Великолепный ГОСТ

Ибрагим-паша смахнул каплю едкого пота, затуманившую взор и стекла редких венецианских очков в деревянной оправе. Не помогло. Лишь Нигяр и Сулейман, счастливые и облизывающие чесночный сок с пальцев друг друга, впитались в картину перед его глазами. Запах процесса ректификации пропитывал его одежду. На эти очки и на грубую монашескую робу он давеча выменял свой дорогущий, расшитый золотом кафтан у бродячего купца в кофейном домике. Саму сделку он помнил… смутно, словно в паре борща. Как и всё, что произошло после осознания предательства его названного брата. С очками на носу и глубоким капюшоном, плотно сдавливающим уши, лик Великого Визиря в отражении диковинной медной конструкции больше напоминал безумного алхимика, чем второго человека в империи. Вокруг него угрожающе выстроились перегонные кубы, змеевики и пузатые глиняные кувшины. В подвале густо пахло прелым хлебом, картошкой, забродившей свеклой и чистым, обжигающим ноздри спиртом. Ибрагим фанатично пытался воссоздать то, что на страницах фолианта называлось коротко, но грозно: «ВОДКА ОСОБАЯ. 40 градусов». Рыжая кошка, прошмыгнувшая за ним в момент, когда он, икающий и шатающийся, запирался в подвале, металась по углам. Она периодически шипела, обнажая зубы, ибо её кошачий разум не мог определиться со стратегией: лезть ли за мышью в нору, уснуть ли мертвецким сном от ядовитых паров спирта или пойти царапать тяжелую дубовую дверь, в которую снаружи уже битый час неустанно колотила Хатидже-султан. — Ибрагим! Открой немедленно! С тобой всё хорошо?! — раздался пронзительный, полный высокомерной ярости и скрытой тревоги голос Хатидже. Удары в дверь усилились. Казалось, хрупкая султанша бьет в дерево кузнечным молотом, и каждый удар гулким эхом отдавался в висках Ибрагима, уже успевшего изрядно отведать нерафинированного харама первой перегонки. Не обращая внимания на крики законной жены, Ибрагим швырнул в топку под котлом свою любимую скрипку и смычок. — О, Аллах! — возопил он голосом раненого медведя, полным экзистенциальной скорби. — Моя музыка мертва! Нет больше вдохновения, нет больше бульканья борща, есть только шипение картофельного сырца по нерушимому ГОСТу! Он рухнул на каменный пол, скрестив ноги по-турецки. Кошка в ужасе устремилась к стене, пытаясь вскарабкаться по отвесной кирпичной кладке. — Где справедливость, о Всевышний? — воздел дрожащие руки к покрытому копотью потолку Ибрагим. — Моя Нигяр… она была чистым ручейком моего вдохновения. Я согревал её, лелеял, хранил эту тайну! А мой названный брат… Я кропотливо титрую каждую каплю этого эликсира, а ему достаточно лишь улыбнуться в усы и выдать пару строк из стихов Мухибби, как бурный Нигярский Водопад затапливает его ложе и смывает мою гордость в Босфор! Он тяжело сглотнул и зарыдал. Соль его визирьских слез смешивалась на губах с обжигающей горечью недозревшей водки. — Как ты смеешь прятаться от меня в этой грязной дыре, пропахшей прокисшим зерном?! — надрывалась Хатидже из-за двери. — Выходи сейчас же, Паргалы, или я буду вынуждена напомнить тебе твое истинное место! Ты — раб! — Я НЕ РАБ! Я ИБРАГИМ ИЗ ПАРГИ! — взревел он так, что зазвенели перегонные колбы. — Сын простого рыбака, ставший Великим Визирем Османской Империи! Моя власть безгранична! Я… — Я — Хатидже Султан! Я — членкиня правящей династии, не смей мне перечить! Выходи немедля! — УЙДИ, ПРОТИВНАЯ! — голосом раненого гризли завершил свою тираду Ибрагим, швыряя одну из глиняных плошек прямо в дверь. БАМ! Плошка разлетелась вдребезги вместе с остатками терпения Хатидже. — Ах так?! Я — Хатидже Султан! Я — госпожа по праву рождения, кровь от крови самого грозного Селима Явуза, а не какая-то там свекольная барда! Ты оскорбил Династию! Она резко развернулась, собираясь картинно упасть в обморок, но, поскольку спасительной кровати рядом не оказалось, а падать на жесткий коридорный камень было не по статусу, она смущенно поправила подол платья. Опершись на плечо испуганной служанки, Хатидже героически удалилась рыдать в свои покои. Ибрагим же тем временем макнул обломок конского волоса от смычка в лужу на полу, образовавшуюся из смеси пролитого свекольного сока, сивушных масел, картофельной кожуры и пыли. С яростью одержимого венецианского живописца он начал выводить на холодных каменных плитах огромный, корявый портрет. Он рисовал суровое мужское лицо с густыми усами и непроницаемым взглядом — именно таким он узрел таинственного Микояна на скопированных страницах фолианта. — РАЗЛУЧНИК! — дико заорал Ибрагим, яростно хлеща остатками смычка по каменному носу нарисованного Наркома. — Ты разрушил мою жизнь своим ГОСТом! Таракан усатый! Нигяр променяла блаженство моего смычка на сомнительный титул хатун! Повелитель ослеп! Мой названный брат… НЕТ У МЕНЯ БОЛЬШЕ БРАТА! И всё из-за тебя, проклятый шайтан в обличье кулинара! Разлучник!!! Ты можешь измерить чистоту водки ГОСТом. Но может ли ГОСТ познать концентрат моих мук?! В это самое время в покоях Махидевран-султан царила картина, достойная кисти персидского миниатюриста, макающего ворс в жидкое золото. Здесь безраздельно властвовали покой и блаженство, в лучах которых эти стены не купались очень давно. Солнечный свет мягко ложился на роскошные исфаханские ковры, в воздухе витал аромат сушеных розовых бутонов и свежезаваренного мятного чая. Напротив самой Весенней Розы Династии восседали верная Гюльшах и Нигяр-хатун, сменившая скромное платье калфы на струящийся бирюзовый шелк, подобающий новой фаворитке Падишаха. Сама Махидевран утопала в мягких подушках, облаченная в платье из темно-синего бархата. На её изящной шее ослепительно сияло то самое изумрудное ожерелье. Она то и дело нежно проводила тонкими пальцами по холодным граням камней, снисходительно улыбаясь своему отражению в маленьком серебряном зеркальце. Гюльшах с благоговением разливала горячий чай из расписного медного чайника в пузатые стеклянные армуды. На серебряном подносе рядом дымились свежие симиты и щедро посыпанный сахарной пудрой лукум. — Ох, Гюльшах… О, Нигяр… — мечтательно выдохнула Махидевран, делая маленький, аристократичный глоток. — Какое благословенное утро. Тебе не кажется, Нигяр, что сегодня даже птицы в дворцовом саду поют как-то особенно сладко? — Истинная правда, моя госпожа! — немедленно подхватила Гюльшах, расплываясь в подобострастной улыбке. — Соловьи воспевают великолепие нашего Повелителя и триумф справедливости! — Или же они оплакивают растоптанную честь Хюррем! — ядовито ухмыльнулась Махидевран. — Осмелюсь поправить вас, госпожа, — степенно, с легким поклоном произнесла Нигяр-хатун. Махидевран напряглась, метнув на нее взгляд, способный испепелить муравья, посмевшего заползти на шип её розы. Эта неблагодарная нахалка смеет ей перечить?! Но лицо Нигяр озарилось хитрой, многозначительной улыбкой: — Невозможно оплакивать то, чего у человека никогда не было, госпожа! Махидевран на секунду замерла, а затем, с облегчением откинувшись на подушки, залилась искренним, звонким смехом. — Твои слова это бесконечные соты истекающие медом мудрости, Нигяр-хатун! — Махидевран промокнула уголки губ шелковым платком. — Расскажи-ка мне еще раз, Гюльшах… Как там дела в покоях нашей рыжей «соседки» ведьмы? Надеюсь, ночной холод одиночества не воспалил её бессильную ярость до самовозгорания? Гюльшах заерзала от восторга, едва не опрокинув поднос. — О-о-о, госпожа! Там не просто возгорание, там землетрясение, повлекшее за собой извержение Везувия и Этны! Сюмбюль-ага жаловался, что Хюррем-султан с самого утра заперлась у себя. Сначала из её покоев доносился звон бьющегося фарфора — говорят, она в щепки расколотила любимую вазу, привезенную из Тебриза! А потом она вопила на весь коридор, что Нигяр — это гадюка, пригретая на её груди, и что она лично выщиплет ей все волосы по одному! Махидевран снова рассмеялась, а Нигяр величественно выпрямила спину, наслаждаясь моментом. Горделивая улыбка едва заметно тронула ее губы. — Какая прелесть, — проворковала черкешенка. — Хюррем искренне верила, что она единственная полноправная владычица сердца Сулеймана. А тут её обошла простая калфа! При всем уважении, Нигяр, но калфа, которую она сама считала своей служанкой! Это ли не высшее торжество Всевышнего, Гюльшах? — Это всё плоды вашей гениальности, госпожа, — преданно заглядывая в глаза, прошептала служанка. — Нигяр теперь выдали покои, окна которых выходят на Босфор! — Гюльшах игриво, по-свойски толкнула Нигяр плечом. Не забыв еще свое недавнее калфство, Нигяр хихикнула и легонько толкнула её в ответ. — Рыжая ведьма кипит, но сделать ничего не смеет, ведь для Повелителя Нигяр — спасительница священных свитков! — Да… Но упиваясь победой, мы не должны забывать о добродетели, девочки, — Махидевран сменила тон на философски-серьезный, улыбка исчезла с мягких черт ее лица. — Мы обязаны думать о цветах нашей жизни. О детях. Взять хотя бы шехзаде Мехмеда… — на её губах заиграла коварная улыбка. — Я слышала, мальчик делает поразительные успехи в учебе. И как же, должно быть, обидно стараться изо всех сил, когда самая близкая женщина — родная мать — так занята истериками, что в упор этого не замечает. Уж поверь мне, Нигяр. Махидевран замолчала. Её взгляд упал на резной столик, где лежала аккуратно переписанная от руки тетрадь с рецептами из советского фолианта. — Знаешь, Нигяр, товарищ Микоян — воистину пророк кулинарии. Я бы сделала его своим личным визирем, живи он в наше время. Повелитель теперь каждый день улыбается, как в годы нашей юности в Манисе, вкушая яства, приготовленные строго по ГОСТу. Гюльшах оживилась: — Кстати о визирях, госпожа! Я тут на рассвете встретила Ибрагима-пашу у лестницы. Махидевран приподняла густую бровь. Нигяр, напротив, поникла и спешно опустила глаза в чашку с чаем. — И что же наш Великий Визирь? — протянула Махидевран. — Наверное, сияет от гордости, что его украинский борщ тоже пришелся Султану по вкусу? Сюмбюль шептал, что Паргалы всю ночь у плиты топтался. Гюльшах озадаченно почесала затылок поверх платка: — Вот тут-то и странность. Вид у него был такой, словно он не борщ варил, а сам в нем варился. Бледный как смерть, глаза красные, безумные, руки ходуном ходят. Я почтительно поздоровалась, сделала реверанс, а он на меня так зыркнул… словно я его злейший кровный враг. И побрел дальше в подвалы, даже не кивнув! Махидевран пренебрежительно махнула рукой, отправляя в рот кусочек лукума. — Ах, оставь, Гюльшах. Ибрагим всегда был склонен к излишней театральности. Наверняка просто переутомился от государственных дел. Или, может, этот великий «стандарт» оказался слишком тяжелым испытанием для его нежного греческого нутра. Ох уж эти мужчины… они так близко к сердцу принимают свои кулинарные провалы! Пусть страдает. Главное — что у нас всё идет строго по нашему, черкесскому плану. Нигяр нервно хмыкнула, отчаянно пытаясь перевести тему: — Госпожа, вы говорили про шехзаде Мехмеда… — Ну разумеется! — Махидевран радостно захлопала в ладоши. — Мы подсластим его сиротскую долю! Мое материнское сердце просто кровью обливается, когда я вижу, как бедный мальчик растет при живой, но невменяемой матери. Спустя пару часов Хюррем-султан всё же решила покинуть свои разгромленные покои, дабы дать выход бушующей ярости. Желательно — подальше от коридора, где располагались старые покои Черкесского Пятна и новые покои Дунайской Утопленницы. Но сорвать злость было не на ком: служанки и евнухи, заслышав её тяжелую, чеканящую шаг поступь, немедленно растворялись в нишах стен и за шторами. Вдруг её внимание привлек странный звук из покоев её старшего сына Мехмеда. Это были приглушенные стоны. Мгновенно забыв о ревности и политике, сердце матери пропустило удар. Прижав руки к груди, Хюррем коршуном ворвалась в комнату шехзаде. — СТРАЖА! СЛУГИ! ЛЕКАРЯ НЕМЕДЛЕННО! — нечеловеческим голосом завопила она, сметая кувшины и свитки на всем пути к столу, над которым скрючился её мальчик. — Матушка? — неразборчиво прочавкал Мехмед, когда она вцепилась в его плечи и начала дико трясти. — Мехмед, сынок! Тебе плохо?! Почему ты не на занятиях с наставником?! Мальчик лишь довольно хихикнул, слизнув нечто густое, розовое и вязкое со своего указательного пальца. — Наставник разрешил освободиться пораньше, матушка. Я слишком быстро схватываю геометрию. Он кивнул в сторону золотой тарелки на столе, где возвышалась горка идеально круглых, румяных лепешек, обильно политых красной субстанцией. Он дружелюбно пододвинул тарелку к Хюррем. — Лев мой, что это такое? — Хюррем с ужасом уставилась на блюдо. — Это сырники с малиновым сиропом, матушка! Всё строго по ГОСТу! Шаги за дверью напоминали поступь табуна разъяренных боевых слонов — на крик хасеки сбежался весь гарем. Но Хюррем было плевать. Огромный ледяной айсберг рухнул с её души, и звон облегчения запел в ушах. — О, Султан Сулейман так безгранично добр, что лично прислал тебе эти диковинные сладости! — умиленно выдохнула она, гладя сына по голове. Двери распахнулись. Султан Сулейман, который из-за её истеричного вопля только что отменил военный совет, заседание Дивана, паломничество в Мекку, и, возможно, будущий поход на Вену, возглавлял процессию. Его брови были сурово сдвинуты. — Это прислал не Повелитель, матушка. Это гостинец от Махидевран-султан… — невинно пояснил Мехмед. Глаза Хюррем расширились до размера тех самых венецианских очков. Она немедленно зажала сыну нос, и как только, ошарашенный мальчик судорожно приоткрыл рот, чтобы вдохнуть воздух, бесцеремонно надавила двумя пальцами на корень его языка. — Выпусти яд, Мехмед! Очисти желудок! Эта черкесская дрянь тебя отравила! — верещала хасеки. Чьи-то сильные руки оттащили её от наследника. Хюррем запрокинула голову, брыкаясь в воздухе ногами, и встретилась взглядом со строгим, как минарет, лицом Сулеймана. — Хюррем! Что здесь происходит во имя Всевышнего?! — Сулейман! Лекаря! Срочно! Наш… наш мальчик! Яд! Махидевран… она подсунула ему отраву! Гюль-ага, мгновенно оценив обстановку, осторожно взял серебряную тарелку с сырниками и с глубоким поклоном протянул её Султану. — Идеальная консистенция творожной массы! Сразу видно — строго по ГОСТу! — Сулейман одобрительно похлопал себя по животу. Он взял вилку, наколол самый пышный сырник, щедро обмакнул его в тягучий сироп. Султан восторженно захмыкал, глядя на яство перед глазами. — Узрите все! Он не разваливается. Ювелирная работа. И, прямо на глазах у обмякшей в руках стражи Хюррем, откусил половину. Сулейман прикрыл глаза, застонал от гастрономического экстаза и тяжело, с сожалением вздохнул, глядя на жену. — Тебе нужно отдохнуть, Хюррем. Немедленно возвращайся в свои покои. Товарищ Махидевран-султан проявила бдительность, материнские чувства к сыну Династии и выдающиеся способности к познанию ГОСТа. Мехмед — мой лев, а львицы воспитывают детенышей в одном саду. А ты снова сеешь семена раздора. Гюль-ага, проводи госпожу. В его голосе лязгнула такая прочная дамасская сталь, что любые слова оправдания намертво примерзли к гортани Хюррем. Уже в своих покоях Хюррем металась из угла в угол, как изголодавшаяся ласка в тесной клетке. Её медные волосы растрепались, шелковые простыни были в гневе сорваны с кровати, а на инкрустированном столике лежали обгоревшие листы — те самые копии Великой Книги Микояна, которые она успела сделать и в порыве злости порвала. — Сюмбюль! Хватит скрестись под дверью и подслушивать! А ну, иди сюда! — гаркнула Хюррем. Сюмбюль и Гюль-ага, оба с подозрительно свежими фингалами под глазами (явно снова боролись за право войти первыми), ввалились в комнату с низкими поклонами. Она резким движением сорвала со своих пальцев два тяжелых перстня с индийскими сапфирами и всучила их Сюмбюлю. — О, Аллах, пощади и благослови эту щедрость! — пропел Сюмбюль, воздевая скрюченные пальцы к потолку и ловко меняя драгоценности на стопку свежих, спасенных от огня копий страниц. — Я покажу ей… Ох, я покажу этой черкесской выскочке, где горные козлы бодаются, — шипела Хюррем, лихорадочно перебирая шуршащие листы. Она искала что-то невероятное. Она даже не смотрела на названия блюд, её глаза цеплялись за самые невиданные, невозможные ингредиенты. И вот её взор упал на словосочетание «консервная банка». — «Мимоза»… — прошипела Хюррем, водя дрожащим ногтем по строчкам рецепта. — Салат «Мимоза». Рыбные консервы, вареный картофель, яйца, майонез… Ми-мо-за… Что это за слово такое диковинное? Звучит не по-русски и точно не по-османски! Это греческое слово! Да, точно! Греческая богиня! Или… или древняя царица! Не важно. Сюмбюль, ради Аллаха, что такое «рыбные консервы»?! И кто такой этот «майонез»?! Она бросилась к испуганному Сюмбюлю, который вжался в косяк двери, боясь попасть под горячую руку рыжей бестии. Хюррем лихорадочно соображала. Если евнухи не знают этих слов, есть те, кто знает всё на свете — венецианские и генуэзские купцы на рынках Галаты! Но для выхода на них ей нужен был могущественный союзник за пределами гарема… — Сюмбюль! — Хюррем вцепилась в плечи евнуха и затрясла его так, что с него едва не слетел тюрбан. — Нам нужен союз! Немедленно зови сюда Ибрагима-пашу! — П-пашу-хазретлери?.. Великого Ибрагима? — заикаясь, пискнул Сюмбюль, побелев как полотно. — Помилуйте, госпожа! Он же ваш злейший кровный враг! Он спит и видит, как бы затянуть крапивный шнурок на вашей лебединой шее! А даже если на мгновение забыть об этом незначительном факте… он сейчас, говорят, не совсем в состоянии прийти куда-либо. Он заперся в подвале и дышит странными парами! — Глупец! — отрезала Хюррем, её лицо исказила гримаса фанатичной решимости. — Враг моего врага — мой друг! Нигяр, эта подлая змея, предала меня, она опоила Сулеймана с помощью этого книжного обмана! Ибрагим убивается по ней! Мы обязаны объединиться против этого альянса Нигяр и Махидевран! Если визирь не идет к Хюррем, значит, Хюррем идет к визирю! Гюль-ага жалобно ойкнул, схватился за сердце и нагло осел прямо на пол, ссылаясь на внезапное головокружение . — Пощадите, о великая Хасеки! — взмолился Сюмбюль, падая на колени. — Из гарема женщинам выходить строжайше запрещено! Допустим, для вас эти древние законы — лишь легкие рекомендации. Но идти к Великому Визирю через весь город — это безумие! Нас же схватят янычары! Стража решит, что мы пытаемся сбежать! — Замолчи, кастрат недоделанный! — прикрикнула Хюррем (в глубине души абсолютно с ним соглашаясь). Её взгляд снова упал на рецепт «Мимозы». Греческое слово. Ибрагим — грек. Она должна вернуть Повелителя любой ценой. И тут на неё снизошло истинное озарение. На её лице расцвела лучезарная, дьявольски-хитрая улыбка. Сулейман ведь так любил рассказывать ей перед сном древние поэтические легенды вместо колыбельных… Например, ту историю о том, как юная Клеопатра из греческой династии Птолемеев впервые проникла в покои Юлия Цезаря, чтобы заключить с ним союз… — Мы никуда не пойдем пешком, Сюмбюль, — мурлыкнула Хюррем, и в её глазах заплясали бесенята. — Вы с Гюлем-агой просто доставите Великому Визирю мой… личный, подарок. Хочу поддержать друга моего возлюбленного в трудную минуту. Время не ждет, «Мимоза» требует решительных действий!