Великолепный ГОСТ

Хатидже и два евнуха чертыхались, из последних сил удерживая Ибрагима. Великий Визирь выл, взывал к товарищу Микояну и топал сафьяновыми туфлями в луже свекольного сока, словно разъяренный бык, готовый ринуться на стену и поднять ее на рога. Его резкое отрезвление после обвинений в троцкизме оказалось скоротечным. И только железобетонная уверенность славянской женщины, вооруженной рецептом рассола, придавала евнухам и членкине правящей династии сил не забиться в мышиную нору. — Что там с технологическим процессом?! — истерично взвизгнула Хатидже-султан, когда Ибрагим громко икнул, сорвал с ее пальца перстень и попытался выпить из него воздух. — Хюррем, хватит корону поправлять, думай! — она в отчаянии похлопала мужа по щекам. — Ибрагим! Почему в нашем подвале пахнет спиртом, словно в портовой таверне, и почему Хасеки приехала сюда завернутой в ковер?! Это измена?! — Это экстренное производственное совещание, госпожа, — кряхтя, ответил Гюль-ага. Он виртуозно балансировал, пытаясь увернуться от кулака Ибрагима и одновременно не наступить на мокрый портрет Микояна (от греха подальше). — Ибрагим-паша сейчас — как заливной судак. Его сердце сковано желатином скорби, но наши мышцы налиты шафраном смелости! Хюррем, стоя посреди хаоса, раздраженно закатила глаза. — Хатидже, хватит голосить, как чайка над Днепром! Твой муж напился харама из-за дунайской выскочки. Если мы сейчас не вернем ему человеческий облик и не соберем салат «Мимоза», я буду жрать пресную полбу на задворках Старого дворца до конца своих дней! А ты… ну, ты будешь слушать вопли о Микояне из подвала каждую ночь и видеть Нигяр в короне Валиде каждый раз, когда придешь навестить брата. Довольна?! Имя «Нигяр» подействовало на Хатидже как удар копытом арабского скакуна по чашечной коленке. Гордость полноправной членкини правящей Династии моментально подавила женскую панику. — ВЕДРО! — рявкнула она так, что задрожали своды. Перепуганные рабы внесли деревянные ушаты с ледяной водой. Хатидже, закатав рукава платья стоимостью в тысячу акче, безжалостно погрузила лицо пьяного мужа в ледяную пучину. Контакт Великого Визиря с водой немедленно вызвал бурю пузырей, сдавленный кашель и попытки дезертировать. — Что по инструкции дальше?! — тяжело дыша, спросила султанша, выныривая мужа на секунду и погружая обратно. — Рассол! — громогласно провозгласила Хюррем, потрясая листами копии священного фолианта. — В ГОСТе сказано: токсины нейтрализуются обильным питьем. Сюмбюль! Тащи бочку из-под малосольных огурцов с укропом! И чеснока туда выдави, для дезинфекции души! Следующие пятнадцать минут в подвале вершилась самая передовая в эпоху Ренессанса реанимация. Покорителя Родоса поили рассолом прямо из медного кувшина, пока Хатидже, всхлипывая от унижения, била его по щекам мокрым полотенцем. Сюмбюль-ага периодически перехватывал ее руки, когда она, представляя на месте мужа Нигяр, пыталась задушить его конским волосом от порванного смычка. А Хюррем, подобно муэдзину, ритмично зачитывала ему прямо в ухо статьи из ГОСТа о нормативах трудовой дисциплины на пищевых производствах. Когда Ибрагим, наконец, содрогнулся, громко рыгнул чесноком и сфокусировал взгляд, в его глазах больше не было боли покинутого любовника. Там плескалась стальная, бюрократическая пустота человека, готового выполнить пятилетку за три дня. Судак застыл. — Консервы… — хрипло произнес Ибрагим, тяжело поднимаясь на ноги и поправляя съехавшие венецианские очки. — Нам нужна жесть. Олово. И абсолютный вакуум. Я Великий Визирь, а не троцкист. И завтра весь мир это узреет. Тем временем в гареме наступила своего рода оттепель. Никто не ведал, что Хюррем-султан в данный момент вытрезвляет Ибрагима и кует план мести вместе с Хатидже под чарочку первака. Без её криков и летающих ваз обитатели гарема больше не чувствовали себя поставленными перед сладким выбором: быть отравленными или повешенными за ребро. И Махидевран-султан, разумеется, не планировала упускать возможность монополизировать лояльность гарема в целом и лояльности новой фаворитки, Нигяр-хатун — в частности. В уютные покои Весенней Розы, заставленные всевозможными цветами из сада, вошла приглашенная Нигяр. На столе исходил ароматным паром лично сваренный Махидевран ягодный кисель — еще одно жидкое чудо из книги Микояна. Рядом на серебряном подносе возлежало песочное печенье «Курабье бакинское», выверенное по ГОСТу до последнего грамма. Нигяр присела на край дивана. На ней уже струился пурпурный шелк, но в слегка поникшей осанке всё еще читалась въевшаяся привычка кланяться. Махидевран отпила густого, тягучего киселя, блаженно зажмурилась и посмотрела на протеже. — Ну как тебе кисель, Нигяр? — вкрадчиво мурлыкнула султанша. — Нежный, правда? Обволакивающий, как правильный совет, данный в нужное время. Слушай меня внимательно, девочка. Жизнь в гареме — она как этот кисель. С виду мягкая и сладкая, но если вовремя не помешивать интриги, пойдет такими комками, что подавишься насмерть. Нигяр почтительно наклонила голову: — Я внимаю вам, госпожа. Ваша мудрость — мой компас на пути из Голландии в Индию. — Да в жизни эти голландцы туда не доберутся! Во-первых, — Махидевран отложила ложечку, и её лицо обрело каменную строгость. — Не зарывайся. Говорю тебе как старшая сестра. Постель Повелителя — это еще не трон. Золотой путь скользок, как пол в хаммаме. Сегодня ты на вершине, а завтра одно неосторожное слово — и ты снова стираешь кальсоны евнухам. Уж я-то знаю. Сулейман устал от криков и истерик Хюррем. Будь для него тихой, беспрекословной гаванью. Нигяр кивнула, впитывая науку выживания. — Во-вторых, — Махидевран подалась вперед, её глаза заговорщически блеснули. — Мужчину нужно привязывать к себе вкусом, как канатом. У меня есть для тебя рецепт из священной книги, который окончательно скует волю Падишаха. Это блюдо называется… «Селедка под шубой». Она подняла палец, упреждая реакцию: — И не смей шутить про соболиные меха на рыбе, это банальное мещанство. Это не просто блюдо, Нигяр. Это символ! Представь: ты и Сулейман это два куска селедки и ваше ложе защищено не одним покрывалом, а непробиваемыми слоями — отварной картофель, сладкая свекла, морковь и… соус «Провансаль». Шекер-ага научился делать его из желтков, масла и лимонного сока. Взбивает так, что ложка стоит, как мачта фрегата Барбароссы! Всё это укладывается монолитными слоями, скрывая суть. Повелитель будет обезоружен слиянием соленой сельди и сладких корнеплодов. Это истинный венец кулинарной безопасности! Махидевран тяжело вздохнула. Её лицо помрачнело. — И в-третьих. Помогай тем, кому повезло меньше. Гарем — это колесо. Сегодня ты наверху, завтра — на дне. Конечно, — она горько усмехнулась, вспоминая рыжую бестию, — есть неблагодарные гадюки. Ты пригреешь её, а она попытается вырвать тебе сердце. Но ты всё равно помогай. Знаешь почему? — Почему, госпожа? — Потому что однажды на твое место придет новая фаворитка. Молодая, дерзкая. И когда ты будешь смотреть на неё из тени, ты не станешь рвать на себе волосы с мыслью: «Ах, если бы я не была такой стервой!». Ты будешь чиста перед собой и Аллахом. Чистая совесть в этом дворце — самый дефицитный товар. Как и те кто познал ГОСТ. Нигяр, искренне тронутая, увидела в Махидевран не злую соперницу, а женщину, пережившую слишком много боли и наконец-то скинувшую с себя холодную маску, выпустившую свою доброту. — Ну, полно о грустном! — Махидевран хлопнула в ладоши, мгновенно меняя маску трагедии на хищную улыбку. — Пока эта лиса рыдает в изоляции, устроим всегаремный праздник. И несколько конкурсов. А селедка под шубой… она из моих рук не выскользнет. Тем временем заговор в подвале Ибрагима перешел в стадию высокой, но абсолютно мистической науки. Все в том же подвале, за дубовым столом, заваленном картами Европы, сидели трое: сам Ибрагим-паша (с мешками под глазами и дрожащими руками как наказание за его харам), Хюррем Султан (раздраженная, но сосредоточенная) и синьор Бернардо. Венецианского ученого и алхимика они вытащили из Галаты под покровом ночи добровольно-принудительно. Старик испуганно косился на Ибрагима, который сейчас больше напоминал катарского еретика в рваной робе, чем правую руку султана. Разговор прерывался ритмичным грохотом молота — это в углу работал лучший кузнец-оружейник венецианских цехов, Джакомо. Бернардо дрожащими руками держал лист бумаги с криво перерисованным рецептом «Мимозы». Его глаза за толстыми стеклами окуляров были полны экзистенциального ужаса. — Мадонна миа… — бормотал венецианец. — Синьор Визирь, мадам… То, что вы требуете, противоречит законам... вообще всем! Вы утверждаете, что в фантазиях этого вашего Визиря Микояна люди годами хранят рыбу свежей, запаивая её в герметичные цилиндры из железа?! Без соли? Без вяления? В масле?! Зачем мертвой рыбе надевать железную кирасу?! — Да, Бернардо! — Ибрагим ударил кулаком по столу. — Это называется «консервы»! Высшая ступень эволюции провианта. И если мы не добудем эти консервы для салата «Мимоза», мой план рухнет! Повелитель сразу поймет, что рыба свежая. Если мы нарушим букву ГОСТа, будет нарушена анатомия наших конечностей! — Но это безумие! — взмолился алхимик. — Железо поржавеет, медь окислится и превратит рыбу в яд, а свинец от пайки убьет любого, кто это проглотит! Ваш Микоян — либо величайший некромант, приносящий девственниц в жертву, чтобы рыба дышала без воды, либо чернокнижник! — Закрой свой венецианский рот! Здесь нет магии, только пастеризация! — прошипела Хюррем, нависая над ним. — Нам не нужны лекции по металлургии! Нам нужна банка! Ибрагим, что там твой Гефест? У переносного горна, заливаясь потом, Джакомо щипцами держал раскаленный лист луженого железа. Оружейник, привыкший ковать клинки для янычар, чувствовал себя идиотом. Он обогнул железо вокруг деревянной болванки и чистым оловом запаял шов. — Готово, Паша-хазретлери… — измученно доложил кузнец, демонстрируя кривоватый, серый металлический стакан. Бернардо брезгливо ткнул в него пальцем. — Сосуд готов. Теперь рыба. По рецепту нужен «лосось» или «сайра». Но в Босфоре нет лосося! И что такое сайра? — Сайра — это последний плач буржуазии! — парировал Ибрагим, поправляя очки. — Наш Повелитель вырос в Трабзоне! Он обожает хамсу. Мы били её с ним в юности. Хамса — это рыба народа и Черного Моря! Хамса в масле — это нектар, питающий сердце. Мы ударим по ностальгии! Спустя час подвал напоминал языческий обряд. Шекер-ага, прибежавший на подозрительный шум, был связан собственным фартуком и заперт в кладовой (его нежное кулинарное сердце не выдержало бы увиденного). Кусочки свежей хамсы плотно утрамбовали в железный стакан, залили кипящим маслом, после чего Джакомо накрыл стакан круглой железной крышкой и наглухо запаял расплавленным оловом. — Господи Иисусе… — шептал кузнец, истово крестясь, вспоминая свои христианские корни с северных Балкан. — Мы заперли несчастную рыбу в железном склепе. Но, Паша… зачем мы это сделали, если через час вы собираетесь её открыть для салата? — В этом и кроется суть ГОСТа, товарищ! — рявкнул Ибрагим с ледяным спокойствием фанатика. — Нужно исполнять директивы, а не задавать вопросы. Как ты перевыполнишь пятилетку, если будешь философствовать? Написано: «открыть банку». Значит, мы обязаны её сначала закрыть, а потом открыть! Времени ставить под сомнения мудрость ГОСТа нет. Это вредительство. Второй проблемой стал мистический «желатин». Ибрагиму, одержимому идеей «заморозить свое сердце, как заливного судака», этот ингредиент был нужен позарез. Бернардо и здесь оказался полезен. — О, секрет прозрачного клея мне известен, — высокомерно произнес он. — Мы, венецианцы, используем его для очистки лучших вин. Но нам нужны плавательные пузыри осетровых рыб, высушенные на солнце. Их привозят купцы из русских земель по Волге. На латыни это зовется ichthyocolla. Мы должны варить их много часов на медленном огне, пока вода не превратится в чистый, как слеза, клей. — Вари! — приказал Ибрагим. — Вари этот клей, Бернардо! Мое сердце требует застывания иначе хищные щупальца троцкистких империалистов свернут наши шеи! Третей и самой главной проблемой стал мистический соус «Провансаль 67%». Хюррем, вооружившись огромным пучком ивовых прутьев, пыталась взбить желтки с маслом. Но из-за ярости, которой она пыталась компенсировать отсутствие опыта, и с которой она колотила по глиняной миске, эмульсия упорно расслаивалась, превращаясь в мутную, жирную лужу. — Проклятый соус! — вскричала она, отшвыривая венчик. — Почему у меня выходит пенистый ил из берегов Нила?! Ибрагим подошел к столу. Он взял новый венчик, посмотрел на расслоившуюся массу холодным, застывшим взглядом и достал свою запасную скрипку. — Хюррем… Ты слишком торопишься. В фолианте сказано: «Масло добавлять по капле, непрерывно помешивая». — Ибрагим поднял смычок. — Эмульсия — это как государственное управление. Если влить слишком много власти сразу, система распадется. Нужна постепенность. Диалектика! Нельзя одновременно смешать Сефевидов, Габсбургов, Гиреев и Османов. Так же нельзя сразу смешать горчицу, желтки и масло. Нужно поймать ритм и гармонию! Великий Визирь империи лично взял быка за рога и повел свой джихад мщения личным примером. Спокойными, ритмичными движениями, словно выводя каллиграфическую вязь на султанском указе, он начал взбивать желтки, капая масло из кувшина. И о чудо! На глазах изумленной Хюррем жижа начала густеть, белеть и превращаться в плотный, глянцевый, великолепный соус «Провансаль». — Аллах… — прошептала Хюррем с искренним уважением. — Ибрагим, ты действительно великий визирь. Даже желтки тебе повинуются. — Это не мне, Хюррем, — холодно ответил Ибрагим, не прекращая взбивать. — Это законы ГОСТа. Они непреклонны. Теперь пробуй ты. Он передал ей венчик. Хюррем вооружилась огромным пучком ивовых прутьев, нацепила венок, взяла венчик и вздохнула. — Давай, Ибрагим! Играй! Ибрагим ударил смычком по струнам. Это был не торжественный марш, а бешеный, пульсирующий ритм в темпе Presto furioso. Хюррем схватила венчик. Её рука замелькала с такой скоростью, что от трения можно было добыть огонь. — Капай масло! По капле! — подбадривала себя Хасеки сквозь скрипичный грохот. — Если эмульсия расслоится, я заставлю Махидевран выпить это вместо киселя! Скрипка стонала. Молекулы оливкового масла, разбиваясь под натиском славянской ярости и виртуозного смычка из Парги, подчинялись лецитину из желтков. Масса на глазах начала белеть, густеть и превращаться в глянцевое великолепие. — Уксус! На слабую долю такта! — рявкнул Великий Визирь. Плюх! Скрипка смолкла. Ибрагим и Хюррем, тяжело дыша, склонились над медным тазом. Еще вчера такая близость привела бы к выбитым зубам, а возможно и к вбитым височным костям, но сейчас их объединил идеальный, кремовый, густой майонез. Ибрагим макнул палец, облизал его и прикрыл глаза. — Шестьдесят семь процентов жирности… Наркомат пищевой промышленности был бы нами горд. Мы подчинили себе законы химии. — Шестьдесят семь… — завороженно прошептал Сюмбюль, делая руками плавную «волну». — О свет моих очей, не знаю почему, но это число неудержимо зовет меня в танец! Наступил торжественный момент сборки «Мимозы». Ибрагим взял зубило и тяжелый молоток. С глухим, варварским лязгом он пробил крышку только что выкованной банки. Брызнуло теплое масло. — Банка вскрыта строго по ГОСТу! — триумфально объявил он. Хюррем принялась укладывать слои в хрустальную чашу. Размятая хамса. Ошпаренный лук. Тертый картофель, покрытый сеткой Провансаля. Морковь. И финальный штрих — пушистый слой тертых желтков, сияющих, как весенние цветы. Салат был идеален. Салат выглядел потрясающе. Это была нежная, весенняя поляна, застывшая в хрустале и дразнящая ушедшую зиму запахом жизни. — Ну что, Ибрагим… — Хюррем хищно улыбнулась, надевая корону. — Мы переиграли увядшую розу династии символом весны. Наш шедевр готов. Клеопатра ждет своего часа. Сюмбюль! Тащи ковер! Мы задавим молодого гада Октавиана в зародыше! — Опять вас тащить, госпожа? Я спину сорву! — взвыл евнух. — Дурень! — она схватила пустое зубило и слегка стукнула его по тюрбану. — Расстелишь ковер перед нами, когда мы торжественно внесем «Мимозу». А потом завернешь в него Махидевран и кинешь в Босфор! Сегодня весна расцветет в покоях Сулеймана, а Нигяр со своей селедкой пойдет мыть котлы. Соль моря соединится с её легкими, как масло с уксусом! И учти, Сюмбюль… после сырников Махидевран весит в разы больше меня. Береги поясницу!