Великолепный ГОСТ

— Паша, а может, не стоит? — сквозь зевок, причмокивая, молил Сюмбюль, скользя дрожащими пальцами по собственной шее, словно примеряя на нее шелковый шнурок. — Повелитель устал от интриг, у него важные государственные дела. Может, вы сначала разведаете ситуацию? Зашлете разведчиков? Евнухов с утренним щербетом? Что если султан изволит сжимать талию Хюррем, а не наши пампушки? Великий Визирь выругался шепотом на османском, турецком и немного на древнешумерском. И поскольку на кухне были только они двое, евнух внезапно узнал о своем генеалогическом древе много нового и анатомически невозможного . — Глупости, Сюмбюль, — миролюбиво зевнул Ибрагим после тирады, потирая красные от двух суток без сна глаза. Он смертельно устал от ночных пререканий с трусливым евнухом. — Если бы Повелитель колебался двадцать лет назад, то я, Ибрагим из Парги, сын простого рыбака, который возвысился до правой руки Падишаха и Тени Тени Аллаха на земле, не возвышался бы здесь над тобой, а горбился, прикованный цепями гребец на пиратской галере. И сегодня, уже в самом гнезде империи, струна нашего братства будет натянута снова! Да ты и так слишком много выторговал! Ибрагим с вызовом кивнул в сторону гигантского котла, где в рубиновом море борща, словно утопающие в крови янычары, трепыхались сибирские фрикадельки из баранины, увенчанные укропом, как лысая голова Цезаря — триумфальным венком. И пусть фрикадельки были ересью, отступлением от канонов великого Микояна, но это был крик его души. Сюмбюль прошептал что-то про шайтана, накрывая полотенцем необъятную миску сметаны, блюдо с румяными чесночными пампушками и натягивая крышку на кастрюлю, чтобы сохранить жар. При этом евнух мстительно улыбался, вспомнив, что перед уходом из гарема весьма удачно и «совершенно случайно» запер Гюля-агу в кладовой с прогорклым луком. Пока Ибрагим-паша, толкая перед собой сервировочный столик, будил всех на рассвете громыханием колесиков по дворцовой плитке, Сулейман возлежал на подушках. Приятное напряжение разливалось нектаром по его мышцам. Султан проснулся в великолепном расположении духа. Вчерашняя Черкесская курица и последовавший за ней «ускоренный метод» общения с Нигяр-калфой наполнили его энергией, достойной молодого леопарда. Он снова чувствовал себя двадцатилетним и, поглаживая подбородок, всерьез размышлял: а сможет ли ореховый соус по ГОСТу закрасить первые седые волоски в его бороде, если втирать его строго трижды в день? Султан лежал на спине, заложив руки за голову. Рядом с ним, укутавшись в тяжелое парчовое одеяло, спала Нигяр. Ее темные идеально уложенные, блестящие кудри разметались по плечам, нежно щекоча локоть Повелителя Мира. На ее безупречно накрашенных губах блуждала робкая улыбка победительницы. Султан перевел на нее задумчивый взор. «Книга о вкусной и здоровой пище» не врала. В простых вещах крылась сокрушительная сила. Нигяр не была похожа на изнеженных наложниц, пахнущих приторной розовой водой, звенящих драгоценностями и уверенных, что любовь Кануни измеряется в каратах. Она была земной, понятной и настоящей — как ломоть хорошего ржаного хлеба «Дарницкий», воспетого на страницах великого фолианта. Вдруг веки Нигяр дрогнули. Она открыла глаза и, встретившись взглядом с султаном, испуганно прижала одеяло к груди, готовая в ту же секунду спрыгнуть на ковер и застыть в глубоком поклоне. — Лежи, това… Нигяр-хатун, — мягко остановил её Сулейман, опустив тяжелую, теплую ладонь ей на плечо. — Ты заслужила отдых. Отныне твоё место здесь. Никаких излишеств, всё просто, эффективно и душевно. Товарищ Микоян был бы тобой доволен. Нигяр затаила дыхание. Она прекрасно понимала, что этой ночью совершила величайший грех против своей тайной любви к Ибрагиму. Но сладость новообретенного титула «хатун» и близость к абсолютному центру власти уже пустили ядовитые, но такие прекрасные ростки в саду ее расцветающей души. В это же время по Золотому пути гарема, насвистывая веселый мотивчик, катил столик Великий Визирь. Любой, кто оказался бы рядом, мог бы заработать язву желудка от одного только плотного, висящего в воздухе запаха борща и пуститься в пляс от мелких капелек пота энтузиаста на его запястьях. На руках Ибрагима красовались плотные кухонные прихватки, а его ладонь то и дело поглаживала простую керамику кастрюли с такой нежностью, с какой он не касался даже футляра своей скрипки, вырезанного из редчайших пород дерева. Его шедевр не совсем соответствовал ГОСТу. Но Ибрагим всю ночь лично объяснял сонной Хатидже-султан, почему он стоит у плиты до рассвета, добиваясь идеальной наваристости бульона. Стражники у дверей султанских покоев было выпрямили спины, но Ибрагим лишь дружелюбно усмехнулся: — Прочь оружие, братья! Я несу Повелителю завтрак победы, а вам — скорое повышение жалования. Мы с моим братом Сулейманом разделим эту трапезу и этот чудный летний день. Не смейте докладывать, я хочу сделать ему сюрприз! Поскольку Ибрагим обладал абсолютной властью, считался названным братом Падишаха, а в султанские покои и так регулярно врывались все, кому не лень, включая наложниц в крапив, евнухов в истерике и тайных убийц, которые уже, забыв о приличиях, даже не пытались маскироваться, стражники лишь философски пожали плечами. Паша уверенно толкнул тяжелые дубовые двери бедром и шагнул внутрь. — Сулейман! Мой государь, мой брат! — радостно и громогласно пропел Ибрагим, вкатывая столик вглубь покоев. — Ночь была трудной, но я принес тебе ответ на все кулинарные загадки мира! Борщ готов! Твоя мужская сила умножится, а враги побегут в ужасе… Ибрагим резко замолчал. Его голос оборвался с таким звуком, словно кто-то перерезал струну на его любимой скрипке ржавым серпом. Он застыл посреди комнаты. Запах чеснока, кислой свеклы и мощного мясного бульона, который он принес с собой, внезапно столкнулся со сладким, липким ароматом мускуса и разгоряченных тел, царящим в покоях. «Ладно, всего лишь очередная наложница», — мысленно отмахнулся Ибрагим. Он дернул головой, натягивая обратно лучезарную улыбку, и покатил столик дальше. Но тут его взгляд сфокусировался. Сулейман сидел на постели, опираясь на локоть, и радостно щурился на Великого Визиря. А рядом с ним… — Лежи, лежи, Нигяр. Мы же свои люди, — добродушно гудел султан. — Что ты так на сундук и под кровать смотришь? Рядом с Повелителем действительно лежала Нигяр. Она натянула простыню до самых своих черных очей, глядя на Ибрагима взглядом косули, чье копыто намертво застряло во льду перед пастью волка. Её плечи были обнажены, а на шее, словно растоптанные лепестки кроваво-красных роз, алели свежие следы султанского благоволения, которые, впрочем, уже блекли под толстым слоем неизведанной косметики. Его Нигяр. Та самая дерзкая, но добрая калфа, которая еще несколько дней назад вздыхала под звуки его скрипки в темных нишах гарема. Та, чьи губы он целовал в тайне от всего света. Мир вокруг Великого Визиря рухнул с оглушительным, хрустящим треском непропеченной корочки хлеба. Серебряная кастрюля на столике начала мелко дребезжать — это руки Паргалы вдавились в дерево столешницы. Самая пронзительная нота, которую он когда-либо брал, дабы слиться с гармонией кипящего борща, взвыла в его рассудке. Метафорическая скрипка его души разлетелась в щепки, оставив пепельный ожог на самом сердце. Он ночью сливался с идеями ГОСТА, его названный брат — с его женщиной. «Нигяр… — кричала каждая клетка его тела. — Моя Нигяр… В постели моего лучшего друга. Моего названного брата. Нет, о Аллах, нет! Это дурной сон, иллюзия, это всё чары проклятого Сюмбюля!» Но реальность смотрела на него глазами Нигяр. В них плескался первородный ужас. Лицо Паши на глазах стало цвета древних римских колонн, а во взгляде отразилась такая бездонная, разрывающая на куски боль, что Нигяр захотелось сплести шелковый шнур из ее одеяла и удавиться им прямо здесь. Она предала его. И он видел плоды этого предательства собственными глазами. Сулейман, истинный титан духа и абсолютный слепец в вопросах чужих сердец, не подозревая о безмолвной трагедии, разыгравшейся между его визирем и новой фавориткой, удивленно, но радостно приподнял бровь: — Ибрагим! Брат мой! Паргалы! — Повелитель Мира восторженно раскинул руки, в упор не замечая, что сидит перед визирем в одном исподнем, а в его кровати прячется любовница этого самого визиря. — Какой приятный сюрприз! Заходи, заходи, не стой на пороге! Ибрагим стоял, не в силах пошевелить и пальцем. Его трясло так сильно, что горячий багровый бульон начал выплескиваться из-под крышки кастрюли, пачкая белоснежную скатерть и капая на его дорогие кожаные туфли, словно кровь из его истерзанной души. Но что значили ожоги бренной плоти, когда его любящее сердце прямо сейчас сжигали дотла? — Да… Повелитель… — хрипло, едва выдавливая из себя звуки, произнес Ибрагим. Каждое слово давалось ему с таким трудом, словно он глотал битое стекло. — Борщ… Украинский. По рецепту… товарища Микояна. С незначительным отклонением от ГОСТа. — Борщ утром? Вот это размах, вот это имперская мысль! Прекрасно! — Сулейман по-медвежьи потянулся. — Налей мне тарелку. И Нигяр тоже налей. Ты как будто кожей чувствовал, что нам после бурных ночных активностей понадобится завтрак поплотнее! Она теперь моя фаворитка, Ибрагим. Сам Аллах благословил наш союз через кулинарные книги. Посмотри на него, Нигяр! Руки дрожат от страха подвести коллектив! Всю ночь не спал, стоял у печи, думал о державе нашей! Вот что значит настоящий товарищ! Эти слова пробили грудину Великого Визиря, как свежевыкованный ятаган разрубает маргарин. Ибрагим стоял перед своей любимой женщиной и своим господином, готовясь разливать им борщ, который он варил с величайшей любовью. Стоял как простой, бесправный раб. Дрожащими руками Ибрагим наполнил первую тарелку и поставил ее перед Повелителем. Затем он взял серебряный половник, дабы наполнить тарелку для… он больше не хотел знать её имени. Пальцы предательски не слушались. — Позвольте… я помогу, Паша-хазретлери… — тихо, умоляющим голосом прошептала Нигяр. Она протянула руку к половнику, отчаянно желая хоть как-то избавить его от этой изощренной пытки. — Не нужно, Нигяр-кал… Нигяр-хатун! — резко, словно ударив хлыстом, оборвал её Ибрагим. Он бросил на неё взгляд, полный такой ледяной боли и ярости, что от него у казаков могли бы взорваться курительные трубки. В этом подчеркнуто вежливом, холодном «хатун» вместо привычного, ласкового имени был сконцентрирован весь яд, который раб копит к своему всесильному хозяину десятилетиями. — Я сам. Великий Визирь обязан лично заботиться о здоровье Повелителя и его… близких. Он плеснул красное варево в керамическую тарелку. Две мясные сибирские фрикадельки с глухим, чавкающим звуком шмякнулись на дно, брызнув красными каплями на белоснежную простыню. Ибрагиму казалось, что это упали на дно осколки его собственных надежд. Молча, с лицом, высеченным из мрамора, он поставил пиалу со сметаной рядом с тарелками. Султан, в предвкушении откинувшись на подушки, взял золотую ложку, зачерпнул борщ и шумно принюхался. В пелене дыма, сквозь расплывчатый от слез взор Ибрагима, Сулейман казался далеким, манящим оазисом, от которого верблюд уноси безнадежно измученный жаждой, сидящего между его горбами бедуина. — Не совсем по ГОСТу, Повелитель, — мертвым, пустым голосом констатировал Ибрагим. — Фрикадельки не нужны, но ваш покорный раб решил проявить немного творчества. — Это же отлично, Паргалы! — Султан снова подул на ложку. — Товарищ Микоян наверняка для того и кормил людей так сытно, чтобы в них пробуждалась жажда к творчеству и мировым открытиям! Успешное отклонение от ГОСТа — это не только триумф, Ибрагим, но и триумф идеи Товарища Микояна. Посмотри на этот цвет… На эту белоснежную сметану посреди красного знамени победы. Да это же знамя нашей великой Османской империи! Берегитесь, неверные рыцари, мы идем! С этими словами и благодарной улыбкой, в упор не замечая поникшую, вжавшуюся в матрас Нигяр и стеклянные, мертвые глаза Ибрагима, Сулейман шутя погрозил ложкой невидимым врагам на стене, а затем отправил борщ в рот. — О-о-о… — Сулейман запрокинул голову и зажмурился от абсолютного блаженства. — Ибрагим! Это невероятно! Дерзкая кислинка, плотность фасоли, эти фрикадельки, которые не разваливаются, но остаются нежными, как докторская колбаса… Это восьмое чудо света! Но почему ты сам такой бледный? И руки у тебя ходят ходуном, хотя ты знаешь, что яство нам мне по душе. Не болен ли ты, брат мой? Ибрагим нечеловеческим усилием воли заставил свои губы растянуться в вымученной улыбке: — Нет, Повелитель. Просто… ночь у раскаленной плиты была слишком изматывающей. Рад, что вам… и вашей хатун… вкусно. С вашего позволения, я удалюсь. Государственные дела не терпят отлагательств. Ибрагим отвесил глубочайший поклон, даже мельком не взглянув на Нигяр, которая сидела, до крови прикусив губу и едва сдерживая слезы. Он развернулся и быстрыми, неровными, почти деревянными шагами направился к выходу. — Подожди, Ибрагим, не скромничай! — весело воскликнул султан вдогонку. — Уж мне ли не знать, что душа каждого творца, будь то музыкант, поэт или повар, жаждет искренней похвалы больше, чем звона золотых акче? Ты не уйдешь отсюда, пока Нигяр не отведает твое творение и не оценит его по достоинству. Ибрагим тяжело, обреченно выдохнул и повернулся. Нигяр, сгорая со стыда, подняла на него огромные очи черные и трясущейся рукой потянулась к своей тарелке. Испив ложку одного лишь бульона, потому что кусок не лез в горло, Нигяр пролепетала: — Д-да… это очень вкусно, Повелитель. Ибрагим-паша превзошел сам себя. ГОСТ строго соблюден. — Ну вот и отлично! Осознание того, что Ибрагим заслуженно купается в лучах своего таланта — высшая отрада для моей души, — просиял султан. Он лично, с заботой любящего мужа, разбавил борщ сметаной в тарелке Нигяр, подцепил фрикадельку и поднес свою ложку прямо к ее рту. — Пампушки, бери пампушечки, Нигяр! Фрикадельки работают превосходно, но мы не должны забывать про мучные изделия по ГОСТу! И так стоял Ибрагим-паша, сын рыбака из Парги. Одинокий. Забытый. Сквозь пелену он смотрел, как его всесильный господин и женщина всей его жизни, полулежа в постели, трутся носами. Как они со смехом кормят друг друга с ложечки борщом. Как Сулейман слизывает с пальцев Нигяр чесночный сок от пампушек, а она нежно стирает багровые капельки борща с его губ. — П-повелитель… — наконец-то выдавил из себя оцепенелый Ибрагим вечность спустя. — Я, пожалуй, пойду. Там… там новые важные донесения от Барбароссы. И пленные на галерах… от наших храбрых флотоводцев… — А? Что? — Сулейман неохотно обернулся, в этот момент игриво растирая фрикадельку по щеке Нигяр, отчего та заливалась фальшивым, нервным смехом. — А, ты еще тут, Паргалы? Да, иди, конечно! Иди, управляй империей. Но помни: наше с хатун сердце всегда трепещет в упоении при виде тебя, правда, Нигяр? Выйдя в пустой, гулкий коридор, Великий Визирь империи обессиленно прислонился спиной к холодной каменной стене. Его широкие плечи мелко задрожали. Он закрыл лицо руками, пропахшими свеклой, укропом и чесноком, медленно сполз по стене на пол и беззвучно, страшно зарыдал. Великий фолиант алхимика Микояна подарил ему рецепт идеального борща. Но этот же фолиант навсегда отнял у него единственную женщину, которую он любил, и уничтожил брата — не по крови, но по духу. А по ту сторону тяжелых дубовых дверей, пока султан снова зажмурился, пережевывая чесночную пампушку в гастрономическом экстазе, Нигяр бросила беглый, затравленный взгляд на разложенную на столе карту известного мира. В её хорошенькой головке под звуки чавканья Повелителя Мира уже начали зарождаться отчаянные мысли о том, как бы незаметно собрать вещи и сбежать куда-нибудь подальше. Желательно — в Крым. Или вообще в ту самую загадочную Сибирь, откуда родом были эти чудные фрикадельки. В это же время, Хюррем обдумывала свой план мести. И для этого ей нужны были союзники. Даже если вчера они были злейшими врагами.