Великолепный ГОСТ

Над гаремом сгустились тучи подобно перебродившему киселю. Весь дворец гудел, как растревоженный улей. Лицо и руки Хюррем-султан после ночи с повелителем покрылись ужасными красными волдырями и царапинами. Сама славянка рыдала в своих покоях, утверждая, что её отравили. И эти слова отравляли покой и гармонию в гареме, предрекая скорую и неминуемую расправу. А в это время в покоях Махидевран-султан звенел заливистый полуистерический смех. Когда сил поддаваться хандре и ожидать неминуемого наказания не оставалось, Весенняя Роза династии, изящно откинувшись на подушки, утирала слезы ладонью, приказывая Гюльшах подливать ей липовый чай и рассказывать про танцы Хюррем снова и снова. — Ох, Гюльшах, я не могу! — хохотала Махидевран, рассматривая чаинки через шинку снятого перстня. — Прямо перекосило лицо? Шла по коридору, извиваясь, как пиявка на шрамах дерзкой рабыни! А султан-то, султан! Наверное, решил, что она танцует для него танец диких варваров! — Истинная правда, госпожа, — ухмылялась Гюльшах. — Но ведь Повелитель грозился отправить вас полоть крапиву… И меня с вами. — Пха! Пусть сначала докажет! — Махидевран повысила голос, гордо вскинув подбородок. — Наверняка эта рыжая глупышка просто переела своей жирной славянской еды, разгорячилась, побежала в хаммам и там, в тумане, перепутала нормальный дубовый веник с дикой крапивой, да сама себя отхлестала сдуру! Деревенские привычки не убьешь даже золотым троном! А самолюбие не позволяет признать ошибку, вот она и ввела повелителя в заблуждение, бессовестно обвинив верную черкешенку Махидевран-султан! — Но, госпожа, султан доверяет ей… — О, Аллах! — причитала черкешенка. — Да, я ненавижу эту рыжую змею! Да, я хотела бы выцарапать ей глаза и мечтала узреть, как личинки мух пожирают её гнилой, лживый язык! Но я ее пальцем не трогала! Как мне доказать это Повелителю? Одна мысль о том, что я под подозрением, заставляет полыхать моё нутро, как масло для этой её проклятой котлеты! Махидевран, разыгрывая эту комедию в пятый раз, точно рассчитывала на одно: за тяжелой бархатной портьерой, затаив дыхание, сидел Гюль-ага. Он прижимал руку к губам, чтобы не выдать себя, а его хитренькие глаза блестели. «Ох, пиявка русинская, решила уколоться о черкесскую розу! — ликовал про себя Гюль-ага. — Какую сказку сочинила Хюррем! Надо срочно бежать к Повелителю, пока Сюмбюль не перехватил новость!» Сулейман сидел в своем кабинете, задумчиво склонившись над фолиантом Микояна. Он бегло изучал таблицу калорийности продуктов на странице 28. Борода уже была вымыта от укропного масла, но легкий аромат чеснока и тяжелых сомнений все еще витал в воздухе. А что, если ГОСТ открывается не только тем, кто чист душой? Что, если этот монументальный труд не защищен от женских интриг и скверны? Раздумья Падишаха прервал гул, когда Гюль-ага и Сюмбюль-ага ворвались к нему, сражаясь за право пройти первыми. В итоге оба застряли в дверном проходе. Крича, заикаясь от усердия, Гюль передал подслушанный разговор. Султан неожиданно надолго замолчал. — Значит, перепутала крапиву с веником? — Истинно так, Повелитель, — закивал Гюль. Настало время для султана проявить свою мудрость. Снова. — Хюррем действительно дитя природы, — размышлял Падишах вслух. — Она импульсивна. Могла ли она в порыве чувств после приготовления котлеты побежать в хаммам и в темноте перепутать веники? Вполне в её духе. А ведь в этом кроется глубочайший смысл! ГОСТ предупреждает: «Чрезмерное употребление животных жиров ведет к повышению давления». Хюррем наверняка пробовала мясо, пока готовила его во фритюре. Жар хаммама, расширение сосудов… температурный шок. Бедная моя любовь. В приступе гастрономической эйфории она действительно могла перепутать веники. Это была эмульсия чувств! А Махидевран говорит об этом в своих покоях, наедине со служанкой, не зная, что её подслушивают, без злобы, лишь с насмешкой. Конечно, она могла бы соврать мне в глаза, хотя это великий грех, и это было бы понятно. Но служанка и так бы об этом знала. Значит, Махидевран чиста перед законом Кануни и перед лицом Всевышнего. Я несправедливо обвинил её. Ты согласен? — он поднял проницательный взгляд на Гюля. — О, Тень Аллаха на земле, ваш покорный раб не достоин оценивать ваши мысли! Но раз вы спрашиваете своего верного раба, то я бы именно так и рассудил, только не столь красноречиво! — Гюль-ага бросил быструю ухмылку в сторону скалящегося Сюмбюля. Душу Султана жевали верблюды в гоне. Он не терпел быть несправедливым. — Гюль-ага! — тяжело вздохнул он. — Принеси из сокровищницы роскошное ожерелье с крупными изумрудами. И вели приготовить мой кафтан. Я иду к Махидевран-султан. А то, что лежит рядом с ожерельем, — забери себе. Я ценю правду и твое бесстрашие перед Хюррем. Но пусть блеск золота не ослепит тебя, радуйся, что ты спас невинную душу от моего сокрушительного гнева. — О, Владыка, благодарение небесам! — Гюль упал на колени и тридцать раз поцеловал сапоги Сулеймана, заодно отполировав ковёр своим ползком и слезами счастья. Сулейман перевел взгляд на Сюмбюля: — А что у тебя с лицом, Сюмбюль-ага? Чего хмуришься? Не вижу радости за товарища. Видишь, я повысил евнухам жалованье, и теперь не только ты суетишься. Справедливость и гармония восстановлены. — Могучий Падишах, ваш верный раб лишь переживает за вас! Ох уж эти коварные женщины в гареме! Сулейман снова потер подбородок, отпуская обоих евнухов властным взмахом руки. Появление Сулеймана в покоях Махидевран заставило сам воздух стать упругим, неподвижным и неделимым, как заливное по ГОСТу. Гюльшах чуть не проглотила чайную ложку, а сама госпожа поспешно склонилась в глубоком поклоне, пряча торжествующую улыбку. — Повелитель… — трепетно произнесла она. — Ваша скромная рабыня счастлива видеть вас. Вы пришли и своим великолепием осветили мой день. — Встань, Махидевран, — мягко произнес Сулейман. Он сделал знак рукой, и Гюль-ага преподнес ей тяжелую бархатную шкатулку. Когда крышка открылась, изумруды засияли в свете свечей, как весенняя зелень садов Топкапы. Махидевран ахнула, прижав изящные руки к груди. — Я пришел просить у тебя прощения, Роза моей весны, — искренне, тихим и грустным голосом молвил султан. — Вчера мой разум затуманился недостойными сомнениями. Я несправедливо заподозрил тебя в ужасном злодеянии с крапивой. Но Всевышний, в безграничной милости своей, ниспослал мне истину. Хюррем действительно… проявила излишнее рвение в хаммаме. Ты ни в чем не виновата. Как я мог думать так низко о матери моего старшего сына? Нет-нет, то, что я допустил мысль, что ревность может толкнуть тебя на такое злодеяние, говорит больше обо мне, чем о тебе. Мне нет прощения, о черкесская гора, обрушившаяся на моё сердце. Махидевран едва сдержала победную ухмылку. «Аллах, Аллах! Мой план сработал!» — ликовала она внутри. — О, Сулейман, твое доверие — лучший подарок для меня, — кротко ответила она, изо всех сил прикусывая язык, развернувшись и убирая волосы, позволяя повелителю лично надеть ей на шею ожерелье. — Мое сердце всегда чисто перед тобой. И тебе не в чем извиняться, Повелитель. Когда твоё великое сердце бьётся за каждого правоверного, лоза неблагодарности порой пытается обвить его — иначе и быть не может! Султан тяжело опустился на диван и вздохнул с облегчением. — Знаешь, Махидевран, — задумчиво произнес он, — в последнее время я много размышляю о мире. О законах, которые управляют людьми. И книга великого мудреца, которую я сейчас читаю, открывает мне глаза. Товарищ Микоян делает нас добрее и мудрее. Махидевран осторожно присела рядом, стараясь не выказать абсолютного непонимания. — Товарищ?.. Простите глупую женщину, Повелитель, но кто этот великий муж? И что означает это странное звание — «товарищ»? Это как «паша» или «бейлербей»? Сулейман на секунду задумался, пытаясь перевести концепцию социализма, вычитанную в предисловии к Книге о вкусной и здоровой пище, на язык Османского Дивана. — Видишь ли, Махидевран… — он почесал бровь, его взор устремился в окно, на сверкающие воды Босфора. — Товарищ… я сам толком не уверен. Я впитал это слово в тот момент когда впервые вкусил Докторскую Колбасу с той же жадностью, с какой безжизненная Сахара впитывает редкий ливень. Как мне представляется, это титул выше любого визиря. Но при этом титул сей вызывает не первобытный страх, а скорее благоговейное восхищение мудростью. Это то чувство, когда младший брат видит, как старший виртуозно управляется с ятаганом. Это человек, равный с тобой перед трудом и… общим котлом, но которого ты сам искренне молишь взять командование и указать путь в светлое будущее. Махидевран недоуменно моргнула, выдав это за попытку укрыться от блика солнца, отраженного в изумруде. Падишах, говорящий о равенстве? Сулейман Великолепный, просящий кого-то указать путь?! Султан, весьма довольный своим педагогическим талантом, ласково поцеловал ее в лоб. — Мудрость в ваших словах редка и ослепительна, как камни в этом ожерелье, Повелитель, — пролепетала Махидевран. — Этот товарищ Микоян, должно быть, воистину великий человек. Я буду безмерно горда, если вы назовете меня своим товарищем. — О да, товарищ Махидевран-султан, — степенно кивнул Сулейман. — Он Нарком. Верховный мудрец-хранитель нерушимых заветов ГОСТа. Пока султан увлеченно рассказывал своей Розе о «социалистическом изобилии», Гюльшах по тайному знаку госпожи незаметно выскользнула из покоев. Махидевран быстро поняла главное: вся сила султана и его внезапная любовь к новым блюдам кроются в том загадочном фолианте, который он повсюду носит с собой. С помощью этой книги можно возвысить союзника и низвергнуть врагов. А может, даже целые империи. И пока Сулейман гостил у Махидевран, Гюльшах тенью пробралась в его пустующие покои. Конечно, никто из стражи не смел возразить рабыне госпожи, перед которой султан только что лично извинялся. Книга лежала на столе, прикрытая сверху картой венецианских походов, а снизу — новой картой мира. Где-то далеко, на западной части карты, уверенным росчерком пера султана были выведены буквы «Магелланов пролив», и от него в неизведанные воды вели робкие стрелочки со скрюченными знаками вопроса над каждой: «Тайный путь в СССР?». Сердце служанки бешено колотилось, когда она схватила тяжелый фолиант и спрятала его под свой широкий плащ… Уже глубокой ночью Махидевран и Гюльшах надежно заперлись в покоях. Повелитель не стал звать к себе на ложе ни Махидевран — из глубокого чувства вины, ни Хюррем — из-за кулинарного инцидента. Да, он простил свою Розу, но низвел грехи Хюррем до простого переутомления и досадной оплошности. Этого нельзя было терпеть. Эта русинская ведьма смогла завладеть разумом Повелителя с помощью какой-то жирной курицы в сухарях. Но Махидевран была дочерью черкесских князей! В ее жилах кипела кровь гор, а в разуме, меж Кавказских гор, грациозно скакали козлы и рычали снежные барсы абсолютной свободы! Перед ними на столике лежала «Книга о вкусной и здоровой пище» издания 1939 года неизвестно какой эпохи и летоисчисления. Махидевран благоговейно листала гладкие страницы. Её взгляд скользил по ярким, невиданным ранее картинкам. Наконец, она наткнулась на раздел: «НАЦИОНАЛЬНЫЕ БЛЮДА СОВЕТСКИХ РЕСПУБЛИК». И там, среди множества рецептов, она увидела то, от чего каждая створка клапанов её израненного ревностью сердца завибрировала в абсолютном экстазе и предвкушении реванша. «КУРИЦА ПО-ЧЕРКЕССКИ (ШИПС-ПАСТА)». На картинке красовались нежные кусочки куриного филе, обильно политые густым, золотисто-коричневым соусом из толченых грецких орехов, чеснока и дурманящих специй. — О, Гюльшах! — воскликнула Махидевран, и её глаза хищно блеснули, отразившись в камнях нового ожерелья. — Это же блюдо моих предков! Оно есть в этой священной книге, оно одобрено ГОСТом и самим товарищем Микояном! Мы приготовим это. Грецкие орехи, чеснок, наваристый куриный бульон и много красного перца. Это блюдо не стреляет маслом, как глупая котлета этой рыжей блудницы, которая переоделась в степного разбойника. Оно дарует бодрость льву и смелость шакалу. Завтра Сулейман поймет, кто его истинная госпожа! Завтра утром скажешь Шекер-аге, что обед буду готовить я. И поверь, он будет счастлив, что ему не придется делать эти шайтанские эмульсии!