Великолепный ГОСТ

Даже для всесильного Сулеймана некоторые материи оставались неподвластными для его твердой руки. Смех, время и нерушимые законы ГОСТа действовали вне зависимости от его несокрушимой воли. Так и сейчас: бледный лунный диск, подобный серебряному подносу для пахлавы, нависал над Стамбулом. Лишь плотный дым из цехов венецианского квартала портил пейзаж, словно пытаясь коптить сыр. Время близилось к полуночи, а значит, войны и официальные фирманы засыпали, уступая место стенаниям поэтов и закулисным интригам. Талантливый скрипач с тончайшей душевной организацией, Великий Визирь Османской империи, сын простого рыбака из Парги, гроза христианского мира и Тень Тени Аллаха на земле — Ибрагим-паша стоял у разделочного стола в своем дворце. Устав от бесконечных интриг Дивана и дотошных поисков СССР (особенно после язвительного официального ответа от послов Испании и Португалии, что такого государства на картах мира нет), Паргалы почувствовал, как его ледяная решимость уступает неге воспоминаний. Двадцать лет назад... Именно тогда Сулейман выкупил его у пиратов. О, тогда еще наместник Манисы, будущий Повелитель Мира считал его ближайшим другом, доверенным советником и названным братом! На породистых арабских рысаках они рассекали по равнинам, делили лепешку и плов из одного походного котла, даже ходили на рыбалку! Тогда всё было проще, чище, роднее. И сейчас Ибрагим, помешивая странный багровый эликсир медной поварешкой и поглядывая на скрипку, прислоненную к краю стола, был намерен завтра же утром воскресить то благодатное время. Хотя бы на миг. Только он, его названный брат и борщ, который он приготовит. Чего уж греха таить, уязвленный Сюмбюль-ага теперь искал любую сверхурочную работу вместо сна, дабы его месячный доход не уступал новому жалованию рядовых евнухов. И ради звонкой монеты он лично выписал несколько рецептов по ГОСТу для приготовления еды... и не только. — Ибрагим-паша, ну по стопочке-то можно? — заискивающе зашептал евнух. — Понимаете, это святое, о свет моих очей! Лучи солнца согревают вашу бренную плоть, а «Водка Столичная» или «Особая» — на ваш выбор и строго по ГОСТу — согреет вашу душу! Аллах милостив, даже Падишаху нужен миг забвения. Ибрагим перестал мешать содержимое огромного котла. Искушение поддаться греху было велико, но паша зажмурился, скривился и яростно замотал головой и каждое его слово резало его собственную душу как ржавый ятаган пытался резать камень: — Нет, Сюмбюль-ага. Харам есть харам. Отнесешь потом эти бесовские формулы в мой подвал, чтобы ни одна живая душа не нашла. Он опустил взгляд. На его роскошном, расшитом золотом кафтане красовался испачканный мукой фартук Шекера-аги. Ибрагим отложил поварешку, схватил острый нож и с маниакальным воодушевлением начал кромсать вареную свеклу. Каждое его движение было сродни смычку, извлекающему страсть из инструмента. Натяжение струн его любимой скрипки сейчас идеально совпадало с плотностью наваристого бульона на говяжьей мозговой косточке. Ибрагим, как истинный виртуоз, инстинктивно понимал: если передержать неправильную ноту третьей октавы, тертый томат непременно перекиснет и навсегда потеряет свой первозданный, рубиновый блеск Османов. Каждая капля драгоценного уксуса, призванного закрепить цвет, падала в кипящий котел строго на слабую долю такта. — О, Сулейман, мой брат, мой названный Мухибби… — проникновенно шептал Ибрагим, отправляя свеклу в бульон. — Ты познаешь истинную гармонию. Хюррем кормила тебя пережаренным мясом и окатывала тебя кипящим маслом по-киевски, но этот борщ… этот борщ свяжет наши души крепче, чем узлы рыбацких сетей Парги! Воздев руки к потолку, Сюмбюль скептически хмыкнул: — Свяжет-то он свяжет, господин. Но я осмелюсь напомнить, что сибирский борщ — это вершина! В книге черным по белому написано: «С сибирскими мясными фрикадельками и фасолью». Это суп для настоящих мужчин, которые покоряют ледяные просторы! Это дух завоевания, который и должен пылать между братьями-воинами! Вы вдвоем на конях, в ледяных пустошах, согретые лишь соболиным мехом, борщом и братством! — Давно ли ты, Сюмбюль, ощущал в себе что-то мужское? — ядовито съязвил Ибрагим, поводя острием ножа перед самым носом евнуха. — Солянка, котлета по-киевски, курица по-черкесски… Повелитель дал ясно понять, что на данный момент наш стратегический приоритет — Кавказ и западные рубежи! До Сибири нам еще шагать и шагать через тела павших еретиков Сефевидов. Какой сибирский? Какая фасоль?! В каноническом ГОСТе Микояна, который ты же мне и принес, четко сказано: «Борщ украинский». Грудинка, картофель, свежая капуста и… — Ибрагим благоговейно закатил глаза, вспоминая, как они с Повелителем когда-то удили рыбу на Босфоре, — затирка из старого сала с чесноком! И пампушки! Без пампушек это не борщ, а просто горячая свекольная вода! Если наш господин благосклонен к курице по-черкесски, его сердце просто растает, как снега Арарата под натиском солнца, от чесночных пампушек, а не от ваших сибирских катышков! Сюмбюль-ага, прижимая к груди медный половник, словно щит крестоносца, испуганно, но упрямо затряс головой: — Паша-хазретлери, пощадите мои уши! Сало?! — евнух в ужасе замахнулся ножом на кочан капусты. — Ибрагим-паша, ты хочешь, чтобы нас обоих сослали на галеры за нарушение законов Ислама? Мы заменим свинину на жирный курдюк! И фрикадельки останутся! Они мягкие, как Колбаса Докторская, Повелитель их оценит! Это мой вам личный совет! Сварите этот борщ, и Сулейман увидит, что ваше братство крепче стен Вены, а духовная связь горячее слез Баязида после битвы при Анкаре! — О Аллах, дай мне сил… — простонал Ибрагим, глядя, как евнух, вопреки субординации, швыряет горсть фасоли прямо в кипящий шедевр. — Если Шекер-ага увидит это святотатство, его хватит удар! Чтобы занять руки и в порыве гнева не заколоть наглеца, Паргалы схватил скрипку и заиграл. Ноты и ингредиенты сливались воедино, и он пытался направить все свое чувство прекрасного в булькающие пузырьки варева. А капуста, разлетающаяся на ровные геометрические части под неистовым ножом евнуха, служила маршевым барабаном для его симфонии о великом братстве. Но пока на кухне визиря гремели кастрюли и вершилась кулинарная судьба Сибири и Вены, в главных покоях Топкапы разыгрывалась драма совершенно иного рода. Сулейман Великолепный, досыта накормленный черкесской курицей с пряным ореховым соусом, чувствовал небывалый прилив сил. Баланс жиров и углеводов, выверенный всемогущим ГОСТом, вкупе с пикантностью чеснока творил настоящие чудеса с мужским организмом и артериальным давлением Повелителя. А перед его мысленным взором неотступно стояло лицо Нигяр-калфы — её дерзкий, но бесконечно преданный взгляд, её тонкие пальцы, благоговейно сжимавшие фолиант, её молчаливая грация. В султане внезапно проснулся первобытный охотник двадцатилетней выдержки. Хюррем слишком долго держала его, молодого, горячего жеребца, в узде своими капризами, обвинениями, театральными обмороками и вечными скандалами. Махидевран была слишком предсказуема и меланхолична. А эта калфа… в ней таилась неразгаданная загадка. Она смогла удивить его ум, а теперь должна была утолить нечто большее. И Сулейман решил не ждать. К шайтану традиции. Никаких золотых дорог, никаких предварительных танцев с платками и многочасовых омовений в хаммаме под контролем евнухов. — Стража! — негромко, но властно приказал султан в пустоту коридора. — Приведите Нигяр-калфу. Немедленно. И пусть никто не смеет входить в покои до самого утра. Спустя десять минут тяжелые резные двери тихо скрипнули. Нигяр вошла, одетая в свое скромное, повседневное платье калфы. Она ожидала увидеть разгневанного Падишаха, требующего детального отчета по инвентаризации библиотеки, но комната была погружена в густой полумрак, рассеиваемый лишь парой восковых свечей у роскошного ложа. Она нервно теребила край подола. Еще минуту назад она вспоминала лукавую улыбку Ибрагима. Его мозолистые, но такие аккуратные пальцы, мелодии его скрипки, заставлявшие её тайком рыдать по ночам. Но слова Махидевран набатом стучали в голове: «Смычок скукожится, а ГОСТ и власть султана вечны». Сулейман стоял посреди покоев в одном тонком шелковом халате. Его мускулистая грудь была полуобнажена, а взгляд горел темным, опасным огнем завоевателя. — Нигяр, — пророкотал султан так, что дрогнуло пламя свечей. — Повелитель… — Нигяр присела в глубоком реверансе, чувствуя, как сердце бьется где-то в самом горле. — Я… я тут разработала несколько планов по усиленной охране фолианта. Вы желаете рассмотреть рецепты на завтра? Я могу принести главу о диетическом питании для янычар… Сулейман не стал тратить время на придворный политес. — К черту диеты, Нигяр! Сегодня мы будем худеть другим методом, — он сделал решительный шаг к ней. — Товарищ Микоян учит нас, что пища должна быть полнокровной! А жизнь — быстрой и неукротимой, как полет сокола на охоте! Два стремительных шага полностью сократили расстояние между ними. Сильные руки Повелителя Мира легли на её хрупкие плечи, властно притягивая к себе. — Довольно слов. Они лишь суета. Довольно игр в прятки. Они лишь репы грядки. Нигяр не успела даже пискнуть, как руки Падишаха, переполненные энергией шипс-пасты, с легкостью подхватили её. Сулейман закинул калфу на свое могучее плечо так же непринужденно, как янычар закидывает мешок с отборной пшеницей высшего сорта, и понес к кровати. За их спинами с гулким, фатальным стуком захлопнулись двери. Когда он бросил её на спину поверх парчовых покрывал, сердце Нигяр стучало громче, чем доспехи французских рыцарей, падающих в грязь при Азенкуре. В этот миг в её сознании соленое море сожалений столкнулось с бушующим океаном невероятной амбиции и внезапной животной страсти. Да, её тайная связь с Ибрагимом была сладостной и запретной. И оттого пьянящей. Она сохла по мужчине, который смотрел на неё с обожанием, но по законам Империи никогда не мог принадлежать ей целиком. А сейчас… сейчас над ней возвышался сам Повелитель. Тот, кому принадлежал сам Ибрагим. Тот, кто одним словом мог высушить реки, но сейчас был намерен позволить ей не засохнуть, а расцвести. «О Всевышний… — пронеслось в мыслях Нигяр, пока кровать под ней казалась нежнейшим облаком, щекочущим каждый обнаженный нерв. — Если Ибрагим узнает… он умрет от боли. Но если я откажу султану — погибну я». Сулейман властно приподнял её подбородок, заставляя смотреть себе прямо в глаза. В его жесте не было варварской грубости, но сквозила абсолютная, непреклонная воля Повелителя Мира, который берет то, что принадлежит ему по праву рождения и завоевания, просто перекрашивая границы карты. — Не бойся, Нигяр, — жарко прошептал он, и его дыхание обожгло её внезапно пересохшие губы. — Если не мил я тебе — просто скажи. После твоего сегодняшнего подвига во имя ГОСТа я прощу тебе даже отказ. — Мой Повелитель… — выдохнула она, осознавая, что пути назад больше нет. Амбиции, страх перед смертью и вспыхнувшее женское тщеславие перевесили весы судьбы. — Ваша воля — единственный закон для моей души. Сулейман резко, без лишних церемоний, прижал её к себе и поцеловал — глубоко, собственнически, лишая всякой возможности мыслить. Его руки привычным жестом полководца распутали хитросплетения завязок её платья, освобождая покорную плоть. В эту ночь в покоях султана не звучало стихов Фирдоуси об изумрудах и розах. Не было метафор. Была лишь первобытная, необузданная страсть правителя, до смерти уставшего от дворцовых условностей, и женщины, решившей сыграть свою партию в самой опасной и чужой игре львиного прайда Османской Империи. А в это время, далеко за стенами Топкапы, на жаркой кухне Ибрагим-паша с блаженной гордостью заливал в свой «Борщ украинский» крепкий свекольный настой. — Вы сгубите нас! — стонал Сюмбюль, закрывая лицо руками, измазанными в свекольном соке, словно в крови убиенных врагов. — Без уксуса и сахара свекла потеряет свой цвет! Ваш борщ будет рыжим и блеклым, как волосы Хюррем-султан! И она лично вас задушит за то, что вы вступили на территорию её родины! — Да ты посмотри, какой рубиновый цвет, Сюмбюль! Взгляни на эту эманацию силы! — благоговейно шептал Ибрагим, утирая пот со лба испачканным рукавом. — Это цвет триумфа! Завтра на рассвете я ворвусь в покои моего Повелителя, и мы вместе отведаем этого борщеца. С глазу на глаз. Мы снова станем ближе, чем кровные братья. Это не просто суп, евнух. Это жидкая, концентрированная преданность! Это эмульсия гармонии и духа. Паргалы зачерпнул бурлящую жидкость деревянной ложкой, подул и довольно замурлыкал, когда сладковатый вкус корнеплодов идеально сменился кислинкой, плотностью фасоли и мощью мясного бульона. Душа Ибрагима требовала выпустить пар. Его буквально распирало от восторга, и он едва не пустился в дикий гопак прямо меж котлов. Но, вовремя споткнувшись о забытую на полу скрипку, он схватил её и бешено начал пиликать победный марш. Язычки огня в печи танцевали и тянулись вверх, словно пытаясь коснуться его безграничного таланта. Сюмбюль-ага лишь грустно вздохнул, уныло помешивая фасоль: — На всё воля Аллаха, Паша… Главное, чтобы от вашего «братского триумфа» у Повелителя живот не заурчал. А то ведь мудрец Микоян-то далеко, а мы с вами — очень, очень близко к палачам… — Не переживай, Сюмбюль, — счастливо улыбнулся Ибрагим. Он уже наливал в расписную пиалу пробную порцию борща, щедро сдобрив его густой сметаной и проверяя аромат первой порции чесночных пампушек. — Животы заурчат от страха у европейских королей, когда наш Падишах завтра поутру зарычит, как лев, отведав нашего шедевра! Не разделяя оптимизма Великого Визиря, Сюмбюль-ага, вопреки запретам, начал из обрезков медных труб и старых кувшинов сооружать странное алхимическое приспособление для ректификации водки. Евнух шестым чувством предвидел: завтра утром крепкий алкоголь понадобится этому дому больше, чем воздух. А в это же самое время, в абсолютной тишине султанских покоев, Нигяр-калфа до крови прикусывала свои опухшие, зацелованные губы. Пытаясь отдышаться, она лежала на измятых шелковых подушках и, глядя на умиротворенно храпящего Падишаха, медленно переваривала свой новый, невероятный статус. Тонкая, изящная скрипка Великого Визиря в её сердце была навсегда, безжалостно заглушена триумфальным, пронзительным маршем ГОСТа. Только вот… что будет дальше? А вдруг Повелитель поутру пожалеет об этой безумной ночи? Вдруг спишет свое минутное помутнение на алхимию орехового соуса, а её саму обвинит в том, что она отравила фолиант приворотным зельем? Нет. Нет-нет-нет. Нигяр грациозно потянулась, как сонный медоед, и улыбнулась во тьму. Сулейман Кануни, Повелитель Мира, Законодатель Вселенной, никогда в жизни не признает, что его волей управляла обычная рабыня или кусок курицы. Все предрекало, что утро будет прекрасным. И ничто не могло осквернить ее блаженство.