Великолепный ГОСТ

Путь от теплого, напоенного ароматами роз и розового лука Бахчисарая и вплоть до заснеженной Москвы, оказался для османского посольства филиалом Джаханнама, который, ко всему прочему, еще и замерз. Лишь глухой грохот копыт татарской конницы снаружи да горячая, пульсирующая ненависть между Ибрагимом и Хюррем напоминали, что существует еще какая-то жизнь помимо лопающихся пузырьков «Ситро» и остывающей солянки. Вместе с ароматными жидкостями по ГОСТу в этой поездке неумолимо закипали и мозги Великого Визиря с Хасеки. И если северная вьюга и рисовала за окном витиеватые узоры, то они никак не меняли направления кареты — карета неслась по прямой линии навстречу бесконечному белому ничто. Золоченая султанская карета, совершенно не приспособленная для суровых северных морозов, жалобно скрипела и стонала, пробиваясь сквозь бескрайние степи. Мороз просачивался внутрь, словно тысячи безжалостных, невидимых ятаганов, пробирая до самых костей. Каждый выдох мгновенно превращался в иней, оседая на бархатной обивке и ресницах попутчиков. Хюррем Султан, закутанная в семь слоев собольих и лисьих шуб, напоминала огромный, нервно трясущийся меховой стог. Размокший парик египетской царицы валялся у ее ног, забытый и абсолютно бесполезный. Из-под пушистого малахая торчал только посиневший от холода нос Хасеки, а её стучащие зубы порой заглушали гул колес. Напротив неё, с идеально прямой спиной, восседал Ибрагим-паша. Великий Визирь принципиально не кутался в меха. На нем был лишь осенний шелковый кафтан, поверх которого уже образовалась тонкая, хрустящая корка льда. Его роскошные усы превратились в две архитектурно совершенные сосульки, а глаза смотрели вперед ледяным, немигающим взором, полным несломленной решимости. Желатин, сваренный венецианским алхимиком, и наставления призрака Микояна подействовали пугающе безупречно. Сердце Ибрагима действительно застыло. Отныне он был Заливным Судаком Османской Империи. Он сам охлаждал этот снег. Ему не было ни холодно, ни больно, ни страшно. Он превратился в чистый бюрократический аппарат, выполняющий великий План. В глубине души Паргалы ощущал себя мессией и единственным щитом, заслоняющим этот бренный мир от империализма. Никто в империи не знал, что означает сие проклятое слово, а значит, Ибрагим исполнял свою роль безукоризненно. — Ибрагим… — простуженно прохрипела Хюррем, шмыгая носом. — Мы умрем. Мы замерзнем насмерть в этих проклятых снегах! Зачем Повелитель послал нас зимой?! Отругай меня хоть, чтоб мое собственное презрение к тебе согрело меня! Ибрагим медленно, с легким скрипом замерзших шейных позвонков — особенно Атланта, который держал и небеса и его шею, —повернул к ней голову. — Прекратите панику, товарищ Хасеки, — произнес он металлическим, лишенным интонаций голосом. — Смерть от переохлаждения не станет оправданием для невыполненного плана. Наша задача — доставить инвентарь: салат «Мимоза» — одна единица. Суп «Солянка сборная мясная» — один котел. Напиток «Ситро» — две бочки. Выполнение ГОСТа важнее ваших навязанных буржуазией потребностей в комфорте. — Да будь проклят твой план! — взвизгнула Хюррем, но тут же зашлась сухим кашлем от морозного воздуха. — У меня ноги онемели! А твоя «Мимоза» замерзла и превратилась в желтый кирпич! Если русский царь сломает об нее зубы, нас посадят на кол! Теперь я понимаю, почему Клеопатра сбежала с битвы при Акции… Так они ехали уже третий день, стараясь даже не смотреть друг на друга. Но суровый мороз не признавал гаремных интриг. БАХ!!! Глухой, мощный взрыв раздался в багажной телеге, шедшей позади. Карета резко дернулась и остановилась. Спустя мгновение в приоткрытую дверцу всунулась голова Сюмбюля-аги. Главный евнух, которому крымский хан даровал ранг командира татарской конницы (исключительно потому, что профиль Сюмбюля напомнил Сахибу Гирею его любимую кормилицу), был похож на снеговика, укутанного в старые ковры. Его брови обледенели. — П-п-паша-хазретлери! Госпожа! — зубы евнуха выбивали яростную дробь. — Беда! Еще одна бочка с «Ситро» взорвалась! Углекислая магия великого товарища не выносит этого адского холода! Давление ответственности разрывает дубовые клепки! Если мы ничего не предпримем, до царя Ивана доедут только замороженные сладкие осколки! Мускул не дрогнул на лице Ибрагима. Он четко, как по инструкции, отдал приказ: — Что ж, раз вашей решимости и преданности нашему общему делу не хватает, чтобы согреть ресурсы своим энтузиазмом… Сюмбюль-ага! Перенесите котел с солянкой и уцелевшую бочку с «Ситро» прямо в карету. Разместите их между мной и Хюррем-султан. Под котел поставьте жаровню с углями. Напиток «Ситро» оберните моей запасной шубой. Мы обязаны сохранить товарный вид продукта. — В карету?! С углями?! — в ужасе завопила Хюррем. — Мы же задохнемся от дыма или сваримся заживо в рыбьем масле! — Познай жизнь простого народа и рыбаков, Хюррем, — холодно отрезал Великий Визирь. — Либо мы варимся здесь, либо нас варит в кипятке Иван Грозный. Исполнять! Чтобы спасти драгоценный газированный груз, бывшие злейшие враги были вынуждены потесниться и вжаться друг в друга. — Ибрагим! — возмущенно прошипела Хюррем, когда карета снова тронулась, качнув их в едином ритме. — Твоя ледяная борода щекочет мне щеку! Отодвинься! — Хасеки, — ледяным тоном, свято следуя заветам Микояна о партийном хладнокровии, ответил Ибрагим. — Если я отодвинусь, бутыль с сиропом лопнет. Мы прибудем к русскому царю с пустыми руками, и тогда он посадит нас на кол, даже не спросив про ГОСТ. Так что держите бочку и помалкивайте. И… отдайте мне край вашего собольего одеяла, у меня пальцы на ногах перестали шевелиться. — Еще чего! — буркнула Хюррем. Однако, бросив взгляд на пугающе синие губы Визиря, всё же натянула на его колени тяжелый мех. В конце концов, замерзший насмерть Ибрагим не смог бы помочь ей перевести рецепт «Мимозы» на русский язык. Остаток пути прошел во вполне комфортной тишине. Хюррем, задыхаясь от едкого дыма жаровни, прижималась то к ледяному Ибрагиму, то к мерзлой бочке с сиропом, жадно вдыхая густой аромат нагревающейся солянки, которая весело и жизнеутверждающе булькала прямо у них под ногами. Спустя две недели сугробов, завывания волков и Сюмбюля-аги, карета наконец въехала в сердце Московского Царства. Москва встретила их свинцовым небом, карканьем ворон и красным, как наваристая солянка, Кремлем. Стены крепости казались неприступными. По узким улицам ходили бородатые люди, громко спорившие с замерзшими английскими торговцами о ценах на соль и пушнину. Хюррем, выглянув в окошко, тяжело сглотнула. Это был не утонченный, пахнущий благовониями гарем и не залитый солнцем Крым. Это был суровый мир поднимающего голову Третьего Рима, где воля царя значила не меньше, чем слово султана в империи. Опричники в черных рясах, хмуро косясь на крымских татар и на безбородого Сюмбюля, провели османское посольство прямо в Грановитую палату. Внутри густо пахло топленым воском, ладаном и кислой капустой. На возвышении, на массивном резном троне, восседал царь Иван Васильевич. Худой, с хищным ястребиным профилем, длинной бородой и глазами, в которых горел фанатичный огонь абсолютного самодержца. Его узловатые пальцы крепко сжимали тяжелый посох с острым стальным наконечником. Но всё внимание Хюррем мгновенно приковала женщина, сидевшая по левую руку от государя на малом троне. Царица Мария Темрюковна, дочь кабардинского князя. Молодая, стройная, грациозная, как снежный барс, готовый в любую секунду растерзать зазевавшегося горного козла. Её черные, как маслины в солянке, волосы змеились по роскошной собольей накидке. Острые скулы и темные, как омут, глаза въедались в самую душу. В её облике таилась пугающая гармония доброжелательной улыбки и ледяного, убийственного взгляда. В своих изящных пальцах, унизанных рубинами — по два кольца на каждый, — она лениво, словно играючи, крутила короткий кавказский кинжал. Хюррем почувствовала, как под семью шубами по спине потек пот, температуры которого эти северные земли еще не знали. «Аллах защити… — пронеслось в её голове. — Это же вылитая Махидевран! Но если Махидевран была лишь Черным Пятном на шкуре барса, пускающей сточенные когти от обиды, то эта женщина — истинная дьяволица! Она перережет мне горло и даже не моргнет!» Ибрагим-паша, не издав ни звука, шагнул вперед. Упругий Бульон сжимался и восставал, не зная ни страха ни сомнений. Он плавно, без единой эмоции на лице, выпрямил спину перед Царем, отказываясь кланяться. — Приветствуем тебя, Великий Государь Иван Васильевич. И тебя, Царица Мария, — полным звенящей стали голосом молвил Визирь. От этого тона пара опричников у дверей инстинктивно отступили в тень, прикинувшись дворниками, пытающимися смести не государственную измену, а ледяные сугробы с крыльца. — Падишах Османской Империи Сулейман шлет вам дары мира и дружбы. Дары, созданные по незыблемым законам великого ГОСТа товарища Микояна. Царь Иван наклонился вперед, его посох угрожающе скрипнул по каменному полу. — Микоян? — зычным, полным подозрительности голосом переспросил царь. — Уж не латинский ли это еретик? Что за «гост» вы мне тут приволокли, басурмане? Уж не порчу ли на извод рода царского навести решили? Не успел Ибрагим ответить, как Мария Темрюковна перестала крутить кинжал. Она впилась взглядом прямо в медные волосы Хюррем. — Смотри-ка, Царь-надежа, — произнесла черкешенка. Её голос был низким, бархатным, но резал слух жестким кавказским акцентом. — Турки прислали к нам бабу. Слыхала я от купцов в Галате, что в гареме султана правит рыжая ведьма. Уж не ты ли это, моя шуба на завтра? Приехала на Русь каяться? Хюррем гордо вскинула подбородок, встретив взгляд Марии с той же яростью, с какой она когда-то впервые дала отпор Махидевран, будучи еще рабыней: — Я — законная жена Падишаха, Хюррем Султан. И мы приехали не каяться, а очищать помыслы от яда. Солянкой и ситро! Мария Темрюковна зловеще рассмеялась, с легким скрежетом проведя лезвием кинжала по своему ногтю. — Странные вы, бусурмане… Омовение обычно происходит в бане, а не в чанах с супом, — она перевела лукавый взгляд на мужа. — Может, распять их, Царь-батюшка? Или свари того, с длинными бровями, в котле. Коли вода не помутнеет — то правду молвят! А коли помутнеет… я давно бажаю себе новый лисий мех. Услышав это, Сюмбюль-ага тихо пискнул, выхватил отсеченную собачью голову у ближайшего опричника, нацепил её поверх своего тюрбана и в приступе неконтролируемой паники начал судорожно мести пол невидимой метлой. Хюррем побледнела как полотно. Но Ибрагим-паша был непреклонен. Он сделал короткий, рубленый жест рукой. Гюль-ага и Рустем (лучезарный от осознания того, что в этом путешествии о нем наконец-то вспомнили), трясясь от первобытного ужаса перед стоящими кругом опричниками, вынесли дары и поставили их перед троном. Котел, от которого валил густой, одурманивающий пар наваристой Солянки. Запотевший серебряный кувшин с ледяным «Ситро». И хрустальное блюдо с ярко-желтой, идеальной формы «Мимозой». Иван Грозный подозрительно принюхался. — Сие что за пойло мутное? И что за рыба, под желтым снегом схороненная? — Вели отведать Борьке, Государь! — прошипела Мария Темрюковна, не сводя хищных глаз с шеи Хюррем. — Коли зятек Малюты околеет, что ж… Третий Рим воссоединится со Вторым раньше, чем планировалось. Малюта Скуратов — человек-гора, чье лицо казалось суровым и бородатым даже когда он спал бритый — напутственно и тяжело похлопал по спине молодого Бориса Годунова. Бориска сглотнул, истово перекрестился, взял деревянную ложку и зачерпнул солянку. Вся Москва затаила дыхание. Даже Сюмбюль выбился из ритма своего спасительного гопака. Опричники в черных рясах подобрались, готовые по одному мановению царской брови изрубить османское посольство в мелкую капусту. Сюмбюль-ага тихонько заскулил, мысленно прощаясь с жизнью и вспоминая те нежные, пышные пирожки Нигяр-калфы, которых он, судя по всему, больше никогда не вкусит. Бориска проглотил суп. Замер. Медленно моргнул. Затем он, словно в трансе, схватил кубок с «Ситро», выпил его залпом, громко и искренне рыгнул, когда пузырек углекислого газа ударил ему в нос, и… его колени подогнулись. Самый верный слуга Рюриковичей рухнул на пол, в отчаянии схватившись руками за голову. — Отравили! — торжествующе взвизгнула Мария, вскакивая с трона и занося кинжал. Опричники с лязгом выхватили сабли. — Муж мой! НЕТ!!! — картинно завопила вторая Мария в этом зале — Скуратова-Бельская, хватаясь за кокошник. — Стойте! — вдруг истошно прохрипел Бориска. Он поднял к царю залитое слезами лицо. — Не травили, праматушка-царица! Не травили! Ох, Господи Иисусе… Какая же лепота! Супчик-то… кисленький, с мясцом копченым! Прямо за самую душу берет, всю кровь дурную, крамольную разгоняет! А водица шипучая — аки ангелы босыми пяточками по нёбу щекочут! Язычок колет и печет, да не вырывает, а благостное тепло по всему телу грешному разливает! Вкусно-то как, батюшка! Век бы жрал и плакал! Иван Грозный, ошарашенный слезами своего невозмутимого лакея, оттолкнул его сафьяновым сапогом и сам величественно шагнул к столу. Он зачерпнул солянку. Съел. Зажмурился. Все подозрения, вечно терзавшие воспаленный разум великого правителя, вдруг начали бесследно рассеиваться перед идеальным, выверенным балансом дыма, соли, кислоты и жиров, предписанным советским ГОСТом. Лицо Ивана Васильевича расплылось в неожиданно широкой, почти детской улыбке. — И впрямь… — пробормотал он в бороду. — Соль. Мясо. Лимон заморский. Всё на месте. Знатно… А икру заморскую, баклажанную, бусурманам покажите! — Знатно! — вдруг гаркнул Иван так, что задрожали своды Грановитой палаты. — Знатно, турки! Не солгали! Сия водица шипучая — чистое веселье! А суп сей… Солянка, говоришь? Да под неё же чарку анисовой пропустить — милое дело! Вот оно, откровение! Разные мяса в одном котле варятся — это же князья удельные! А бульон наваристый, что их всех вместе держит — это моя царская власть! Микоян твой — воистину великий опричник! Слушай, визирь, а что еще велит этот ваш ГОСТ? Он перевел горящий взгляд на ледяного Ибрагима, который, почувствовав свой звездный час, расцвел изнутри и медленно достал из-за пазухи затуманенную холодом бутылочку «Водки Особой». — ГОСТ, Государь, есть Государственный Общесоюзный Стандарт. Это абсолютный, нерушимый закон, — начал вещать Ибрагим. — Товарищ мудрец Микоян учит: мясо, соль и специи должны быть отмерены строго по уложению. За недовес — неотвратимое наказание. За кражу продукта из котла — изъятие из общества. ГОСТ — это строгий учет, контроль и железная дисциплина на благо Государства. Никакого самоуправства на местах, никакой вольницы земских бояр. Только Закон. Только нормативы! В глазах Ивана Грозного вспыхнул фанатичный огонь божественного озарения. Он медленно повернулся к Марии Темрюковне. — Слышишь, Машка-на-коне-покаташка? — прошептал царь, и его голос задрожал от мрачного восторга. — Учет и контроль! Железный закон! Коли боярин хоть слово лихое против царя скажет или в казну руку сунет — это нарушение ГОСТа! Черкесская дьяволица медленно расплылась в пугающей, откровенно кровожадной улыбке. Быстрым, неуловимым движением руки она с размаху вонзила кинжал в дубовый стол, пробив скатерть насквозь. Даже пережившая интриги Махидевран, яды Фирузе и истерики Хатидже, Хюррем инстинктивно отпрянула. Затем Мария грациозно подошла к столу, зачерпнула кончиком своего кинжала немного желтого салата «Мимоза» и сладострастно слизнула его. — Диво-то какое, Царь-батюшка… — промурлыкала она, и её черные глаза опасно блеснули. — Значит, коли князь Шуйский или злодей Курбский… не соответствуют стандартам нашей любви и державным заповедям верности… мы можем их… «изъять из общества»? По ГОСТу? Глубоко вдохнув морозный воздух палаты, Ибрагим вдруг шагнул вперед. Он властно вырвал кинжал из дерева и сдавил лезвие рукой так сильно, что рубиновые капли крови выступили сквозь пальцы, капая на скатерть. — Никакой фракционности. Душить контру… — фанатично и монотонно забормотал Великий Визирь, впав в бюрократический транс. — Золотые слова, аки сия абрикоса с майонезом от бусурман! — рявкнул Иван Грозный, с грохотом ударив посохом. — Микоян этот — муж глубоко ученый! Великий государственный ум! Мы введем ГОСТ на Руси! Малюта! Утри сопли Бориске! Завтра же всех бояр в Думу вызвать! И Ермака Тимофеича из Сибири вертайте — доколе нашим лошадям по слякоти туда-сюда ездить без стандарта?! Бояре, до этого момента тихо жавшиеся вдоль стен палаты, разом побледнели, перекрестились и дружно втянули животы. — А послов басурманских — щедро наградить! — продолжал куражиться Царь. — Накрывай столы! Неси медовуху, квас, икру! Будем пить за товарища Микояна! И за наш вечный, нерушимый союз с братом моим Сулейманом! Музыканты ударили в гусли. Опричники сорвались с мест и начали водить вокруг столов дикие, хмельные хороводы. Ибрагим-паша стоял неподвижно, как ледяной столп, спокойно и с достоинством принимая эту победу. Дипломатия ГОСТа сработала безотказно. Склонившись к уху Хюррем, он тихо произнес: — А знаете, Хасеки… Если мы так легко договорились с самим Иваном Грозным, возможно, нам следует отправить дипломатов с котлами солянки по всему миру. А потом собрать всех монархов на единый съезд в Стамбуле. Пир гремел до глубокой ночи. Иван Грозный, постоянно чокаясь кубками с Ибрагимом, то и дело вызывал свою ключницу, яростно браня её за то, что местная анисовая водка катастрофически не дотягивает по ГОСТу до «Особой» водки визиря. Изрядно захмелев, государь грузно повернулся к Хюррем. — Ай, боярыня, красотою лепа, червлена губами, бровьми союзна! — он скабрезно подмигнул. Где-то справа от него Мария Темрюковна с громким хрустом свернула шею запеченному лебедю. — Пиши своему султану Сулейману! Пусть отдаст мне этого Микояна! Я сделаю его главой Приказа Вкусной и Здоровой Пищи! Я ему боярскую шапку соболью пожалую! Мы с ним таких ГОСТов на Руси наворотим — ни один вор больше зернышка не утаит! Все по струнке ходить будут! — О, Великий Государь… — мягко и вкрадчиво ответила Хюррем, мгновенно включив всю свою гаремную дипломатическую хитрость. — Нарком Микоян — человек незримый. Он… э-э-э… живет лишь в сердцах праведных тружеников. Его нельзя потрогать руками, но его ГОСТы всегда с нами! Мы можем переписать для тебя его священную Книгу! Иван разочарованно и тяжело крякнул. — Незримый? Стало быть, дух бесплотный? Жаль. Духу шапку боярскую на темя не наденешь. Ну и ладно! — царь снова повеселел, смахнул пену с усов и высоко поднял кубок. — Книгу давайте! Мы её в типографии печатной новой размножим! А пока — пейте, послы султанские! Пейте за дружбу наших царств, навеки скрепленную Солянкой! А Хюррем Султан, с ужасом глядя на то, как Мария Темрюковна, демонически хохоча, кромсает кинжалом жареного лебедя, мечтала теперь только об одном: поскорее вернуться в родной Топкапы. Пир или не пир — уже не имело значения. Обратно к привычным интригам, к понятной Махидевран, к предсказуемой Нигяр. К родным теплым корням. Ибо там, в Стамбуле, был просто ясельный гаремный сад. А здесь, в заснеженной Москве, советский ГОСТ только что официально стал гимном опричнины.