровары на вырост были заправлены в такие же красные, стертые сапоги. Но даже эта краснота блекла на фоне румянца на ее щеках и лучезарной улыбки. — О, звезда, озаряющая мой путь! — Султан направился к ней, распластав руки для объятий. — Повелитель! — С крестьянской напористостью, Хюррем обвила его шею и заколотила по его спине. Султан засмеялся, приятно удивленный переменой. В конце концов, Тень Аллаха на земле была прочной и неделимой. Алмаз, а не хрусталь — похлопывания выдержит. Когда он отпрянул, вдохнув цветочный запах её волос, она отпрянула тоже. Её улыбка превратилась в вымученную гримасу. Её левое плечо периодически вздрагивало, а шея совершала странные круговые движения. — Моя Хюррем… — Сулейман положил руки на её плечи, вглядываясь в её глаза. — Ты прекрасна, как крошечный плод медового цветка на расцветающем лугу в глазах восхищенной пчелы и притаившегося богомола. Но что с твоей улыбкой? Ты… танцуешь? — О, Сулейман… мой Падишах… — Хюррем попыталась улыбнуться ещё шире, но её щеку свело судорогой, так же как её пальцы впившиеся в бедро. Крапивный сок в швах рубахи от тепла её тела начал действовать с утроенной силой. Шею нещадно жгло, подмышки чесались так, что хотелось выть. — Да… это древний танец моей родины. Танец… лесной нимфы! Мне просто жарко в присутствии твоего великолепия! Она совершила изящное па, одновременно незаметно потеревшись спиной о дверной косяк, чтобы унять дикий зуд между лопаток. Султан озадаченно моргнул. Затем, она подняла руки и попыталась выгнуться мостиком, но в итоге рухнула на ковер и начала ерзать по нему спиной. — Моя любовь… тебе плохо? — Нет, мой Падишах. — Она шмыгнула носом, слёзы текли по её щекам. — Просто этот персидский ковёр такой мягкий… Он напоминает мне о детстве, о мягкости травы и корове, которая слизывала мух с моего лба! А знаешь, что ещё напоминает мне о детстве! Вдавив локти в бока, она поднялась и хлопнула в ладоши. Служанки внесли блюдо. На золотой тарелке лежали две идеальные, дышащие жаром котлеты по-киевски, украшенные веточками укропа. — Повелитель, — Хюррем превозмогла очередную судорогу в области поясницы и царственным жестом указала на тарелку. — Это Котлета по-киевски. Я тайно разузнала её рецепт по ГОСТу и приготовила её сама, помня о земле, где я родилась. Вкусите же! Султан нахмурился. Улыбка сошла с его лица, губы сжались в тонкую линию. — Как ты узнала рецепт? — строго спросил он, но тут же осекся, и его лицо просветлело. — А, прости меня, Хюррем. Видимо, ГОСТ открывается всем кто чист сердцем и намерениями. Сулейман, заинтригованный видом блюда, сел за стол. Хюррем встала рядом. Её лицо выражало смесь неземной любви и глубокого страдания. Она то и дело изящно поправляла воротник рубахи, на самом деле пытаясь отодрать жгучую ткань от кожи. Волдыри на её теле были напряжены сильнее, чем хрустящая корочка котлеты, выступающая дамбой, сдерживающей реки кипящего масла. Султан взял нож и вилку. Он помнил из фолианта, что внутри должно быть жидкое масло. Он примерился и с силой вонзил нож в самую середину горячей котлеты. Но поскольку Хюррем не следовала ГОСТу строго и считала себя выше декомпрессионных надрезов и добавила масла от всей своей широкой, славянской души, внутри скопилось колоссальное давление. А величие султана, как известно, притягивало всё: победы, золото, расплавленное масло и неприятности. ПШШШШИК!!! — раздался громкий свист. Струя сливочного масла с укропом, вырвавшись на свободу, точным зарядом выстрелила прямо в воздух. — О Аллах! — вскричал Сулейман, едва успев отпрянуть. Порция ароматного жира оросила его холеную султанскую бороду и оставила жирные зеленые пятна на шелковом кафтане. — Сулейман! — в ужасе закричала Хюррем. Забыв про этикет, она бросилась к нему со своей шелковой салфеткой. — Прости меня! О Господи, прости! Она принялась тереть его бороду. При этом сама Хюррем продолжала дергаться от чесотки. Она оттирала султана, одновременно извиваясь всем телом и пытаясь почесать своей локоть о его могучее плечо. Треск рвущейся льняной ткани становился всё громче с её каждым движением. — Хюррем! Прекрати! — Сулейман пытался перехватить её руки, пахнущие укропом и жареной курицей. — Дай поесть сначала! Луне не обязательно тереться о землю, чтобы заставить волков выть, а цикад — трещать. Затем философ внутри владыки взял вверх, и он отложил нож. Его взгляд пылал. — Я всё понял, Хюррем. Эта птица… — он указал на истекающую маслом котлету. — Она — это ты. Снаружи — крепкая, непокорная броня. Но стоит лишь коснуться, стоит лишь разорвать покровы… — он ласково провел пальцем по порванному краю ее вышиванки, от чего Хюррем вздрогнула, — и наружу вырывается горячий, безудержный поток страсти. Твой наряд… ты разорвала его сама, чтобы показать мне суть этого блюда! Какие рубаи Омара Хайяма! Какое представление! А твои огромные штаны, это грозный бык, под которым скрывается добрый телёнок, который даже травинки не съест пока всех жучков не сдует! — Я сделала это из за яда! — не выдержала Хюррем, со слезами на глазах сдирая с себя венок. — Махидевран… эта змея из помойного колодца… она отравила мою рубаху! Сулейман, я горю! Всё чешется! Султан вскочил, его вилка жалобно согнулась под натиском его бледнеющих на глазах пальцев. Удивление от струи масла мгновенно сменилось гневом. — Лекаря! Быстро! — взревел Сулейман так, что во всем гареме задрожали стекла. Через десять минут в покоях творился хаос. Лекарь смазывал спину рыдающей Хюррем охлаждающей мазью из алоэ. Сюмбюль-ага бегал кругами, хватаясь за голову. Сулейман скалой, предвещающей лавину, возвышался посреди комнаты, сжимая в кулаке разорванную вышиванку. Лекарь, понюхав ткань, осторожно произнес: — Повелитель… это не яд. Это… крапива. Сильный зуд, но не смертельно. Чья-то злая шутка. Сулейман потемнел лицом. Он понял всё. Женские интриги гарема испортили великий кулинарный момент! Они осквернили Котлету по-киевски! Но затем его очи упали на красные пятна на шее Хюррем, затем на жирную котлету. Ситуация была настолько нелепой и по-домашнему теплой, что сын грозного султана… не выдержал. Он тихо фыркнул. Сначала сдержанно, а затем рассмеялся во весь голос, запрокинув голову назад. — О, Хюррем… нимфа моя чесоточная… — сквозь слезы смеялся Повелитель мира. — Иди сюда. Он притянул её к себе, несмотря на жир и крапиву. Хюррем прижалась к его груди, облегченно всхлипывая и продолжая тихонько тереться подбородком о его плечо. — Готовься к ночи, вышиванка тебе сегодня уже не понадобится, — дерзко подмигнул он. — А Махидевран… завтра же отправится собирать крапиву по всему дворцовому саду собственными руками. А ты уверена, что это она? —Ну а кто ещё, Повелитель? — Да, Хюррем, ты права. С этим сложно спорить. Он посмотрел на тарелку, где лежала вторая, уцелевшая котлета. Султан аккуратно, уже с безопасного фланга, отрезал кусочек, обмакнул в вытекшее масло и съел. — Хм… — Сулейман зажмурился от удовольствия. Хрустящая корочка, нежное куриное мясо и ароматный укроп слились в идеальный союз. — А ведь котлета… просто превосходна. Даже после солянки, ГОСТ не перестаёт удивлять. Хюррем, несмотря на зуд, победно улыбнулась. Она снова выиграла эту битву. И, как она надеялась, её триумф вернет этот зуд увядшей розе стократно. — Солянка дает холодную ярость в бою, — жарко зашептал султан ей на ухо, — но Котлета по-киевски… она дает силу для других подвигов. И эту ночь, моя златовласая ведьма, мы проведем строго по ГОСТу! Где-то на кухне Шекер-ага мирно спал, обнимая ступку, не подозревая, что сегодня его руками и хитростью Хюррем был выкован рецепт, который закрепит власть славянской госпожи на долгие годы. А в темном углу своей комнаты Махидевран рыдала, просчитывая в уме, стоит ли ей утром снимать по два перстня с каждого пальца, чтобы рвать крапиву, или оставить их для защиты.