Белый шум

Шум в ушах Нила всегда имел определенный оттенок. Раньше это был гул мотора на ночном шоссе, треск пламени или глухой стук мяча о стенку из плексигласа. К этому шуму можно было привыкнуть. Его можно было контролировать. Но сегодня ночью звук исчез. Вместе со всем остальным. Нил открыл глаза, но не увидел темноты спальни. Он не увидел вообще ничего. Это была не та чернота, к которой привыкаешь, когда выключаешь свет, а абсолютное, стерильное отсутствие цвета. Словно его сознание вырезали ножницами из текстуры реальности и поместили в пустой графический редактор. Он попытался вздохнуть, но грудная клетка не пошевелилась. Паника не ударила по венам адреналином — для паники нужно было иметь тело, а Нил его не чувствовал. Шрамы на руках, ожоги на плечах, тяжесть собственных костей — все то, что обычно напоминало ему о том, что он выжил, стерлось. «Меня нет», — подумал Нил. Это не было страшно. Это было ошеломляюще пусто. — «Я остался там. В подвале. Или на дорожке в Балтиморе. А все, что было после — просто затянувшийся бред умирающего мозга». Пространство вокруг него не имело границ, верха или низа. Нил попытался закричать, позвать хотя бы кого-нибудь, но из горла не вырвалось даже сипа. Абсолютная сенсорная депривация. Мозг, лишенный внешних раздражителей, начал медленно сворачиваться внутрь себя, как сгорающая бумага. Когда Нил резко распахнул глаза, потолок спальни показался ему чужим. Он лежал на спине. Напротив него, на расстоянии вытянутой руки, на подоконнике сидел Эндрю. Окно было приоткрыто, с улицы тянуло предрассветной прохладой и едва уловимым запахом мокрого асфальта, но для Нила эти сигналы доходили словно через слой толстого, грязного льда. Он попробовал пошевелить пальцами рук. Ничего. Тело весило тонну и одновременно не существовало. Глаза Нила были широко открыты, зрачки расширены, но взгляд оставался абсолютно стеклянным, уставленным в одну точку на штукатурке. Эндрю не шевелился. Он не бросился к нему, не начал трясти за плечи — он слишком хорошо знал, что в такие моменты любое чужое прикосновение воспринимается Нилом как нападение. Но Эндрю видел. Он замечал малейшие изменения в чужом дыхании, и сейчас это дыхание было слишком ровным. Слишком механическим. Так дышат манекены. — Джостен, — негромко позвал Эндрю. Голос пролетел мимо Нила. Звук разбился о невидимую стену, не задев ни одного нервного окончания. Нил слышал, что кто-то говорит, но не мог связать эти звуки со смыслом. В его голове все еще тянулась та самая белая комната, и она медленно затапливала реальную спальню. Эндрю медленно опустил ноги с подоконника. Его движения были подчеркнуто ленивыми, чтобы не вызвать резкой вспышки чужой агрессии. Он подошел к кровати, остановившись в двух шагах. Нил не повернул головы. Его пальцы, судорожно вцепившиеся в простыню еще во сне, побелели в суставах, но сам он казался каменным изваянием. Капли холодного пота застыли на лбу. — Нил, — повторил Эндрю, чуть жестче. Тишина. Обычно помогал запах сигарет. Эндрю достал из кармана пачку, щелкнул зажигалкой и закурил, намеренно выдыхая дым в сторону кровати. Горьковатый, знакомый шлейф коснулся лица Нила. Тот моргнул. Один раз. Но взгляд не прояснился. Мозг Нила заблокировал тактильное восприятие и обоняние — защитный механизм сработал слишком идеально, заперев хозяина внутри собственной черепной коробки. Эндрю стоял над ним, глядя сверху вниз на эту живую, но пустую оболочку. Внутри него самого шевельнулось что-то холодное и злое — злое на весь мир, который сотворил с Нилом это, и на самого Нила за то, что тот уходил туда, куда Эндрю не мог за ним последовать. Пересчет шрамов не сработает — Нил просто не почувствует пальцев. Говорить бесполезно — слова стали белым шумом. Эндрю сделал глубокую затяжку, туша окурок о край пепельницы на тумбочке. Он посмотрел на свои руки, затем на застывшую фигуру Нила. Старые методы сломались. Нужно было искать другой путь в эту белую комнату, пока Нил не исчез в ней окончательно.