Великолепный ГОСТ

В покоях Махидевран Султан сосредоточиться было решительно невозможно. Её тихие проклятия при попытках завязать фартук сзади своего платья — завязки путались в её перстнях, — шорох толченой скорлупы очищенных грецких орехов, которые выскальзывали из пальцев Гюльшах снова и снова, и тихие, редкие, но ритмичные и дико раздражающие потрескивания перебираемых четок заставляли замолчать даже пульс в висках Махидевран. Конечно, она взяла книгу и уже была готова выдвигаться на кухню. Но книгу нужно было вернуть безопасно для себя и с максимальным вредом для Хюррем. Для этого она и вызвала Нигяр-калфу, которая и перебирала четки, — помочь выбрать платье под цвет нового ожерелья, конечно же. Ну а между восхищением и помарщиванием от звука четок, Махидевран излагала свой гениальный план. План, который она, возможно, передаст любимой наложнице своего сына Мустафы, когда станет Валиде-султан. План, который переплюнет «Искусство войны» Сунь-Цзы и обрастет всевозможными легендами и мифами, но не затмит её красоту. Сама «Книга о вкусной и здоровой пище» покоилась на столе, а Нигяр-калфа стояла в дверном проеме, готовая в любой момент бежать и звать стражу. Эх, не всем дано познать величие. Махидевран закончила излагать свой гениальный план. Нигяр слушала её, и её глаза с каждым словом становились все круглее. — Но, госпожа… — осторожно начала калфа, её пальцы побелели на ручке двери. — Вероятность успеха этого плана… как бы сказать… невелика. Даже если я чудом пробьюсь сквозь охрану евнухов и ворвусь к Повелителю в разгар его гнева, что произойдет? Султан просто расстроится, что зря обвинил Хюррем-султан, и будет всячески пытаться загладить свою вину. Ну, или в худшем случае — обвинит меня в краже этой вашей… «книги ГОСТа» и велит казнить! Махидевран закатила глаза так глубоко, что чуть не поперхнулась липовым чаем, и со свистом выдохнула. Гюльшах, по-видимому, восприняла это как приказ помочь, подбежала сзади и с силой затянула фартук. Воздух, слезы и свет покинули Махидевран, изгнанные тугим узлом. Вся жизнь пробежала перед её глазами. — Слушай меня внимательно, Нигяр, — Махидевран выдохнула, со стуком поставив чашку. — Я думаю, у тебя ко мне просто предвзятое отношение. Ты вообще забыла, где мы находимся? В каком мире мы живем? Нигяр растерянно моргнула. Одна четка сорвалась с нити и покатилась в сторону грецкой шелухи. — Давай-ка вспомним, — Махидевран начала загибать пальцы, на которых оставила лишь по одному перстню — жертвы повара для услады повелителя. — Валиде-султан средь бела дня в её собственных покоях пытались задушить шнурком. И что? В этот момент её никто не охранял! Вообще ни одной живой души в коридоре! Да ладно это, они еще убрали всю мебель, чтобы потенциальный убийца слышал шаги за километр, и еще выстроили дополнительную дверь, чтобы убийца мог сбежать! Махидевран с надеждой подняла свои очи на Нигяр, надеясь увидеть озарение. Но увидела лишь, как красивые черты калфы и уголки её рта поднялись в недоумении, чем-то напоминая мопса, который сидел на морковной диете два месяца. — Виктория-Садыка! — Махидевран понизила голос, но добавила больше напускного гнева. — Мало того что она оказалась в постели у Повелителя и чуть не перерезала ему горло кинжалом, так ещё и её хахаль-шпион преспокойно разгуливал по гарему под видом торговца! И никто ухом не повел! Ладно, мужчины в нашем гареме это уже дело обычное, но он был неверный и даже не знал нашего языка! Нигяр все ещё попыталась что-то возразить, но Махидевран властно выставила ладонь вперед: — А эта персидская принцесса? Фирузе! Жила здесь несколько лет под видом простой наложницы. И евнухи с рабынями, которые её регулярно омывали в хаммаме, очень удобно несколько лет подряд в упор не замечали огромное тату династии Сефевидов на её шее! А сам Повелитель? Столько ночей с ней провел. Наверное, она настолько прекрасна и идеальна, что её волосы ни разу не съехали с её шеи, а луна и свечи потухли и прятались под ковер при виде её красоты. Сулейман ведь лично воевал с персами, но при виде этого тату очень удачно забыл, как выглядит знамя Сефевидов! Заработался, наверное. Помнить, где находится Франция и Венеция — это мы можем, а эта Персия… да тьфу на неё! Это же не какая-то там огромная империя на востоке, с которой у нас вековые кровопролитные конфликты с тех пор, как Помпей Великий аннексировал Сирию, правда? Нигяр приоткрыла рот, понимая, что крыть ей абсолютно нечем. Но очень хотелось, поэтому она яростно дернула один из своих локонов. — И вообще, — Махидевран победно оглядела калфу. — Тебя саму не смущает, что когда ты в этом дворце помоешь голову, тебе достаточно просто пальцами по своим длинным волосам провести, и они мгновенно сами укладываются в идеальные локоны и сохнут за секунду? Или то, что спишь, купаешься и даже просыпаешься накрашенная, и наша косметика не смывается? К этому у тебя вопросов нет? Не хочешь спросить Сюмбюля-агу, почему деньги на косметику до сих пор выделяются и куда они идут? С этим всё нормально? К природе вопросов нет? А к безупречному плану бедной, всеми покинутой Махидевран, которая единственная о тебе заботится, у тебя, значит, вопросы появились?! По десять возражений на каждое слово! Это обидно, Нигяр. Уходи… Махидевран тяжело сглотнула, сложила руки на груди, случайно задрав целый фартук, и, отвернув голову, начала беспокойно топать ногой, сводя все усилия по сборам шелухи от Гюльшах на нет. Нигяр смущенно поправила свои идеально уложенные и сухие волосы. Затем она извиняюще потянулась, чтобы приобнять Махидевран, но потом её озарило, что в этом гареме иногда вспоминают об иерархии. К истеричному смеху Гюльшах, четки Нигяр с грохотом покатились по всему помещению, педантично закатываясь в разные стороны под самые укромные места под столами и шкафами. — Ладно, Нигяр, я на тебя зла не держу. Наша судьба нелегка. Но ты подумай о себе, калфа, — Махидевран смягчила тон и заговорщически приблизилась к ней, схватив и сжав освободившуюся от четок руку. — Зачем тебе этот Ибрагим? Ну да, согласна, опытный скрипач… Но скоро он состарится, станет не так искусно орудовать своим смычком. Что будет с тобой? Вечная роль тайной любовницы в каморке, пока Хатидже не решит указать тебе твое место? Или хочешь быть калфой до конца дней? Так Валиде буду я, которой ты сейчас отказываешь, или Хюррем, которая тебя и так не сильно жалует. А если ты согласишься — у тебя появится шанс предстать перед Повелителем спасительницей его священного фолианта, стать фавориткой и, иншаллах, матерью шехзаде! Нигяр тяжело вздохнула. Логика Махидевран, подкрепленная суровыми законами их реальности, была крепче бетона мешенного по ГОСТу. — Хорошо, госпожа, — сдалась калфа. — Я сделаю это. В покоях Хюррем бушевала буря султанской ярости, звенели ятаганы янычар и развевались камзолы евнухов, переворачивающих очередную её кровать, проводя обыск. Сам Падишах метался по комнате, его кафтан развевался, а глаза метали молнии, способные наэлектризовать Тихий Океан. На коленях перед ним рыдала Хюррем, испуганно прижимая руки к груди. — Где она, Хюррем?! Как ты могла её взять? Я доверял тебе! — гремел Падишах. — Куда ты её дела?! Тайный свод законов ГОСТа! — Сулейман, клянусь жизнью наших детей, я не брала её! — плакала Хюррем. — Зачем мне эта книга? Я приготовила тебе котлеты из любви, а не ради колдовства! Ты сам сказал, что ГОСТ открывается для всех с чистыми помыслами. БАМ! Евнухи, в богатырской мощи своей, уронили книжный шкаф и, вместо того чтобы поднять его, начали принюхиваться к занавескам. — Не лги мне, Хюррем! Кроме тебя никто не проникал в мои покои и не готовил по ГОСТу без моего разрешения! Никто кроме тебя не посмел бы совершить это... это...— султан в гневе воздел руки. — Ты решила присвоить рецепты процветания?! — Сулейман, я клянусь! — хрипела она сквозь душащие её слезы. — Нет её у меня. Я поняла… — Опухшие глаза хасеки расширились. — Это все Махидевран! Конечно, только это черное черкесское пятно с барсовой шкуры могло это сделать. Разве ты не видишь, любовь моя? Она делает все, чтобы разрушить нашу гармонию. — Хватит, Хюррем. — Сулейман вздохнул и обреченно сел на диван. Его голос больше не был гневным, он был сломленным от обиды и решимости. Евнухи на несколько секунд перестали работать, обернувшись на него. Но как только он поднял глаза, они немедленно вернулись к обыскам с тройным рвением. — Я вижу, что делаешь ты. Ты во всех своих ошибках и неудачах винишь Махидевран. Мою Весеннюю Розу Династии. Я вчера навестил её, и она рыдала от счастья. Она не заслуживает быть оболганной и жить в тени твоих постоянных, необоснованных подозрений и упреков. А еще больше мне жаль тебя, моя хасеки. Сколько зла может быть в твоем черном сердце? Я дал тебе все, и чем ты мне отплатила? Постоянными скандалами, а теперь воровством ГОСТа? Он закрыл глаза ладонью и слегка затрясся. — Повелитель… — с ужасом прошептала Хюррем, потянувшись к нему, но Сюмбюль-ага покачал головой, посоветовав ей не будить спящего тигра в сытом, но капризном коте. — Мое сердце раздирают гиены, Хюррем. Но даже жареное яйцо не растекается, а усыхает и рассыпается, как хлопья, — молвил султан голосом, который мог утихомирить пролив Дрейка. — Но как правитель, я вынужден переступать через свои чувства. Ради моей империи, ради каждого правоверного… В этот самый драматичный момент, когда Сулейман уже готов был сослать Хюррем в Старый дворец, грохот за дверью её покоев заставил султана повернуться. — Не трогайте меня! У меня важное дело к повелителю. И вообще, мне только спросить, — высокомерно молвила Нигяр-калфа, показав евнухам язык. — Повелитель, у меня к вам дело! Конечно же, они почтительно склонили головы. Но янычар так легко не убедить. — Пустите её, — приказал Сулейман. — Подумаешь, калфа дерется с янычарами и требует аудиенции повелителя. Ты растоптала традиции и порядок в гареме, Хюррем. На вздернутый ковер рухнула Нигяр-калфа, пытаясь отдышаться. А к своей груди, как младенца, завернутого в кухонное полотенце, она прижала «Книгу о вкусной и здоровой пище». Её лицо было бледным, но в глазах горел огонь решительности. — Повелитель! Хюррем-султан! Простите за мою дерзость! — Нигяр встала и снова рухнула на колени. — Я рискую жизнью, но не могла молчать! Как я могу жить, если не попытаюсь облегчить страдания нашей любимой Хюррем? Случайно не эту книгу вы ищете? Сулейман замер на полуслове. Его обреченный взгляд переместился на знакомый переплет с его же золотыми узорами. Его лицо прошло через всю палитру настроений от покойника и буддийского монаха до ребенка, которому разрешили съесть еще одну халву. — Где… где ты её нашла, Нигяр? — хрипло спросил султан, вожделенно падая на колени и протянув дрожащие пальцы к книге, словно она может пропасть. — На кухне, Повелитель! — преданно глядя в глаза султану, объявила Нигяр. — На самом дальнем столе, за мешками с рисом. Видимо… — она отвела глаза. — Я скажу правду, повелитель, даже если вы накажете меня. Говорить неприятную правду — это высшая форма преданности. Вы сами оставили её там, когда проверяли запасы продуктов по ГОСТу, да видимо забыли в государственной суете. Повара боялись прикоснуться к ней, думая, что это священный указ, а я сразу поняла, что это ваша ценность! В покоях стало тихо как в шатре Дария Третьего после Гавгамел. Сулейман медленно перевел взгляд с Нигяр на заплаканную Хюррем. Внутри него поднялась волна жгучего стыда. Он снова… снова несправедливо обвинил свою любимую женщину. — А Махидевран, Нигяр? Она имеет к этому отношение? — Да какое отношение, повелитель? — невинно моргнула глазами Нигяр. — После вашего вчерашнего визита она сидит с блаженной улыбкой и поглаживает пальцами изумруды на своем новом ожерелье. — Хюррем… — тихо произнес султан, поднимаясь с колен и делая шаг к ней. — Прости меня. Я был ослеплен яростью. Государственные заботы… Хюррем, мгновенно сменив гнев на милость, картинно зарыдала еще громче и уткнулась ему в плечо, косо поглядывая на Нигяр. В её глазах читалось: «Я спаслась, но откуда у этой калфы книга?». Но потом он выпрямил спину. — Но в то же время, даже на краю пропасти под светом полной луны, от которой уже отпадают кубические рахат-лукумы неотвратимости, ты беспочвенно пыталась бросить тень обвинений на сияющую репутацию Махидевран. Снова. Сегодняшний день станет последним разом, когда я прощаю данную оплошность. Пока Хюррем переваривала сказанное, Сулейман подошел к Нигяр и бережно принял у неё фолиант. Их пальцы на секунду соприкоснулись. Султан внимательно посмотрел на калфу. Она была умна, преданна и, как он только что заметил, весьма недурна собой. «Она пробилась сквозь стражу, нарушила все правила и протоколы ради блага нашей империи. Разве не эти качества нужны правителю, чтобы ослеплять самоуверенных врагов и нести слово Пророка?». — Ты совершила великое дело, Нигяр, — звучным голосом произнес султан. — Ты проявила смелость, когда звон клинков и ярости заглушал вой справедливости и закона. Ты спасла покой империи и лично мой. Отныне ты назначаешься… личной хранительницей султанского меню. И сегодня вечером ты будешь присутствовать на трапезе. Нигяр склонила голову, скрывая победную улыбку. План Махидевран работал безупречно. Вечером того же дня Сулейман, Хюррем и приглашенная в качестве почетной гостьи Нигяр-калфа сидели за столом. Махидевран лично контролировала подачу. На серебряном блюде исходила ароматным паром Курица по-черкесски. Нежные волокна куриного мяса тонули в густом, бархатистом соусе из тертых грецких орехов, чеснока, ароматного куриного бульона и щепотки сушеной паприки, которая давала маслянистые красные капли на поверхности. Рядом лежала аккуратная горка «пасты» — круто сваренной манной каши, заменяющей хлеб, как требовали древние традиции адыгов. — Повелитель, — неуверенно молвила Махидевран, опуская лицо и стреляя в него глазами исподлобья, — конечно, традиционно для пасты используется кукуруза, но манная каша и ГОСТ неотделимы. Думаю, товарищ Микоян согласится. Сулейман потер подбородок. — Ты права, товарищ Махидевран-султан. Манная каша — это основа общепита по ГОСТу. Хюррем обреченно шмыгнула носом. Сулейман взял кусочек курицы, густо обмакнул его в ореховый соус и поднес его к носу, вдыхая аромат и предвкушая контакт языка и кулинарного шедевра по ГОСТу. Когда между его губами и мясом оставался лишь сантиметр, султан нахмурился. А как Махидевран узнала рецепт строго по стандарту ГОСТа? Нет-нет. Хватит обвинять бедную женщину. Султан совершил финальный рывок и какофония вкуса обрушилась на него. Лицо Падишаха просветлело. Вкус орехов, чесночная острота и нежность птицы заключили перемирие после быстрой схватки на кончике его языка. Это было сытно, благородно и удивительно освежающе, как свобода Кавказа. — Махидевран… — простонал султан, откидывая голову назад. — Ни один поэт не подберет слова для вкуса этого шедевра. Черкесская кухня под эгидой товарища Микояна — это истинная победа кулинарного союза народов. Махидевран, сияя как небо отраженное в песках пустыни, бросила торжествующий взгляд на Хюррем. Её план сработал как по ниточкам кукловода. Хюррем обязана Нигяр, Нигяр обязана лично ей, а повелитель… О, повелитель не отправил свою хасеки в Старый дворец и не будет теперь всю жизнь рыдать по ней. Нет, он оставил её, но трещина между ними доказала, что их союз не так уж монолитен, как и стены Константинополя перед пушками османов. И чтобы заполнить эту пустоту, возвышенная Нигяр подойдет как никто другой. Хюррем же, сердито ковыряя свою тарелку, думала о том, что нужно срочно разузнать рецепт чего-нибудь неожиданного, дабы нанести сокрушительный и решающий ответный удар. А Нигяр-калфа, поймав на себе заинтересованный взгляд Повелителя, скромно опустила глаза, осознавая, что привлекательность амбициозного смычка Ибрагима-паши действительно начинает уступать место стабильности и долговечности власти султана и великой силе ГОСТа.