Великолепный ГОСТ

Пока Гюль-ага тщетно пытался оттереть свекольные пятна со стены, Ибрагим на пару с юными шехзаде Селимом и Баязидом тащил ковер, вытирая пот со лба и причащаясь спасительным рассолом, а Сюмбюль рыскал по улицам Стамбула по пути в гарем с тайной разведмиссией, внутренний дворик самого гарема преобразился. На мраморных плитах расстелили чистые циновки, расставили низкие столы. Обычный рацион простых наложниц и даже рабынь — пресный рис и жидкая чечевичная похлебка — сегодня был забыт, как пережиток домикояновской эпохи. Сотни рабынь, калф, прачек и прочих евнухов гарема собрались во дворе. В воздухе висел густой, теплый, домашний аромат свежей выпечки, жареного лука, сладкого вишневого сиропа и острой конкуренции — девушки поделились на две бригады, лепя тесто и выпекая яства наперегонки. За всем этим великолепием с балкона наблюдали Сулейман и Махидевран. Госпожа изящно изогнула руки в букву V, чтобы одной ладонью перебирать изумруды на своей груди, а другой — нежно поглаживать грудь Падишаха, на лице которого сияла счастливая улыбка. Нигяр-хатун стояла на возвышении у фонтана. Она сделала то, что окончательно покорило сердца обитательниц гарема. Вместо того чтобы возвышаться на шелковых подушках, как подобает фаворитке, или требовать от неугодных рабынь танцевать до упаду, она повязала поверх своего роскошного платья простой белый фартук и сама встала у раздачи, распределяя пайки по ГОСТу поровну между союзниками и конкурентами. — Подходите, девочки, подходите… и мальчики с нюансами тоже, — ласково приговаривала Нигяр, аккуратно раскладывая по тарелкам дымящиеся, золотистые пирожки и щедро поливая вишневые вареники густым, жирным каймаком, успешно заменявшим советскую сметану. — Вкушайте на здоровье. Пусть этот день принесет нам благословение Всевышнего. Наложницы хлопали в ладоши в полнейшем восторге. Они робко брали горячие пирожки, надкусывали их, и по дворику разносились блаженные вздохи. Затем они незаметно уходили за колонны, меняли платки и как ни в чем не бывало становились в очередь за добавкой под вымышленными именами. — О Аллах! — шептались молодые рабыни в углу, уплетая пирожки с картошкой. — Какое воздушное тесто! Оно мягкое, как пух лебедя! Хюррем-султан за все годы ни разу не дала нам даже лишнего куска лукума, только кричала и требовала повиновения! — А Нигяр-хатун какая добрая! Сама накладывает! И Махидевран-султан — истинная госпожа, даруй ей Всевышний долгие годы жизни! Настоящие ангелы! Даже самые суровые калфы, которые обычно зорко следили за порядком и отчитывали девушек за малейшую провинность, сегодня сидели в сторонке, размякнув от горячих вареников. Из их ртов капал красный вишневый сок, а на лицах застыло выражение умиротворенного сытого покоя. Они чувствовали себя лет на сорок моложе, вспоминая пышное празднество после взятия Константинополя. И лишь за одной из мраморных колонн, прячась от чужих глаз, стоял Сюмбюль-ага. Он подносил пальцы к губам, но не грыз ногти — это было неэстетично, да и внутренняя какофония лязга ятаганов между долгом перед Хюррем и зовом ГОСТа заставляла его руки предательски дрожать. Его спина нещадно ныла после ночных приключений с ковром. Его чрево издавало утробный вой, заглушающий и шепот фонтана, и бульканье воды с новой партией вареников, и шипение свежих пирожков в печи. Евнух не ел со вчерашнего вечера: закрутка и открутка консервных банок в подвале Ибрагима выпили из него все соки. Его взор упал на холмы румяных пирожков, манящих горячим паром, и глаза наполнились слезами. «Неужели годы верной службы госпоже могут быть перечеркнуты одним пирожком? — внутренне сокрушался он. — Что это за преданность, если кусочек капусты в тесте воспринимается как угроза устоям?» — О Всевышний, какое искушение… услада моего языка, оазис с ключевой водой в пустыне… — шептал евнух, кусая пересохшие губы. — Я должен быть верен моей Хасеки… Но этот запах… этот жареный лучок… он зовет меня! Он поет мне оды любви! Если у лука много слоев, то и у моей личности тоже! В этот момент Нигяр-хатун заметила его. Вместо злорадства или брошенного кинжала, она вооружилась давешним советом Махидевран («помогай тем, кому повезло меньше»). Она наполнила глубокую тарелку самыми пышными пирожками, добавила туда порцию вареников, залила всё каймаком и неслышно подошла к колонне. — Держи, Сюмбюль-ага, — подбадривающе молвила она, протягивая тарелку. — Пусть эти пирожки разольются нектаром по извилистым ручейкам летописи твоей верной службы в гареме! Сюмбюль посмотрел на тарелку, затем на Нигяр. Он еле сдержался, чтобы не обнять новую фаворитку на глазах у хмурящегося сверху Падишаха. Слезы, не менее сладкие, чем пирожки, и не менее горячие, чем кипящая солянка, хлынули из его очей. — Нигяр… хатун… — пролепетал он, пока его руки сами тянулись к фарфору. — О, ты ангел… Истинный ангел нашего гарема… Сюмбюль схватил пирожок с капустой и издал первобытный стон, вонзая в него зубы с такой яростью, словно львица прокусывала шкуру бегемота. Горячая, сочная начинка обожгла нёбо, но это было самое прекрасное искупление через муки в его жизни. Это был путь к свету после того, как он пожертвовал свои собственные «вишенки» на алтарь карьеры. Он жевал, плакал от счастья и чувства вины, и снова жевал, прячась за колонной. В этот момент, если бы Хюррем приказала ему отравить Нигяр, он бы скорее отравил саму Хюррем, лишь бы наложницы больше никогда не ругались и просто мирно пекли пирожки по ГОСТу. А в это время на балкончике звенел хрусталь. Сулейман сидел в тени шелкового навеса, утомленный полуденным зноем, пронзающим мозаичные окна дворца. Махидевран Султан лично ухаживала за ним. Сегодня она решила удивить Повелителя напитком, рецепт которого нашла в разделе прохладительных десертов. Но прежде чем подать его, она подняла бокал с сим эликсиром и незаметно подмигнула Нигяр, наблюдавшей за жующим Сюмбюлем. «Видишь, Нигяр? — говорил её красноречивый взгляд. — Вот она — настоящая власть. Не в страхе, не в казнях. Хюррем правила гаремом с помощью угроз и криков, и теперь, когда она пала, никто даже не знает, в своей ли она комнате, и никто не принесет ей даже глотка ледяного щербета. А тебя… тебя эти девочки теперь будут защищать грудью. Если рыжая попытается подослать к тебе убийцу или подсыпать яд — половина гарема прибежит, чтобы предупредить. Мы построили самую прочную крепость, которую Хюррем никогда не взять — верность и любовь наших подданных». Нигяр оторвала взгляд от дворика, и улыбнулась в ответ своей новой подруге и повелителю, чувствуя полуденную негу и теплую уверенность в завтрашнем дне. Она больше не была бесправной рабыней. Благодаря мудрости Махидевран и священной книге товарища Микояна, она стала султаной сердец этого дворца. В это время Махидевран протянула Повелителю высокий кубок. Он был наполнен колотым горным льдом и золотистой жидкостью, со дна которой стремительно поднимались тысячи веселых, лопающихся пузырьков. Напиток благоухал спелыми лимонами, апельсиновой цедрой и нежной ванилью. — Вкусите, Повелитель, — ласково произнесла черкешенка. — Это «Ситро». Напиток из далеких северных садов. Я лично выдержала его в леднике, дабы пузырьки стали колкими, как сосульки, но согревающими душу. Сулейман с улыбкой принял кубок и сделал большой глоток. Прохладный, покалывающий язык цитрусовый нектар мгновенно разлился благодатной свежестью по его могучему телу. Глаза султана засияли от чистого восторга. — О-о-о… товарищ Махидевран-султан! — выдохнул он, разглядывая кубок с детским изумлением. — Это поразительно! Будто я облако, пьющее жидкое солнце и пропускающее через себя северные колючки града! Какая свежесть! Какая кристальная чистота! Махидевран скромно улыбнулась, опираясь о резные перила: — Я безмерно счастлива, что угодила вам, Повелитель. — Знаешь, моя роза, — Сулейман откинулся на подушки, подняв кубок на уровень глаз; его зрачки бегали, пытаясь сосчитать каждый пузырек, стремящийся в небеса. — Я смотрю на наш гарем и не нарадуюсь. Товарищ Микоян принес в мою обитель такой порядок, какого не было даже в гареме моего покойного отца, Селиме Грозном. Никаких криков, никаких заговоров. Все заняты делом — кто эмульсией, кто тестом, кто сиропами. Это великое умиротворение. Пусть каждый укол этих дивных ледяных игл станет нашим пульсом, а вишня, разрывающая тесто вареника, — нашими сердцами, бьющимися ради единой цели! Махидевран внимательно слушала султана. Упоминание Селима Грозного и севера внезапно натолкнуло её на поразительную, поистине геополитическую мысль. Она вспомнила вчерашний «Борщ Украинский», теплую солянку, суровые заснеженные земли и… правителя далекого Московского царства. Конечно, в этот исторический момент Ивану Грозному было от силы лет пять, но «Ситро» обладало такой животворящей силой, что каждый пузырек, лопающийся в бороде Падишаха, казалось, неумолимо ускорял ход времени, накидывая Ивану Васильевичу по паре суровых лет жизни. — Повелитель… — тихо, с притворным испугом начала Махидевран, опустив длинные ресницы. — Простите вашу неразумную рабыню. Я знаю, что не должна вмешиваться в дела государственные. Мое удел — гарем. Но… этот напиток… и вчерашний борщ… они заставили меня задуматься. — Говори, Махидевран, — милостиво разрешил Сулейман, делая еще глоток. — Твой разум сегодня так же искреннен, как горечь зеленых оливок. — Там, на севере, за бескрайними степями, лежит Московское царство, — начала Махидевран. — Им правит суровый государь, царь Иван, которого в народе тоже зовут Грозным, как вашего великого отца. Там вечные холода, и сердца людей покрыты льдом. Что, если… что, если мы пошлем царю Ивану в подарок секрет этого холодного, шипящего «Ситро» и наваристой мясной солянки? Вдруг эти яства растопят их воинственные души? Они увидят, что Османская империя несет не только острые ятаганы в сторону Казани и Астрахани, но и великую радость вкуса. Отношения между нашими странами станут крепче гранита. Махидевран поспешно прижала руки к груди и склонила голову: — Прости меня, Повелитель! Я сказала лишнего. Это глупые женские фантазии. Но мне кажется… мне кажется, сам товарищ Микоян хотел бы, чтобы все народы на земле ели за одним столом, пили «Ситро» и радовались, а борщ был единственной красной субстанцией, которую проливают люди. Сулейман замер с кубком в руке. Его глаза расширились. Он посмотрел на Махидевран так, словно впервые увидел в ней не просто женщину, но великого визиря и тонкого дипломата. — Аллах, Аллах… — прошептал султан, его голос дрогнул от величия осознанного. — Махидевран! Это не глупые мысли. Это триумф философии ГОСТа! Накормить врага солянкой с докторской колбасой, дабы исцелить его душу, и напоить ледяным «Ситро», дабы остудить его бурлящую кровь… Это истинное озарение. Я немедленно велю Ибрагиму подготовить посольство в Москву! Махидевран просияла. — Спасибо за твое доверие, Повелитель! Надеюсь, весть о нашем новом союзе заставит знаменитый подбородок Карла V отвиснуть до самого пола. Он, небось, спит и видит, как заключит пакт с Москвой, чтобы безнаказанно обсуждать возрождение Византии. Представь, моя любовь, что будет, если они назовут кого-то из своих шехзаде Константином, чтобы посадить его здесь на трон? А надзирать за реализацией этого маразма будет какой-нибудь муж без бороды? — Ой, Махидевран, остановись, я не могу! — расхохотался Сулейман, вытирая слезы восхищения и поглаживая ее хрупкое плечо (от этого жеста она довольно замурлыкала). — Твои фантазии сегодня превосходят бредни французских трубадуров! Вот что чудотворный ГОСТ делает! Да неверные никогда не смогут договориться между собой о таком! Я скорее поверю, что англичане и французы объединятся и приплывут через Босфор в Крым, чтобы воевать с московитами за наши интересы! Легкий румянец покрыл щеки Махидевран. Пьянящая атмосфера близости с властелином мира придала Весенней Розе смелости, и она дерзко, но игриво шлепнула султана по могучему плечу. — О, Повелитель! Ваш юмор сегодня острее дамасской стали! Сулейман со смехом поставил кубок на столик. Одной рукой он благоговейно взял лежащую рядом «Книгу о вкусной и здоровой пище», а второй крепко обнял Махидевран, прижимая ее к своей груди. — Знаешь, Весенняя Роза моей династии, я грешен. Вынужден признать, харам ревности бросил тень на мое сердце. Этот товарищ Микоян… Махидевран сглотнула, подняв на него взор. Убедившись, что ее нос уютно трется о подбородок исповедующегося султана, она спросила: — Завидуете ему, Повелитель? Но ведь вы — властелин мира… — Именно, моя роза. Но какого мира? — философски вздохнул Сулейман. — Мира неидеального, глубоко грешного, погрязшего в войнах и интригах, утопающего в крови и движимого алчностью. Счастлив, наверное, этот товарищ Микоян… кто бы он ни был, — мечтательно произнес султан, глядя куда-то вдаль, за сверкающий горизонт Босфора. — Только подумай: если в его стране уделяют столько кропотливого внимания приготовлению простого сырника, то насколько же там, должно быть, ценна человеческая жизнь? Наверняка он живет в прекрасном мире, где нет страха, войн и тиранов. В мире, где люди любят друг друга просто так, как братья. Ему, этому Микояну, не нужно бояться ножей в спину от самых близких людей… И, конечно, такие просвещенные, не знающие страха и голода люди никогда не позволили бы какому-то жестокому самодуру захватить власть. Ему не нужно каждую ночь опасаться, что за одно неосторожное слово его или его детей велит казнить разгневанный тиран. Там, в его мире, правит лишь закон вкуса, равенства и любви. Это мир ангелов, Махидевран… Мир без этого вечного дыма из венецианских цехов, оскверняющих ясные небеса. Сулейман тяжело вздохнул. Его чеканный профиль выражал глубокую, искреннюю, чистую зависть к далекому советскому чиновнику 1939 года, чей мир Падишах представлял как цветущий земной рай, а самого товарища Микояна — как доброго имама, заботящегося о качестве каймака. ХРЯСЬ! Звон упавшей поварешки грубо вырвал султана из обволакивающего, пушистого мира его фантазий. Он нахмурил свои брови вниз, во дворик, и увидел Нигяр, которая нервно доставала из серебряной посудины тарелку с каким-то многослойным, бледно-пурпурным яством. — Мой Повелитель, это сюрприз! — интригующе подмигнула ему Махидевран, медленно ведя пальцем вверх и вниз по его предплечью. БАМ! Из противоположной арки дворика, снося всё на своем пути, внезапно развернулся колоссальный рулон персидского ковра. И прямо по нему, чеканя шаг, гордо выступали трое: Хюррем, выряженная и накрашенная как мстительная египетская царица Клеопатра; Ибрагим, облаченный в подобие тоги Марка Антония, сжимающий скрипку вместо щита и пузатую бутыль рассола вместо гладиуса; и Хатидже-султан, воинственно нацепившая на голову золотой шлем — не то Афины Паллады, не то Александра Македонского…