Великолепный ГОСТ

Когда солнце, устав даровать благословенное сияние свое, склонилось к западу, из-за туч на востоке неуверенно вынырнула тонкая луна, взмахнув своим серебряным серпом. Вполне возможно, она с искренним непониманием взирала на двух суетящихся евнухов, что брели через сады Топкапы к ожидающей их карете, но все равно решила их поддержать. Два часа перебежек, дабы избежать вражеских очей по темным коридорам гарема, ведущим в сады. Сюмбюль-ага и Гюль-ага гнули свои отнюдь не могучие спины, взвалив на плечи тяжеленный рулон ковра. Обливаясь потом, они тихо сквернословили на всех известных языках необъятной империи, и золотые узоры арабской вязи на ковре блекли от сего вербального надругательства. — Ох, матушка моя… — хрипел Гюль-ага, вытирая пот со лба. — Что она ела на ужин? Эти пончики? Она же весит как три янычара в полных доспехах! Моя спина сейчас треснет! Кушать по ГОСТу мы любим, а худеть по ГОСТу — нет? — Молчи, несчастный, — шептал Сюмбюль, шатаясь под тяжестью ноши: разъяренная Хюррем внутри ковра перепутала направления и от души пнула в спину самого Сюмбюля. — Если ты её уронишь, она нас живьем в этот ковер зашьет и в Босфор кинет. Держи крепче! Из недр шерстяной тюрьмы донеслось глухое, но грозное шипение: — Эй, вы там, потише, болваны! Вы меня головой вниз несете! Моя корона упирается мне в нос! Быстрее шагайте, ленивые мешки с жиром вместо костей! Наконец, они дотащили рулон до ворот, ведущих из садов. Путь был свободен. Карета ожидала прямо на вымощенной дороге. Как вдруг... — Сюмбюль, Гюль, братья мои по вере и несчастью, — потирая руки и утирая пот со лба, из-за колонны вышел Шекер-ага. — А я как раз вас ищу. Главный повар прищурился и пару раз шмыгнул носом, вынюхивая неладное. Сюмбюль-ага выдавил вымученную улыбку и бросил вопросительный взгляд через плечо на Гюля. Оба евнуха залились нервным, дребезжащим смехом. — О, свет моих очей, Шекер, — Сюмбюль вытер слезящиеся глаза о жесткие ворсинки ковра. — Повелитель, что, решил уволить всех поварят по ГОСТу, и ты ищешь нас как куттер? — Да хуже, — отмахнулся Шекер-ага. — Это было бы хотя бы понятно. Эта Хюррем… Вот вы говорите «Хасеки», а я говорю — мегера рыжая! Сегодня она тебя комплиментами осыпает, словно рахат-лукум сахарной пудрой, а завтра, лисица бешеная, твою печень выгрызает. Сюмбюль и Гюль захихикали еще громче, чтобы заглушить внезапные колебания ковра и брыкающуюся госпожу, божащуюся прямо сейчас претворить в реальность такие угрозы, от которых Селим Грозный стал бы Селимом Кротким. — Что такое? Я слышу женский голос? — Шекер озадаченно развернулся, отвернув лоскуты тюрбана от ушей. — Да гарем давным-давно спит! — пискнул Гюль-ага. — Это обычный голос Сюмбюля, когда его не видят. Сюмбюль густо покраснел и, заехав локтем по ковру, взбудоражил скорее живот Хасеки, чем Гюля-агу. — Истинно так, Шекер. Гюль-ага знает, он однажды у меня под кроватью прятался, а я петь учился. Так чем мы можем помочь? — Помочь? — Шекер почесал за ухом. — А, ну да! После всех этих событий… Хюррем готовить завтрак по ГОСТу или нет? Просто она может оскорбиться… — Да как ты смеешь?! — рявкнул Сюмбюль. — У нас теперь всё по ГОСТу! Оскорбиться ГОСТом — значит оскорбиться мудростью нашего Падишаха, о Аллах, продли его годы! — Да! — завопил Гюль, пнув ковер и понукая Сюмбюля идти вперед, как упрямого верблюда. — Из уважения к тебе, Шекер, мы сделаем вид, что это помутнение рассудка было нашим общим сном. А теперь с дороги, нам еще ковер везти! В это самое время Великий Визирь империи закончил рисовать портрет Микояна обломком смычка. Удовлетворенный результатом, он поднял очередную чарку «Водки Особой» и вознес её над усами наркома, искусно выложенными из картофельной кожуры. — Будь ты проклят, разлучник! Он занюхал рукавом и обессиленно рухнул на стул, расплескивая из пузатых кувшинов капли мутноватого первача. Его монашеская роба была порвана по боковому шву, а нелепые очки, на которые он обменял свой кафтан, съехали на одно ухо. Ибрагим поднял стеклянный кубок, звон которого затмевал серебро, но не мог заглушить его душевную рану, зияющую как хобот слона. — Нигяр… — хрипло простонал он в пустоту, тяжело дыша. — Предательница… ГОСТом клялась, а сама… да поджарится она, как селедка под шубой… Он схватился за смычок и дорисовал Микояну очки. И вот, когда он уже был готов поглотить очередной кубок жидкого харама по ГОСТу, пыль и картофельная шелуха на полу пришли в движение, как осенние листья в шторм. Жара подвала резко сменилась лютым холодом снегов, откуда, должно быть, и пришли сибирские фрикадельки. Пламя под медной инсталляцией стало мертвенно-синим, а змеевики перегонных аппаратов жалобно зазвенели от внезапного мороза. В воздухе запахло не дрожжами и спиртом, а сургучом, свежими чернилами, дешевым Беломорканалским табаком и… свежемороженой рыбой. Рыжая кошка истошно зашипела и попятилась, упершись хвостом в стену. А голос проснувшейся членкини правящей династии, неустанно колотившей в дубовую дверь снаружи, внезапно стих, словно вычеркнутый из реальности чьей-то властной рукой. Ибрагим с трудом приподнял тяжелую голову. Сквозь сизый спиртовой туман он увидел, как из облака пара прямо над его рисунком медленно соткалась человеческая фигура. Это был мужчина среднего роста, одетый в невиданный доселе серый, строгий кафтан-френч без единого украшения, с глухими металлическими пуговицами, блестевшими так же холодно, как и пенсне на его носу. Черные усы духа были аккуратно подстрижены, в руках он держал странную дощечку с зажатыми листами бумаги, а под правой подмышкой покоилась огромная палка колбасы «Докторской». — Кто ты?.. — прошептал Ибрагим, хватаясь за кинжал на поясе, но непослушные пальцы скользили. — Джинн? Ангел смерти? Азраил пришел по мою душу за харамный напиток? Фигура поправила усы, строго посмотрела на Ибрагима, затем на измазанный свеклой пол, и молвила деловитым голосом с едва заметным кавказским акцентом, который, однако, ледяной дрожью отдался в костях визиря: — Ну зачем сразу Азраил, товарищ Ибрагим? Джинны и ангелы — это опиум для народа. Я — Анастас Иванович. Народный комиссар пищевой промышленности. Микоян моя фамилия. Скрипку зачем портите? Имущество-то казенное. Ибрагим замер, его рот медленно открылся. — М-микоян?.. Тот самый? Хранитель ГОСТа? Великий визирь пищевых довольствий?! Весь гнев на «разлучника» немедленно испарился в дистиллированных парах. — Он самый, — дух Микояна сделал шаг вперед. Его ботинки беззвучно ступали по грязному полу подвала, но ни одна пылинка или кожура от картошки не смела к нему прилипнуть и осквернить его сияющие от гуталина туфли. Он заглянул в кувшин с первачом и неодобрительно покачал головой. — Что же это вы, товарищ визирь, план по ректификации срываете? Градус не выдержан, сивушные масла превышают норму. А главное — моральный облик! Великий визирь великой державы, а лежите тут, как несознательный элемент после получки. Из-за женщины страдаете? Не по-партийному это, Ибрагим. — Ты не понимаешь, Нарком! — Ибрагим всхлипнул, роняя жгучую слезу в кубок. Он налил еще первака и скользнул чаркой по столу в сторону хмурящегося Микояна. — Она ушла к нему! К Сулейману! Он забрал её… забрал мою Нигяр! Я готовил этот борщ украинский, я душу туда вложил, ну и пару тефтелек еще, а он… он ест его с ней! На моих глазах! Микоян присел на край грязного деревянного ящика, проигнорировав выпивку. Он положил планшет на колено, а палку колбасы — прямо на стол. Его лицо оставалось непреклонным, но в глазах появилось странное, глубокое сочувствие человека, пережившего не одну чистку картошки. — Горю в спирте не поможешь, товарищ Ибрагим, — тихо, но веско сказал Микоян. — Спирт — он для консервации, а не для души. Сердечная рана — это как бракованная партия на мясокомбинате. Если технологический процесс пошел не так, нужно менять руководство. Ты пробовал делать заливное из рыбы? — За-заливное?.. — жалобно икнул Ибрагим. — Да. Заливное. Смысл его в чем? Берешь жидкую, хаотичную среду — бульон, эмоции твои, слезы — и добавляешь желатин. И всё застывает. Становится эластичным, прозрачным и холодным. Смекаете, товарищ? Гнется, но не ломается. Вам сейчас, Ибрагим, нужен желатин в сердце. Заморозь свои чувства. Будь холоден и прозрачен, как заливной судак по ГОСТу 1938 года. Соберись. У тебя империя на плечах, а ты тут пятилетку срываешь. Ибрагим завороженно слушал призрака. Слова советского наркома о «желатине в сердце» казались ему вершиной непостижимой суфийской философии. Он медленно поднялся, вытирая слезы грязным рукавом. — Холодным… как судак… — прошептал Ибрагим. — Ты прав, великий Нарком. Я должен застыть. Но ты не можешь сменить руководство! Я Ибрагим из Парги, сын рыбака, Тень Тени Аллаха на земле, Падишаха, Повелителя Мира— Микоян нетерпеливо пробарабанил пальцами по столу. — Политику коренизации мы свернули еще в прошлой пятилетке, товарищ. Ваше сомнительное происхождение больше не гарантирует вам место в номенклатуре. Ясно вам или нет? Оценивается только ваша способность выполнить пятилетку за четыре года по ГОСТу. А вы дневной план по ректификации сорвали. Ибрагим часто хлопал глазами, пытаясь осознать эти странные, рубленые фразы, звучавшие как заклинания сфинкса. — Но… Нарком! — снова всхлипнул визирь, чувствуя, как его прорывает на откровенность перед этим строгим духом. — Она ушла! Моя Нигяр! Повелитель вкусил её, а затем и мой борщ прямо у меня на глазах! Что мне делать, Нарком?! Как мне жить с этим огнем в груди?! Вместо ответа Микоян положил руку на палку «Докторской» и начал мерцать. Ибрагим понурил голову. Даже этот строгий дух… и он уходит. Микоян лишь поправил пенсне. — Слушай, Микоян… — Ибрагим в панике подался вперед, опрокидывая два кувшина, заискивающе заглядывая в глаза наркому. — Твоя мудрость безгранична. Если я захочу еще раз увидеть тебя… получить совет… Мне нужно просто снова выпить кувшин вот этой «Водки Особой»? ХРЯСЬ! Микоян с оттяжечкой, по-пролетарски, стукнул Великого Визиря колбасой «Докторской» прямо по лбу. Ибрагим охнул и схватился за голову. Колбаса была упругой, холодной и пахла мускатным орехом. Исцеляла уязвленное эго, так сказать, шоковым методом. — Если вы еще раз на рабочем месте напьетесь, товарищ, — ледяным тоном процедил Микоян, растворяя колбасу в воздухе, — вы увидите не меня. Вы увидите застенки Лубянки. И Ягода будет вами очень доволен. Он встал и, всё еще мерцая, сплел руки у себя за спиной, расхаживая чеканящим шагом по подвалу. — В то время, когда хищнический мировой империализм точит свои когти, чтобы вырвать горячую надежду в коллективном сердце пролетариата, пьянство на рабочем месте — это вредительство! Как и создание вашей фракции. Ибрагим, потирая ушибленный лоб, непонимающе заморгал. Алкогольный туман посоветовал ему зацепиться за единственное знакомое слово. — Ягода? — переспросил он хрипло. — Какие ягоды? Клюква? Или, может, виноград из Измира? Почему ягоды будут мной довольны? Это метафора изобилия? Да и какие фракции? Я четко по ГОСТу отделял эти ваши водочные хвосты! Микоян поправил пенсне, и его силуэт начал таять интенсивнее в морозном воздухе. — Нанизанные на ежовые иглы, товарищ, — эхом разнесся во тьме его зловещий ответ. — И там вас ждут маузеры бейрутские. А фракционность — это ваша критика в сторону товарища султана. — Стой, стой, не уходи! — взмолился Ибрагим. — Не оставляй меня между молотом и наковальней! Маузеры… Он лихорадочно вспоминал, что это может значить, пока Микоян осуждающе нависал над ним. Визирь вспомнил недавнюю беседу с английским послом, который хвалил турецких кошек за борьбу с мышами. И «маус» вроде как означало мышь на английском. Только при чем тут ежи?! Он что, для искупления грехов должен был поймать каких-то бейрутских ежей, нанизать на них лесные ягоды и запечь рядом с английскими мышами?! О Аллах, к черту этот ГОСТ! — Будь как судак, Ибрагим, — исчезая, шептал Микоян. — И оставьте эти ваши речи про Повелителя Мира. Вы пытаетесь разжечь мировую революцию, пока разрушаете собственный базис алкоголизмом на местах? Это рафинированный троцкизм с ярко выраженным правым уклоном… А про наковальни… За вбивание клиньев у нас Георгий Максимилианыч отвечает. Рафинированный троцкизм… Это ужасное, по-видимому, древнешумерское проклятие заставило кошку попытаться прободать лбом дыру в стене, лишь бы обнять мышь и задрожать вместе с ней. Это жуткое проклятие было настолько мощным, что Ибрагиму казалось, словно нити судьбы вычеркивают из истории любого, кто хоть когда-то хорошо о нем подумал. Внезапно из потолка ударила молния, и пары не до конца ректифицированного спирта собрались в облака и потянули за собой Микояна. Нарком величественно расправил спину, сильнее сдавил свои странные пергаменты с отчетами подмышкой и увеличился в три раза; теперь он возвышался над Ибрагимом, как призрак Муфасы над Симбой. Облака уносили его от Великого Визиря. — Помни, кто ты есть, Ибрагим, — рокотал как надвигающаяся лавина голос Микояна, эхом отдаваясь в стенах каменной пещеры в которой заточил себя Ибрагим. — Заливное, а не троцкист. Упругий бульон, а не рубленное мясо. — Стой, не оставляй меня! — бросился за ним Ибрагим. — Помни... Помни. Микоян исчез, лопнув в воздухе, как мыльный пузырь. Но его страшные слова, видимо, будут преследовать Ибрагима вечно. Он судорожно пытался дышать, но, казалось, сам воздух отказывался входить в его легкие, в ужасе убегая от него. Сквозь звенящую тишину голос Хатидже за дверью снова стал отчетливым. «Ну, — обреченно подумал Ибрагим. — Хоть есть на ком опробовать это странное блюдо из бейрутских мышей и ягод по ГОСТу...» ХРЯСЬ! Ибрагим вздрогнул и с радостным криком «МИКОЯН ВЕРНУЛСЯ!» распахнул объятия навстречу выбитой двери. Но там стояла бледная, как корова без пятен, Хатидже-султан. А то, что ударило его по голове и сбило с ног, было не пролетарской колбасой, а огромным ковром, который прямо на него уже разворачивали потные Сюмбюль-ага и Гюль-ага. Ковер покатился по каменному полу, стремительно разворачиваясь, и из его недр, тяжело дыша, растрепанная, но с безумным огнем в глазах, выкатилась Хюррем Султан. Ибрагим-паша, с абсолютно холодным лицом заливного судака, на котором всё еще краснел след от удара «Докторской», посмотрел снизу вверх на своего злейшего врага. — Хюррем… — процедил Ибрагим тоном человека, познавшего советский бюрократический дзен. — Ты пришла выписать мне путевку на Лубянку, или мы будем менять технологический процесс? Хюррем, поправляя съехавшую на ухо корону, грациозно поднялась с ковра и хищно улыбнулась. Она гордо выпрямила спину, хотя её ноги еще немного заплетались после ковровой транспортировки. — Мы будем делать «Мимозу», Ибрагим. Клеопатра ждет. А Нигяр и Махидевран пусть трясутся. И никакой чай с ромашкой по ГОСТу не спасет их нервишки от щекотки.