Грехи, покрытые инеем (18+)

Нора и Киллиан проснулись первыми от скрежета под окнами — кто-то возился у входной двери, пытался открыть ее. Сэм крепко дрых, раскинувшись на соседней кровати: одна нога на полу, лицом в подушку. Странно как не задохнулся. Она накинула халат и вышла в коридор. Мистер Каль в черной вязаной кофте затаскивал в прихожую чемоданы. Шесть штук. Молча, не обращая внимания на появившихся на лестнице постояльцем, он выстроил их ровной линией у двери, выпрямился и бесцеремонно вышел, осторожно притворив за собой дверь. Киллиан успел заметить, что приходил он не один. В окошке над парадной дверью мелькнули еще трое. Одинаково одетые и вооруженные до зубов, подумав он. Некоторое время никто не решался подойти. — Это… наше? — спросил Алексей, спускаясь со второго этажа. В руках у него была бутылка воды, которую ему всучил вчера Киллиан — знал что он будет всю ночь умирать от духоты и невиносивой жажды. — Доверенности сработали, — предположил Киллиан, босиком сбежав по лестнице из красного дерева. Он наклонился к серому чемодану с вышитыми на нем буквами «К.М.» и провел пальцем по замку. — Ну конечно его вскрывали. Предусмотрительные ублюдки. Дин спустился последним, не глядя на остальных. Прошел мимо, нашел свой чемодан и унес его наверх, даже не поздоровавшись. Анника, напротив, тут же принялась изучать содержимое при всех: откинула крышку голубого чемодана, запустила руки внутрь и вытащила модный комбинезон, больше подходящий для лета. Затем нашла два маленьких зеркальца и поспешно спрятала их в карманы розового пижамного халата. — Ты реально попросила привести сюда этот комбинезон? Ты ведь понимаешь, что мы не на отдыхе, да? Нору все больше удивляла беспечность Анники. Но иногда она даже завидовала ей. Потому что думать только о себе, когда мир вокруг тебя рушится все больше — это некое благословение. Так куда легче. — Ах! Теперь у меня все эти месяцы будет хорошее настроение! — пропела она и прижала к груди — явно силиконовой, если судить по ее худобе — золотистый флакон. — Этот аромат создан богами, не иначе. Я дам тебе потом понюхать. Убедишься. Сэм, появившись на лестнице, открыл свой чемодан прямо в прихожей. Сверху лежал плеер с наушниками. Он довольно хмыкнул, показал его всем и сунул обратно. И потащил чемодан наверх. В чемодане Алексея на поверхности лежали несколько книг в твердых обложках: Достоевский, Булгаков, Набоков, а компанию этим русским классикам составили Эдгар Аллан По и Чарльз Диккенс. Когда он открыл одну из них, Анника заметила на полях и даже в самом тексте надписи ручкой. Еще он просил привести много пар носков, постельного белья и несколько пиджаков — все самых темных оттенков. Киллиан нашел на дне рюкзака фотографию в рамке — жена и сын. Он долго смотрел на нее, потом очень глубоко вздохнул и аккуратно положил обратно. У него был трудный период с женой, перед самым отъездом у них случился конфликт. Он хотел извиниться и пригласить ее в ресторан, но теперь… Теперь оставалось надеяться, что он хотя бы сможет покинуть это место живым. Он был готов многим пожертвовать, если бы ему позволили хоть на пару минут увидеться с его голубоглазым, как и он сам, малышом. Нора не стала открывать чемодан при всех. Она схватила его и потащила в мастерскую, где часто зависала теплыми вечерами, рисуя картины. Мартин сидел рядом и дымил трубкой, как Шерлок Холмс. Последней ее работой, которую она нарисовала перед уездом — был величественный огр из сказок — с серьгой в носу и несколькими в ухе, — окруженный дремучим, который, казалось, вот-вот оживет. Все разошлись по своим делам: кто-то разбирал чемоданы и приводил свои комнаты (или законную половину комнаты) в тот вид, какой хотел видеть. Анника устроилась в гостиной с кремами после того, как умылась ледяной водой. Сэм гулял по дому с флягой, как со старым другом, а потом решил пойти в бильярдную погонять шары. Дин отправился на прогулку в лес, что ему было разрешено по правилам, как и всем, а двое остальных занялись приготовлением обеда. Всем оставалось надеяться, что они знают, что делают. Иначе придется до вечера слушать урчание желудков и грызть вафли с солеными крекерами, которые неизвестно сколько пролежали в кухонном шкафу. Нора схватила чистый холст, вставила в мольберт. Взяла уголь, несколько тряпок и повязала на голову косынку, чтобы не мешали волосы. Она до сих пор не переоделась — сидела в домашних тапочках и пижамных штанах с оленями, хотя Рождество давно миновало. Мастерская Мартина находилась в конце коридора на первом этаже. Дверь сюда никогда не запирали, и сейчас она тоже была открыта. Внутри пахло маслом, лаком и плесенью. Холодный свет лился из высоких окон, за которыми лежали сугробы. Нетронутые, искрящиеся на солнце, которое сегодня решило почтить Нью-Гемпшир своим присутствием. Она провела пальцами по въевшейся в раму синей краске, пытаясь понять, она ли оставила эти пятна. Заточила уголь тупым ножом, который нашла на столе, и замерла: березы и липы вдалеке казались обгоревшими спичками, вплетенными в белую ткань. Нора начала царапать по бумаге. Рука двигалась сама, выхватывая из пустоты лица — Сэма с его пошлой улыбкой, но ранимой душой, Киллиана с ярко-голубыми глазами, Аннику с самой широкой улыбкой, на которую способен человек, Алексея с книгой и извечно виноватым взглядом, Дина, боль которого бежит впереди него, утягивая за собой, как доберман, увидевший вдали кошку. «Я убил его» — вспомнилось ей его признание, когда он стоял на корточках, уязвленный воспоминаниями и сильным разрядом тока. Он пока что единственный, о ком все стало известно так быстро. Или это не все?… — Ты вечно от всех прячешься. Она не обернулась. Не было нужды. Она по одному лишь низкому баритону узнала — Киллиан Моро. — Я не прячусь, знаешь ли, — ответила она, размазывая мизинцем под глазом нарисованного Алексея тень. — Я таким образом прочищаю голову. И подумала, а почему бы не начать прямо с самого утра. Он остановился у нее за спиной, засунув руки глубоко в карманы хлопковых штанов. Она чувствовала его присутствие — всегда сильно ощутимое, щекочущее кожу на спине. От него пахло табаком, смешанным с ароматом горячего хлеба. А откуда еще? Нора ни за что бы не поверила, если бы он сказал, что умеет печь хлеб в духовке. — Это… мы? — удивленно спросил он, глядя на картину, которая пока еще была лишь наброском из теней, но с каждой минутой в ней проступали знакомые черты лиц и характеры — у каждого свой особенный. — А кто же еще? — ответила Нора, не отрываясь от работы. Уголь мягко шуршал по зернистой поверхности, будто вдыхал в нее новую жизнь. Киллиан подвинул табурет и сел чуть поодаль, сложив руки на коленях. Нора ждала, что ему наскучит и он уйдет — люди редко выдерживали молчаливую работу. Но Киллиан остался. Смотрел, как ее длинные пальцы извиваются при штриховке. На подоконнике теснились банки с кистями — старые, засохшие, как труп, окаменевший спустя несколько часов после смерти. Рядом лежала деревянная палитра с заплесневелыми каплями масла. Мартину она была ни к чему после отъезда Норы два года назад, но выбросить — не решился. — Он специально это оставил, — сказал Киллиан, кивнув на мольберты. — Мастерскую я имею в виду. — Специально? — Нора повернулась к нему, и он заметил на ее щеке две почти одинаковые полосы, как делали коренные жители Америки перед охотой или войной. — Для тебя, — поделился своей мыслью он. — Он оставил мастерскую потому что это его дом! — чуть ли не смеясь заявила она, вытирая тряпкой резкую линию под носом будущей Анники, которая смотрела на нее из холста. — И ты это знаешь. Ты реально думаешь, что после всего, что мы узнали о нем, жив он или мертв, я буду думать, что он мной дорожил? — Да, ты права. Глупо вышло, — робко признался он и почесал локоть. — Я до сих пор иногда думаю, что просто приехал к нему гости. И сейчас мы сядем и снова перекинемся с ним в шашки или сыграем в шахматы, в которое он всегда меня уделывал. Она замерла. Уголь завис в воздухе, на сердце стало пусто. В мастерской было очень тихо — только половицы иногда поскрипывание над головой, когда кто-то поднимался наверх, да бегала вода в старых трубах, когда перекручивался кран в ванной или спускали воду в туалете. — Как обстоят дела с приготовлением обеда? — Нора провела последний на сегодня штрих, и аккуратно встала, чтобы не задеть ненароком мольберт. — Получается к вам там что-то дельное? — Да, думаю, получается, — он устало потер лицо ладонями, улыбаясь. — Но не обещаю, что будет вкусно. Мой помощник вообще никогда не говорил ничего более сложного, чем яичница и бутерброды. — Пусть приготовит красный борщ, — пошутила Нора, умывая руки в старую раковину, стоящую в уголке. Она всегда считала крайне удобным, что не нужно идти каждый раз в ванную. В мастерской было все для того, чтобы один раз зайти и выйти уже только когда закончишь. — Он же из России. — Думаешь все в России умеет готовить борщ? — Киллиана это рассмешило. — Это стереотип такой же старый, как то, что все во Франции едят на завтрак круассаны, а девушки обожают яркие оттенки помады. Она вытерла руки полотенцем и подошла к нему, посмотрев туда же, куда и он — в окно, за которым ничего не было, кроме снега, каменной стены и куска земли, уходящего на парковку на заднем дворе. День был лучезарным, снег потихоньку таял. — Он всегда говорил мне, — заговорил Киллиан, не глядя на нее. — Что гнев — это не топливо, как я считал. Так меня научили на войне. Говорил, что если злиться слишком долго и сильно — сгоришь изнутри, и угли твоего гнева еще долго будут остывать. А может и вовсе никогда не остынут. Нора ощутила нечто странное, когда услышала так хорошо знакомые ей слова. Тоже самое она сама слышал от мистера Клайна. Интересно, подумала она, он потчевал одними и теми же нравоучениями их всех или нет? — Да, наверное так и есть, — лишь сказала она. И чуть постояв, продолжила: — Только вот зачем он это говорил — непонятно. Ведь сам же и стал тем, кто по новой разжег в тебе эти угли. Насмехался? — Не знаю. Может и да, — Киллиан поковырял ногтем обветшалую краску с подоконника. — Но я почему-то не могу злиться на него, даже после всего этого. Будто это большой и злой розыгрыш. Ты же знала, какой он иногда был балагур. — Он посмотрел на нее и улыбнулся, когда увидел на ее лице скромную ухмылку — она точно знала, о чем он говорит. Однажды он разыграл ее так, что у нее чуть не прихватило сердце. Мартин любил шутить. На боковых частях рук остались серые разводы — следы того, что она делала. Как отпечатки чужих жизней. Если бы после каждого неверного решения оставались такие же следы — она вся посерела бы, как глиняные статуи тысячи воинов терракотовой армии и их лошадей, захороненных вместе с ними. — Что означает эта белая прядь? Нора фыркнула от смеха и вскинула брови. — Ты сейчас серьезно? А что-то должно обязательно означать? — Она покачала головой, снова усмехнувшись. — Ты сейчас говоришь как моя бабушка Кассандра. «А что значит это, а что то». Киллиан тоже рассмеялся, положив смуглые руки на подоконник. Отодвинул в сторону пыльный стакан. — Ну, я просто подумал, что это что-то означает. — Да. Означает. То, что мне надоели в какой-то момент черные волосы, и я решила пойти в парикмахерскую, чтобы это изменить. Нора искоса посмотрела на него и увидела, как сначала улыбка покинула его лицо, а потом послышался резкий хлопок — как если бы сухую тряпку ударили об пол. Нора в панике отшатнулась от окна. Киллиан тоже, уже придумывая план, как будет всех спасать. Послышался приглушенный смех за окном, по которому медленно сползала снежная лепешка. На улице стояли Анника и Сэм. Оба в теплых куртках, на головах шапки. Они хватались друг за друга, не в силах перестать ржать. И все сразу стало понятно. — Господи, это не смешно! — Нора попыталась докричаться до них сквозь стекло, стуча по нему костяшками пальцем. А когда не смогла добиться желаемого результата — показала им обоим средний палец с французским маникюром. — Я думала, что в нас начали стрелять! Господи боже! — Вы бы видели свои физиономии! — закричал Сэм, щурясь от светящегося, как ксеноновая лампа, снега. А затем, хватаясь за бок, потопал вместе с Анникой в сторону парковки. Нора надеялась, что не для того, чтобы заняться грязными делишками. — Помнишь, когда мы пошли прогуляться, нам стремились пару странных чуваков? — спросила Нора. — Думаешь, это были они? Ну, кто стрелял в Сэма. Он поднял голову. — Не знаю. Я никогда не видел их и даже не знаю, как они выглядят. Но знаю другое: убить человека для них — простецкое дело. — Голос его стал тише. — В армии нам всегда говорили: если не видишь врага, он может быть где угодно. За каждым деревом, в каждом чертовом окне. В каждой тени. А значит, у него преимущество. И он может грохнуть тебя раньше. — Он поднял голову к потолку и вздохнул. — Это сводит с ума. — Ты поэтому так четко спишь? Киллиан посмотрел на нее долгим взглядом. — В какой-то момент я вообще перестал спать. Нора кивнула. Не стала пробираться дальше в его душу. Не стала говорить, что понимает его — а она понимала. Просто взяла сухую, плотную кисть и снова подошла к холсту, наклонившись над ним, как над не ребенком. — Как ты это делаешь? — спросил он, тоже отступив от окна. — Что делаю? — Рисуешь вот так, — он указал пальцем на идеально выполненный набросок. — Смотришь на нас и видишь… другое. Не то, что мы показываем или кем хотим казаться, а то, что живет внутри нас. Нора смахнула кисточкой лишний уголь на волосах у Дина и Киллиана. А затем стерла почти все тени с лица Алексея, желая оставить его природную бледность. — А зачем мне рисовать фальш? Я рисую то, что вижу глубоко под маской. Истинную натуру человека. То, с чем он родился на свет и что, скорее всего, унесут с собой в могилу. В каждом человеке есть нечто индивидуальное, что невозможно повторить. Разве ты не согласен? Киллиан усмехнулся, сунув руки в карманы. — А теперь ты говоришь, как моя бабушка. — Значит, твоя бабушка мудрая женщина с заточенным глазом. Наверное, ее трудно обмануть. — Верно. Приезжая на время домой, я всегда шутил, что ей нужно пойти к нам в армию снайпером, — Киллиан горько рассмеялся и провел ладонью по лбу. — Она всегда все замечала. Ничего не могло утаиться от зоркого глаза бабули Эды. — Она умерла, да? — Ага, — Киллиан кивнул и мягко улыбнулся Его глаза на секунду блеснули, что не ускользнуло от девушки. Как он и сказал, они были очень похожи с его бабушкой. — Почему пять человек на холсте? — Киллиан наконец подошел к мольберту вплотную, осторожно коснувшись пальцами уголка. — Ты не нарисовала себя. Почему? — Я никогда не рисую себя, — на выдохе проговорила она. — И стараюсь даже не фотографироваться. Не люблю. Я знаю и так, как выгляжу. — Тогда нарисуешь потом меня? — спросил он. — Ради эксперимента. Не таким, каким ты меня видишь или какой я был. А таким, каким я могу стать через, скажем, двадцать лет. Что думаешь? — Глупая и небезопасная идея, — сразу высказала свое мнение она и отошла. Бросила грязную тряпку на столешницу, на которой было свалено в кучу много всякого хлама. — Почему же? Думаешь, я боюсь узнать, кем стану? Увидеть в себе что-то, что мне не понравится? — Киллиан следил за каждым ее движением. — Я уже и так ненавижу себя. И уже давно. Поэтому мне все равно, как ты увидишь меня. — Хорошо. Я подумаю над этим, — она стянула с головы косынку, поправила длинные волосы и направилась в сторону огромных дверей. — И ты подумай, надо ли оно тебе. Я бы не стала на твоем месте. Мне достаточно и того дерьма, что я знаю о себе в данную минуту жизни. — С этими словами она вышла, а дверь многим позже захлопнулась за ней. Киллиан остался один. Он огляделся — никто ли не пришел, — и сел за мольберт, будто сейчас сам начнет тоже рисовать. Пять абсолютно разных людей, каждый по своему хорош. За спинами из — огромный особняк, вокруг которого летают рогатые гаргульи и пытаются заглянуть в окна. Вместо каменного ограждения — сплошная колючая проволока, а под ногами пятерых грешников — не что иное, как темное озеро. И показывает оно совсем не их собственное отражение. Киллиан был в восторге от этой работы, хоть она еще и не была закончена. Но чувствовал себя все более некомфортно, разглядывая тревожные детали. Ему казалось, что Нора видела его насквозь и знала все тайное. И даже о том ужасном, чего он никому не рассказывал, кроме ныне покойного мистера Клайна.