Великолепный ГОСТ

Торжественная вереница, семенящая по персидскому ковру, замерла прямо под балконом. Ибрагим-паша, с лицом серого, выдержанного бетона, тяжело дышал. Он вяло поднял чарку рассола за здоровье султана, а опуская её, неловко зацепил плюмаж своего наспех сооруженного римского шлема. Его венецианские очки съехали набекрень, но в глазах горел огонь Марка Антония, узревшего непаханые поля Клеопатры. Сама же Хюррем, сверкая глазами и золотом, с грохотом ударила оземь папирусным посохом Исиды. Она гордо выпятила грудь, держа в руках нечто невиданное — идеально круглую, блестящую железную шайбу, наглухо запаянную оловом. Замыкала шествие Хатидже-султан: в образе Афины Македонской, но с надменностью истинной членкини правящей династии, она с суровым видом несла закрытую тарелку. На балконе воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь нервным постукиванием Махидевран по изумрудному ожерелью, лопающимися пузырьками «Ситро» в кубке Повелителя да довольными стонами Сюмбюля, упоенно облизывающего пальцы. — Что это за венецианский маскарад во имя Всевышнего? Хюррем, я думал, ты в своих покоях пытаешься осознать свои ошибки, — нахмурился Сулейман, отставляя напиток. — Ибрагим? Почему ты выглядишь так, словно хочешь повторить битву при Акции? Итог той битвы ускользнул из твоей памяти, порвав последнюю струну рассудка? Махидевран победно изогнула бровь, а Нигяр, чувствуя угрозу в раздувающихся ноздрях Хюррем и её наглой, выверенной по ГОСТу улыбке, спешно шагнула вперед, на ковер. В её руках покоилось хрустальное блюдо. — О, Повелитель Мира! — елейным голоском начала Нигяр, опускаясь на одно колено. Сымитировав нервный тик, Ибрагим ударил своим римским сапогом-калигом по ковру, резко потянув его на себя. Нигяр пискнула и рухнула на колени, чудом удержав над головой священное блюдо. В это время Афина, Клеопатра и Марк Антоний синхронным шагом поравнялись с ней. — Не обращайте внимания на эту суету, — выдохнула Нигяр. — Позвольте мне представить вам венец архитектурной и кулинарной мысли товарища Микояна. Блюдо, чьи слои защитят ваше здоровье надежнее стен Топкапы. Великий Нарком назвал его… «Сельдь под шубой». Сулейман, заинтригованный до крайности, вместо того чтобы чинно спуститься по лестнице, просто перемахнул через резные перила. Махидевран пожала плечами и последовала его примеру. Сквозь грани хрусталя пред взором Падишаха предстала слоистая структура, напоминающая срез геологических пород Анатолии. В самом низу таилась таинственная соленая плоть, укрытая мощными пластами вареного картофеля, рубиновой свеклы и оранжевой моркови. И всё это великолепие скреплялось густым, белым, как снега Эльбруса, соусом. — Аллах, Аллах… — прошептал Сулейман, подаваясь ближе. — Какая удивительная форма. Какая симметрия! Что это, Нигяр? Сладкий пудинг из лесных ягод? Или какой-то неведомый заморский торт? — Это салат, Повелитель, — мягко ответила она, подавая ему серебряную лопаточку и вилку. — Сложное, многогранное блюдо. В книге сказано, что его нужно вкушать медленно, прорезая все слои сверху донизу. Подобно любопытной цапле, Хюррем вытянула шею, дабы через плечо Нигяр узреть сие диво. Ее сардоническая улыбка не угасла, но вот уверенность в глазах дрогнула… Блюдо зарвавшейся калфы выглядело куда сытнее. Слои шли один за другим, идеально контрастируя по цветам: сочный фиолетовый слой свеклы, ярко-оранжевая морковь, нежно-желтый картофель и, наконец, у самого основания — серебристо-серые, мелко нарезанные кусочки соленой сельди с легким вкраплением белого лука и без единого следа мелких косточек. И всё это было бережно связано белоснежным соусом «Провансаль», который Шекер-ага и Нигяр по очереди взбивали вручную до состояния воздушных облаков. Повелитель зачерпнул щедрую порцию золотой ложкой. Сотни наложниц затаили дыхание. Сулейман медленно отправил яство в рот. Его глаза мгновенно закатились. Соленая, дерзкая нота сельди, словно янычарский клич, ударила по вкусовым рецепторам, но тут же была мягко, по-матерински успокоена сладковатой свеклой и сытным картофелем. А белый соус… о, этот «Провансаль» связывал всё воедино с такой же безжалостной эффективностью, с какой законы Кануни связывали империю от Буды до Багдада. — О-о-о… — глухо простонал Сулейман. — Какая мощь… Какая многослойная дипломатия вкуса! Нигяр, Махидевран! Это кулинарная кампания на край света. Это метафора нашего государства! Рыба — это Стамбул, чей соленый бриз скрыт от враждебных ветров Европы и песков Персии под надежной «шубой» из моих верных визирей, бейлербеев и счастья нашего народа. А этот белый нектар… он… он как сметана в солянке, связующий все компоненты в единую симфонию вкуса! Это абсолютный монолит! Султан шмыгнул носом, отправил в рот еще один кусочек и зарыдал. — Как?! Как этот великий Микоян додумался соединить простую, соленую рыбу из холодных морей со сладкими земными плодами? — восклицал султан, уплетая салат за обе щеки. — Картофель укрощает соль, свекла дарует сладость, а соус… этот белый соус соединяет их, как мирный договор между сушей и морем! Это философия, Нигяр. Гимн союзу противоположностей, написанный свекольным соком и палитрой вкусов. Махидевран бросила на Хюррем триумфальный взгляд, полный смертельного яда, и изящно приложила руку к груди. Нигяр преданно улыбнулась, её сердце пело от радости. — Я рада, что смогла порадовать вас, мой Повелитель. Я лишь хотела, чтобы вы почувствовали тепло и заботу, скрытые в этих рецептах. Он притянул её к себе, вдыхая аромат её волос и оставляя в её локонах незримую, но стойкую печать майонеза и легкий аромат сельди со своих губ. Нигяр обняла его в ответ, торжествующе глядя на пурпурные остатки «Шубы» на серебряном блюде. Она понимала: эта ночь закрепит её власть в гареме навсегда. И никакая Хюррем со всеми своими интригами уже не сможет стереть этот вкус победы из памяти султана. Но кое-кто был категорически не согласен. Ибрагим перевел взгляд с рыдающего повелителя на счастливую Нигяр. Сцена, где Сулейман кормил её борщом, а он бессильно наблюдал за этим, снова захлестнула его. Но помутнение прошло быстрее вспышки молнии — фантомный удар «Докторской» колбасы от товарища Микояна и его пророческое напутствие заставили Ибрагима-Антония сжать зубы, сжать кулаки и издать боевой клич янычара, дабы привлечь внимание султана. — Возражаю, Повелитель! — рявкнул Ибрагим-паша голосом пророка, обличающего троцкистов и сефевидских шпионов. Он сделал шаг вперед, потрясая скрипичным смычком. — Оборонительная стратегия «шубы» ведет к стагнации! Великая Османская империя не должна прятаться! Мы должны наступать! Индустриализация вкуса — вот наш ответ Карлу Пятому! Эти шубы, этот металл, эти кирасы… Империалисты используют железо, а мы освободили рыбу из кирасы, дабы явить триумф легкости над бренностью материи! — Ибрагим, ты пьян? Какая кираса для рыбы? — опешил Сулейман. — Он опьянен идеей, мой господин! — вперед выступила Хюррем. Тряхнув смоляно-черным париком египетской царицы, она засияла, как начищенный медный таз. — Пока они кутали дохлую рыбу в корнеплоды, мы с Великим Визирем покорили время и пространство! — Как ваша сестра и как богиня мудрости, Повелитель, — шагнула вперед Афина-Хатидже. — Я хочу напомнить, что честным правоверным прятать нечего. Если Нигяр скрыла рыбу под шестью слоями, то что еще она скрывает? Что таится в малахитовой шкатулочке ее коррумпированного алчностью сердца? — Яд кобры в ваших словах, а не в моих намерениях, — с достоинством ответила Нигяр, и наложницы с евнухами тихо захлопали её мудрости, а заодно и вкусным вареникам. Хюррем махнула рукой, и кузнец Джакомо, выскочивший из-за колонны, ударил зубилом по железной шайбе. Раздался громкий ПШШШ. Запахло морем, оловом и вечностью. Хюррем извлекла из банки спрессованную в масле хамсу и одним неуловимым движением водрузила на стол перед султаном свою хрустальную чашу. В это же время Хатидже подняла крышку, скрывающую их творение. — Узри, Сулейман! Салат «Мимоза»! — провозгласила облаченная в черный египетский парик, но всё такая же огненно-рыже-хитрая султанша. — Ну что же… — медленно произнес Сулейман, щуря глаза и переводя взгляд с Хюррем на блюдо. — Раз уж вы проделали такой… сложный путь в ковре, мы обязаны это попробовать. Нигяр, раздели со мной эту трапезу. Султан уставился на блюдо. Если «Шуба» была триумфом душевной теплоты и мечтой о жарких дюнах в замерзших пустынях, то «Мимоза» кричала о весне. Сверху она была щедро усыпана пушистым, тертым яичным желтком, который напоминал цветущий подсолнух. — Железная банка… — завороженно прошептал Сулейман. — Вы заковали рыбу в железо, чтобы она восстала из мертвых ради этого салата? Так вот какую кирасу вы имели в виду? — он радостно повернулся к Махидевран. — Роза моей династии, разве ты не это предлагала? Отливать не пушки, а банки для пира! Махидевран ничего не оставалось, кроме как нервно перебирать подол платья и отвечать вымученной улыбкой. — Строго по нормам пищевой промышленности, мой брат! — возопил Ибрагим, вытягиваясь по стойке смирно. — Консервация! Никаких бацилл упадничества! Только пастеризованный триумф! Мы преодолели фракционность яиц, масла и рыбы и в коллективном порыве проложили путь в светлое будущее! Трясущейся рукой Сулейман взял вторую вилку и погрузил её в пушистые желтки «Мимозы», пробиваясь сквозь нежный белок, сыр, сливочное масло и добираясь до той самой индустриальной рыбы. Он вкусил. Глаза Падишаха распахнулись так широко, что едва не выпали в чашу. Сливочное масло таяло на языке, воздушная текстура яиц контрастировала с дерзким, концентрированным вкусом хамсы, впитавшей в себя масляный сок внутри железного дула пищевой пушки. Если «Селедка под шубой» обещала сохранение тепла, то «Мимоза» дарила надежду на его распространение во имя построения светлого завтра. — Клянусь бородой Хаджи Мустафы… — выдохнул Сулейман, переводя ошарашенный взгляд с Махидевран на Хюррем, а затем на Ибрагима. — Это… это весна в каждой ложке. Это сочащаяся мякоть персика, слившаяся с тающим снегом! Как вы добились такой воздушности? Это словно облако, пролившееся дождем из рыбного изобилия! — Потому что мы отринули мелкобуржуазную тяжесть и местническую фракционность во имя пятилетки! — фанатично выкрикнул Ибрагим. — Мы взбили эмульсию собственными руками, в едином порыве! Никаких тайн! Всё прозрачно и надежно, как желатин! Нигяр тоже проглотила кусочек. Её глаза расширились. Как опытная, хоть и бывшая, калфа, она мгновенно распознала почерк мастера в соусе «Провансаль». Этот ритмичный, плотный взбив… Она посмотрела на Ибрагима. В её душе шевельнулась волна раскаяния и боли: она поняла, что её бывший возлюбленный взбивал этот соус своими руками, умирая от ревности и горя под аккомпанемент рыдающей скрипки. — Это… очень вкусно, Повелитель, — тихо сказала Нигяр, опустив глаза. — Истинный шедевр. Гарем замер. Махидевран сжала края своего бархатного платья так, что захрустела ткань. Хюррем победно вскинула подбородок, готовая принимать капитуляцию. Две фракции стояли друг напротив друга: Партия Тяжелой Корнеплодной Промышленности (Шуба) и Фракция Легкого Весеннего Консервирования (Мимоза). Сулейман Кануни, Тень Аллаха на земле, сидя на деревянном стуле предстал перед самым сложным выбором в своей жизни. Законы престолонаследия меркли перед этим гастрономическим лабиринтом. Он посмотрел на пурпурную, сочащуюся красным соком свеклы, монументальную «Шубу». Затем на желтую, пушистую «Мимозу». Он снова взял ложку. Съел кусок «Шубы». Задумчиво пожевал. Запил «Ситро». Взял кусок «Мимозы». Съел. Снова запил. В животе Повелителя одобрительно заурчало. — Повелитель… кто же победил? — не выдержав напряжения, пискнула Нигяр. Султан величественно вытер губы шелковым платком и поднялся. Его силуэт на фоне заходящего солнца казался монументальным. — Товарищ Микоян воистину величайший мудрец, — изрек Сулейман голосом, полным глубокого осознания. — Вы глупые женщины, и ты, Ибрагим, тоже глупец, если считаете, что эти два шедевра должны враждовать. Разве правая рука воюет с левой? Разве зима отменяет весну? Султан подошел к парапету балкона и простер руки к собравшимся во дворике. — «Сельдь под шубой» — это наша непоколебимая основа. Наша защита, наша стабильность, согревающая в суровые времена. А «Мимоза» — это наш блеск! Наш прорыв в будущее, наше бессмертие и весеннее обновление! Отныне и впредь, указом моим, ни один великий праздник в Османской империи не будет обходиться без обоих этих салатов! Они будут стоять на столе рядом, символизируя единство нашего государства! Незыблемость наших древних устоев перед встречей с неизведанным бытием завтрашнего дня! Гарем разразился восторженными криками. Махидевран и Хюррем переглянулись, осознав, что ни одна из них не смогла уничтожить другую, но обе только что навсегда изменили ход мировой кулинарной истории. Ибрагим-паша с облегчением разрыдался, рухнув на колени прямо на персидский ковер. Его брат был им доволен. И товарищ Микоян, наверное, тоже. Сулейман съел еще три вилки, сытно вздохнул, и суровая маска Падишаха изгнала тень ребяческой непосредственности. Радость сытого человека исчезла, уступив место грозному вожаку стаи. Он отложил вилку и тяжело посмотрел на стоящих перед ним античных заговорщиков. — Хюррем, — голос Сулеймана лязгнул, как сталь. — Ты совершила неслыханное. Ты тайно покинула гарем. Ты нарушила все законы приличия, закатав себя в шерстяной ковер, как беглая рабыня. За одно это тебя полагается сослать в самый дальний замок без права видеть детей. Хюррем гордо вскинула голову, готовая спорить, но взгляд султана заставил её замолчать. — А ты, Ибрагим… — Сулейман перевел взор на своего Визиря. — Мой названый брат Паргалы. Моя правая рука. Ты совершил харам. Ты не просто сбежал от ответственности твоего высокого статуса. Ты не просто пил запретную огненную воду, ты устроил в своем подвале целую винокурню, нарушая законы Аллаха и оскверняя звание Великого Визиря! За такое преступление… положена смертная казнь. Шелковый шнурок уже ждет тебя, Ибрагим. Хюррем побелела. Ибрагим даже не дрогнул — его лицо оставалось ледяной маской, хотя внутри него всё кричало от боли. Сюмбюль-ага за колонной в углу тихонько заскулил, молясь о пощаде или хотя бы о том, чтобы успеть добраться до змеи Хюррем и быстро умереть от яда. Он не был уверен, где она прячет аспида, но раз уж госпожа решила играть Клеопатру, то до конца! Сулейман молчал, тяжело барабаня пальцами по столу. — Но… — наконец произнес султан, и в его голосе проскользнула прагматичная нотка великого правителя. — Я смотрю на эту «Мимозу». Я вспоминаю «Докторскую» колбасу и солянку. И я понимаю: я не могу разбрасываться такими талантами. Ваша кулинарная гениальность, дерзость и политический разум слишком ценны для державы, чтобы просто сгноить вас в сырой земле или ссылке. Сулейман поднялся во весь рост. — Слушайте мою волю! — торжественно объявил он. — Казнь отменяется. Но наказание должно быть суровым и полезным для Империи. Раз уж вас так тянет на приключения вне дворца, вы двое — Хюррем и Ибрагим — немедленно отправляетесь в великое посольство на север. В далекое Московское царство, к царю Ивану, которого зовут Грозным. Хюррем и Ибрагим одновременно вскинули головы, ошарашенно глядя на султана. — Но, любовь моя, мне нельзя покидать гарем! Какая женщина-посол?! Султан лишь мягко улыбнулся. — Раньше тебя запреты не останавливали. Стала первой законной женой султана в истории? Стала. Вот и первой женщиной-послом станешь. Вы поедете вместе, — продолжал Сулейман, едва заметно улыбаясь. — И повезете царю Ивану дары великого ГОСТа. Вы приготовите ему нашу богатырскую «Солянку», нальете холодного, искрящегося «Ситро» Махидевран и преподнесете эту нежную «Мимозу». Ваша задача — растопить лед в отношениях с Московией с помощью кулинарной магии товарища Микояна. Пусть они там поймут, что мы несем мир и гармонию! Султан подошел к окну, за которым шумел ночной Босфор, и добавил с истинно султанской иронией: — Заодно великая русская зима, трескучие морозы и сибирские снега быстро выветрят из вас все ваши хмельные пары! Вы поедете в одной карете под защитой хана Гирея, и пока не доберетесь до Москвы — будете думать о своем поведении и о законах ГОСТа! Ступайте! Сборы начать немедленно! И кто знает, быть может, вьюга нарисует куда более витиеватые и вычурные узоры, чем ваше воображение. Хюррем с ужасом посмотрела на Ибрагима. Ибрагим с отчаянием посмотрел на Хюррем. Хатидже сжала кулаки, готовая теперь лично придушить Хюррем. Идея ехать месяц в одной карете сквозь снежную бурю, везя с собой бочки с солянкой, сиропом и тарелки с «Мимозой», казалась им обоим хуже любой казни. Но воля султана была непреклонна. Нигяр смотрела на поклонившегося Ибрагима, и в её сердце смешались облегчение от того, что Хюррем уезжает, и щемящая, ледяная тоска по Паше, который отправлялся в царство вечного холода… А где-то за колонной, сжимая в обеих руках по пустому хрустальному салатнику, лежал Сюмбюль-ага. Он смотрел в потолок остановившимся, стеклянным взглядом и тихо, счастливо икал от передозировки майонеза «Провансаль». Османская Империя вступила в свою золотую, 67-процентную жирную эпоху.