Белый шум

В этот раз белая комната была еще холоднее. Нил не понимал, откуда берется это ощущение, ведь у него не было кожи, чтобы чувствовать мороз. Но пустота вокруг буквально высасывала остатки тепла. Он пытался вспомнить цвет рыжих волос, которые видел в зеркале, или оранжевый цвет формы «Лисов», но память подсовывала только фантомные серые пятна. Пространство сужалось, сдавливая его несуществующую грудную клетку. Нил падал вверх тормашками в абсолютное ничто, теряя границы собственного «я». А потом внутри этой пустоты что-то треснуло. Звук был резким, механическим и механистичным. Щелк-клац. Этот звук не принадлежал белому пространству. Он был слишком грязным, слишком материальным. Вслед за щелчком раздалось тихое, ровное шипение — так шуршит старая магнитная лента, соприкасаясь со считывающей головкой. Нил дернулся внутри своего сознания. Шипение усилилось, а затем сквозь него пробился низкий, утробный рокот. Двигатель. Двигатель «Мазерати». Нил узнал этот звук мгновенно — этот тяжелый, ровный гул сотни раз увозил его от кошмаров, убаюкивал на пассажирском сиденье после изнурительных ночных тренировок. Пелена перед глазами начала понемногу портиться, покрываться трещинами. В уши хлынул новый звук — мерный, ритмичный щелчок переключателя поворотника. Тик-так. Тик-так. Он заставил несуществующее сердце Нила подстроиться под этот ритм. Пустота вокруг начала колыхаться. Затем рокот мотора сменился шуршанием. Скрипнула половица. Этот скрип Нил знал наизусть — третья ступенька сверху на лестнице в их доме в Колумбии. За скрипом последовало мягкое, прерывистое урчание. Сир. Кошка. Она была реальной, её можно было погладить, она существовала. Значит, существовал и дом. Значит, существовал и сам Нил. Нил глубоко, судорожно вдохнул — воздух обжег легкие, словно он слишком долго пробыл под водой. Первое, что он почувствовал — тяжесть. На его голове сидели огромные, плотно прилегающие амбушюры старых пластиковых наушников. Провод от них тянулся к тяжелому серому прямоугольнику, который лежал у него на груди. Из наушников все еще доносилось тихое шуршание кассетной ленты, смешанное с записанным свистом ветра. Нил моргнул. Зрение возвращалось медленно, размытыми пятнами. Прямо перед ним, лицом к нему, сидел Эндрю. Он сидел на краю кровати, подогнув одну ногу под себя. В его руке, зажатая между указательным и средним пальцами, тлела сигарета. Дым поднимался вверх, лениво растворяясь в полумраке комнаты. Нил попытался пошевелить губами, но язык казался распухшим и чужим. Кассета в наушниках доиграла до конца. Раздался громкий, финальный щелк, и прибор сам отключился. Наступила тишина, но теперь это была обычная, живая ночная тишина спальни. Эндрю потянулся вперед и аккуратно, кончиками пальцев задев лишь пластиковый ободок, снял с Нила наушники. Нил проводил его руку взглядом. Глаза Джостена больше не были стеклянными — в них плескался осознанный, хотя и совершенно изнуренный страх. Эндрю положил наушники на матрас. Он не отводил взгляда от лица Нила. Его собственное лицо, как обычно, напоминало застывшую маску, но в глубине ореховых глаз горело едва заметное, напряженное внимание. — Ты здесь? — спросил Эндрю. Голос был хриплым от долгого молчания и сигаретного дыма. Нил с трудом сглотнул. Каркас реальности, собранный из дорожных звуков и кошачьего мурчания, держался, но все еще казался хрупким. Ему нужно было подтверждение. Физическое, неоспоримое доказательство того, что подвал в Балтиморе остался в прошлом. — Да или нет, Эндрю? — шепотом вытолкнул Нил. Голос сорвался на сип. Эндрю не ответил сразу. Он медленно перевел сигарету в левую руку, а правую — свободную от ножей и зажигалки — поднял вверх. Он двигался нарочито медленно, давая Нилу каждую секунду на то, чтобы передумать, перехватить его руку или закричать. — Да, — ответил Эндрю. Но вместо того, чтобы потянуться к губам Нила или сжать его плечо, как они делали обычно, Эндрю сделал то, чего не делал никогда. Он взял ладонь Нила — холодную, слегка влажную от пота — и мягко, но уверенно прижал её к своей шее. Прямо туда, где под тонкой кожей перекатывался узел сонной артерии. Пальцы Нила легли на чужое горло. — Чувствуешь? — тихо спросил Эндрю. Под ладонью Нила бешено, мощно и ритмично бился чужой пульс. Живой. Настоящий. С каждым словом Эндрю его гортань вибрировала, и эта физическая вибрация передавалась через пальцы Нила прямо в его сознание, выжигая остатки белой комнаты. Это не было прикосновением, которое могло напугать или причинить боль. Это был чужой источник жизни, который добровольно отдался под его руку, чтобы согреть. — Я здесь, — повторил Эндрю, и его пульс под пальцами Нила стал еще ощутимее. — И ты здесь, придурок. Прекращай исчезать. Нил закрыл глаза, но в этот раз внутри него была не пустота. Внутри него билось сердце Эндрю Миньярда, а в ушах все еще эхом отзывался шуршащий звук кассетной ленты. Он наконец-то был дома.