Подозреваемая

Шесть лет назад. 18 октября. Раннее утро. Ракель лежала на боку, подложив ладонь под щёку. Волосы разметались по подушке — несколько прядей прилипли к губам, другие лежали на плече, поблёскивая в полумраке. Дыхание ровное, глубокое, грудь мерно поднималась и опускалась под тонкой пижамной тканью. Рядом, на соседней подушке, спала Паула — крошечная, пухлощёкая, с приоткрытым ртом и кулачком, зажатым у подбородка. Ей было всего два года, и она ещё не знала, что сегодня её день рождения. Её тёмные ресницы лежали на щеках, губы чуть подрагивали во сне, и она иногда смешно сопела, втягивая воздух. Дверь спальни бесшумно приоткрылась. Сначала в щель просунулась голова Альберто — улыбающийся, с лёгкой щетиной на подбородке, с глазами, в которых горел огонёк. Он замер на пороге, вглядываясь в полумрак. Прядь тёмных волос упала ему на лоб, и он сдул её, не отрывая взгляда от кровати. Несколько секунд он просто стоял, впитывая картину: его жена, его дочь, его дом. Потом шагнул внутрь. И в дверном проёме показалась корзина. Огромная, плетёная, наполненная лавандовыми цветами — бледно-сиреневыми, глубокими фиолетовыми, нежно-розовыми, почти белыми. Лепестки были влажными, на некоторых ещё блестели капли воды. Цветы пахли так сильно, что аромат заполнил комнату, смешиваясь с запахом детского крема и сна. Корзина едва пролезла в дверь, зацепившись за косяк, и мужчина, чертыхнувшись про себя, наклонил её набок, протащил внутрь и поставил у шкафа. Ракель медленно открыла один глаз. Потом второй. Веки слипались, и она сначала увидела только тёмный силуэт в дверях. Моргнула, прищурилась, пытаясь понять, кто это. Альберто стоял неподвижно — ждал, когда она его узнает. На его губах играла мягкая улыбка, руки чуть дрожали от нетерпения. И когда она поняла, когда её взгляд упал на корзину, — она резко села на кровати, прижала ладонь к губам, сдерживая вскрик. — Боже, любимый… — голос был хриплым со сна, но в нём слышалось изумление. Она провела рукой по лицу, прогоняя остатки сна, и её пальцы задрожали. Викунья подошёл ближе и опустился на колени перед кроватью, подавшись немного вперёд. Его рука легла на край матраса. — С рождением нашей малышки, родная, — нежно прошептал он. — Спасибо за доченьку. Девушка подползла к краю кровати, спустила ноги вниз. Пальцы ног коснулись ковра. Альберто тут же обхватил её бёдра ладонями, притянул к себе, и она почувствовала, как его большие пальцы впились в её кожу через тонкую пижамную ткань. — Я думала, ты прилетишь только к обеду, — она провела пальцами по волосам мужа, запутываясь в них. Он чуть улыбнулся, приподняв бровь. — Моя командировка закончилась раньше, — его ладонь скользнула к её ягодице, слегка сжала. — Перенёс утреннюю встречу на следующие выходные. Вылетел пятичасовым рейсом из Мадрида. Так хотелось вас увидеть. — Он был так близко, что его губы почти касались её губ. — Я так хотел домой к моим принцессам. И тогда Викунья поцеловал жену — долго, крепко, с той страстью, которая не угасала даже после трех с половиной лет брака. Его рука легла на её шею, притягивая ближе, и она почувствовала, как он втягивает воздух, будто скучал по её запаху. Пальцы Ракель вцепились в его плечи, и она ответила на поцелуй, забыв обо всём на свете. — Я скучал, — прошептал он, отстранившись на миллиметр, и его голос был низким, хриплым. — Эти три дня без вас были кошмаром. Девушка улыбнулась, уткнувшись лбом в его лоб. Тёплое дыхание коснулось её губ. — Паулита хорошо себя вела? — Да, — она кивнула, и её ладонь легла на его плечо, поглаживая ткань его рубашки. — Только вчера была температура. — Что такое? — Альберто нахмурился, взглянул на спящую дочь. Его брови сдвинулись, и на лбу обозначилась тревожная морщина. — Приболела? — Зуб лез. Но педиатр сказала, это нормально. Прорезывание последних зубов часто бывает болезненным. Поэтому я взяла её в постель. Она замолчала на мгновение, и в её голосе появилась лёгкая, почти стыдливая улыбка. Она перевела взгляд на мужа, и её глаза блеснули в полумраке. — Да и мне хорошо. Одной в постели слишком одиноко. На его лице мелькнула лёгкая, почти озорная улыбка. Мужчина провёл ладонями по её оголённым бёдрам залезая под ткань пижамных шорт — от коленей до самых ягодиц, медленно, чувствуя тепло её кожи, и Ракель ощутила, как по телу побежали мурашки. Его пальцы были горячими, и это прикосновение обожгло её. — Ну, сегодня ночью тебе не будет одиноко. — Адвокат наклонился ближе, его дыхание коснулось её ключицы. — Может, пришло время подумать о братике для Паулы? Ракель покачала головой — медленно, но твёрдо. Её рука легла поверх его ладони, останавливая. — Альберто, мы же уже говорили об этом. — Она смотрела ему в глаза, и в её голосе появилась та твёрдость, которую он знал. — Я слишком долго восстанавливалась. Кесарево, месяц в больнице. Мы решили отложить, пока Пауле не будет хотя бы пять. Он поднял руки в примирительном жесте, убирая ладони с её бёдер. Его лицо смягчилось, и он вздохнул, но в этом вздохе не было разочарования — только терпение и принятие. — Ладно, прости, любимая. — Его голос стал тише, теплее. Он сжал её руки в своих ладонях. — Я просто каждый раз надеюсь, что ты передумаешь. Но я не давлю. Это твоё тело, и я готов ждать. Она наклонилась и сама чмокнула его в губы — коротко, но с благодарностью. Её пальцы погладили его щетину. — Спасибо. Потом посмотрела за его спину, на корзину с цветами, которая всё ещё стояла у шкафа, и её лицо озарилось тихой радостью. Она втянула носом воздух. — Цветы прекрасны. Их так много… и они пахнут как весна. — Для самой прекрасной, — он усмехнулся, и в его голосе появился лукавый оттенок. — Но это ещё не всё. — Не всё? — Она удивлённо подняла брови, и в её глазах заплясали искорки любопытства. Альберто поднялся на ноги, отряхнул колени и направился к двери. Она смотрела, как он вышел в коридор и вернулся с двумя небольшими коробками в руках, перевязанными тонкими белыми лентами. Они тихо постукивали друг о друга, когда он нёс их. — Велосипед стоит внизу, — он улыбнулся, и в его глазах блеснула гордость. Он слегка приподнял одну коробку, показывая её. — Не стал его поднимать. А это… Он протянул ей коробку поменьше, держа её за угол, и лента мягко скользнула по его пальцам. — Тебе. Помню, ты хотела купить её в торговом центре, но не было размера. Я нашёл её в Мадриде. Ракель взяла коробку. Её руки дрогнули, когда она узнала упаковку — белый картон с тиснёным логотипом. Глаза загорелись. — Не может быть, — прошептала она, поднимая крышку. Внутри лежала аккуратно сложенная кашемировая водолазка. Цвета лаванды. Та самая, из последней лимитированной коллекции Zara, о которой она мечтала. Мурильо взяла ткань пальцами, чувствуя её мягкость и тепло. — Как ты её нашёл? — Она развернула водолазку, рассматривая швы. — Я думала, их раскупили ещё в первую неделю. — Мне повезло, — в его голосе звучала довольная нотка, как у ребёнка, который сумел сделать сюрприз. Он подмигнул, и она улыбнулась, прижимая водолазку к груди. — А это для Паулы. Он раскрыл вторую коробку сам, развязав ленту одним движением. Внутри лежало невероятной красоты платье — такого же лавандового цвета, как и водолазка. Тонкий хлопок, нежные рюши по подолу, маленький бант на поясе. Альберто развернул платье, и оно мягко колыхнулось в его руках, как лёгкое облако. — Какая прелесть… — Ракель смотрела на платье, и слёзы подступили к глазам. Она протянула руку, коснулась края ткани. — Пауле понравится. Она отложила свою коробку на кровать и, не удержавшись, вскочила, бросилась мужу на шею. Мужчина едва успел опустить платье на край кровати, чтобы подхватить её. Он закружил её по комнате, и она засмеялась — тихо, чтобы не разбудить дочь. Её волосы разметались по плечам, пальцы вцепились в его плечи, и она чувствовала, как его руки сжимают её талию, как его дыхание касается её щеки. Лёгкий утренний свет уже пробивался сквозь шторы, озаряя комнату золотом. Пылинки кружились в солнечных лучах, оседая на лавандовых цветах, на белых лентах коробок, на спящей девочке, которая даже не пошевелилась. Альберто опустил её на кровать, и она прижалась к нему, чувствуя тепло его тела, запах его одеколона, смешанный с запахом цветов. Его сердце билось гулко, сильно, и она слышала его у самого уха. Тогда она не знала, что наденет эту водолазку снова в день, когда узнает о его смерти. Что эта нежная ткань цвета лаванды будет на ней в ночь, когда её жизнь разделится на до и после. Что этот момент — с цветами, с коробками, с его руками на её бёдрах — станет лишь приятным воспоминанием, где она чувствовала себя счастливой, не ведая о том, что ждёт впереди. Но тогда она просто была в его объятиях, закрыв глаза, и позволяла себе верить в счастливое будущее. --- За стеклом было тихо. С той стороны, где стоял инспектор Маркина, оно было прозрачным — он видел всё, что происходило в комнате. Но для Ракель, сидевшей за столом, это стекло было зеркалом — гладким, холодным, отражавшим её собственное лицо. Искажённое, бледное, с красными глазами и шарфом, замотанным до самого подбородка. Комната для допросов встретила её холодным, стерильным светом — люминесцентные лампы под потолком гудели ровно, монотонно, заполняя пространство звуком, от которого начинала болеть голова. Пахло здесь так, как она себе и представляла, глядя на допросные по телевизору: дешёвым моющим средством, старой бумагой и чужим потом. Реальность оказалась точь-в-точь как в кино — только без музыки и крупных планов. Стены были тёмными, почти чёрными, и они давили, сужали пространство до размеров клетки. Потолок низкий, и казалось, что он опускается с каждым вдохом. В центре — металлический стол, прикрученный к полу. Его поверхность была холодной, гладкой, и женщина чувствовала эту гладкость кончиками пальцев, когда клала на него руки. Три стула с железными ножками: один с её стороны, два — напротив. Она сидела пока одна. Пальто сняла — теперь оно висело на спинке стула, съехав на один бок, безжизненное, как сброшенная кожа. Но шарф она оставила. Тёплая, мягкая ткань обматывала шею плотными кольцами, и хотя в комнате было душно, она не могла заставить себя размотать его. Он казался единственной защитой — последним барьером между ней и этим холодным, безжалостным помещением. Шерстяной, плотный, замотанный до самого подбородка — она куталась в него, будто пыталась спрятаться от холода, который шёл не извне. Её пальцы двигались — нервно, бессознательно, выстукивая дробь по серому металлу. Кончики ногтей били по столу тихо, почти неслышно, но настойчиво, как тиканье невидимых часов. Одна рука сжимала другую, потом снова разжималась, словно она пыталась удержать себя на месте. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук. Глаза её были сухими. Красные, опухшие, воспалённые — но сухие. Слёзы кончились. Осталась только пустота и глухая, тягучая усталость. Голова гудела, в висках стучало от напряжения последних часов. Серхио стоял перед стеклом и смотрел на неё. В его голове звучал внутренний голос, тот самый, который не давал покоя уже несколько часов: «Она не похожа на убийцу». И сразу следом — второй, холодный, профессиональный: «Но разве ты не обманывался раньше?» Он помнил то дело. Женщина, которую он считал невиновной, — тихая, забитая, с глазами лани. Он защищал её перед начальством, спорил с прокурором, почти поругался с коллегами. А она убила не только мужа. Она убила и его любовницу. Застрелила обоих, когда те спали в одной постели. Два выстрела, в упор. А следствие до последнего считало убийцей другого человека. Он тогда проиграл. Поверил глазам, поверил слезам, поверил мольбам. И ошибся. С тех пор он давно перестал доверять первому впечатлению. Только фактам. Только уликам. Только тому, что можно потрогать, проверить, зафиксировать. И пока улики говорили против Ракель Мурильо. Он смотрел на неё через стекло, слушая тихий стук её пальцев — тук-тук-тук, — и чувствовал, как этот звук въедается в его голову, смешиваясь с воспоминаниями и сомнениями. За спиной послышались шаги. Бодрые, чуть развязные, с лёгким постукиванием подошв по кафельному полу. Следователь не обернулся — он уже знал, кто это. — Инспектор, — голос молодой, чуть с хрипотцой, но бодрый. — Я уже здесь. Серхио повернул голову, кивнул. Перед ним стоял Анибаль Кортес — кудрявый, подтянутый, в чёрной футболке, облегающей плечи, и джинсах. Он выглядел так, будто его подняли с дивана, и он даже не стал прихорашиваться — просто натянул джинсы, футболку и поехал. В одной руке он держал блокнот, в другой — ручку, которую покусывал, проходя мимо столов. На его лице читалась лёгкая спесь, желание показать, что он всё знает, что он здесь не просто так. — Тебя ввели в курс? — Спросил Маркина, не повышая голоса. — Да, инспектор. — Парнишка придвинулся ближе, раскрыл блокнот, провёл пальцами по чистой странице. — Бенито в дежурке всё доложил. Жертва — Альберто Викунья, 45 лет, адвокат. Два выстрела в грудь, из собственного пистолета, найденного в мусорном контейнере у дома подозреваемой. Баллистика подтвердила. Тот ничего не ответил. Только допил свой кофе — последний глоток остывшей, горькой жидкости — и поставил пустую чашку на стол у стены. Потом взял вторую — ту, что приготовил для Ракель. Блюдце было ещё тёплым, пар поднимался над поверхностью, смешиваясь с запахом растворимого кофе. Рядом с чашкой лежали два кубика сахара. Белые, аккуратные, словно ждали, когда их опустят в горячий напиток. Серхио подошёл к двери допросной, взялся за холодную ручку и толкнул её. Ракель подняла на него глаза. Она не вздрогнула, не отшатнулась — просто замерла, глядя на него, как смотрят на человека, от которого ждут приговора. Или спасения. Её пальцы на секунду замерли, а потом снова начали стучать — тише, медленнее, почти невесомо. Он подошёл к столу. Молча поставил перед ней чашку. Посуда мягко коснулась металла — звонко, но приглушённо. Пар от кофе потянулся к лицу Мурильо, и она на мгновение закрыла глаза, вдыхая запах. Тёплый, резкий, почти родной. Пахло домом. Она посмотрела на чашку. Потом на него. Потом на белые кубики сахара, будто они были ответом на вопрос, который она боялась задать. Ракель никогда не пила кофе с сахаром. Никогда. Даже в самые тяжёлые дни. Но сейчас её пальцы потянулись к кубикам. Медленно, не поднимая глаз, она взяла один, опустила в кофе. Затем второй. Сахар зашипел, исчезая, оставляя за собой крошечные пузырьки. Она взяла ложку и размешала кофе — медленно, почти ритуально. Круги расходились по поверхности, и она смотрела на них, словно искала в них ответ. Только тихий звон ложки о стенки чашки нарушал тишину. — Спасибо, — выдохнула она, не глядя. Голос сухой, сорванный, но в нём не было страха. Только усталость. Серхио сел напротив. Откинулся на спинку стула, поправил очки большим и указательным пальцами. Рядом с ним опустился Анибаль — блокнот раскрыт, ручка зажата в пальцах. Он ждал. Инспектор посмотрел на женщину напротив. На её пальцы, которые наконец замерли. На её осунувшееся лицо. На шарф, замотанный до подбородка. И он снова услышал тот внутренний голос: «Она не похожа на убийцу». Но он сразу же подавил его. — Сеньора Мурильо, — начал он ровно, без эмоций. — Начнём сначала. Вы готовы ответить на мои вопросы? --- В допросной повисла тишина. Тяжёлая, липкая, как тот самый воздух, которым Ракель дышала уже целую вечность. Где-то за стеной глухо гудели лампы, и этот звук въедался в виски, пульсировал в такт с её сердцем. На столе всё ещё стояла чашка с кофе — тёплым, почти горячим, — и пар поднимался над поверхностью, оседая на её лице влажной пеленой. Серхио положил руки на стол. Его взгляд скользнул по её лицу, по дрожащим пальцам, по тому, как она сжимала край стола. Она боялась. Но он знал — страх не всегда означает вину. — Какие у вас были отношения с супругом? Мурильо подняла на него глаза. В них не было злости — только непонимание. Пустые, уставшие, без единой искры. Под глазами залегли тени, которые ни пудра, ни усталость не могли скрыть. Она выглядела так, будто её выжали досуха. Хотя по сути почти так и было. — Простите, инспектор, но я всё ещё не понимаю, почему я здесь. — Она говорила тихо, почти шепотом. Он выдержал паузу. В комнате слышно было, как тикают часы на стене — маленькие, незаметные, но настойчивые. Следователь на мгновение задержал взгляд на её пальцах, которые всё ещё дрожали. — Вы подозреваетесь в убийстве мужа. — Слишком буднично произнёс он. — В вашем мусорном баке был найден пистолет, из которого он был застрелен. И который был взят из его сейфа в вашем доме. — Он чуть наклонил голову, и свет лампы скользнул по его очкам. — Как много человек знали код от сейфа, кроме вас и супруга? Ракель сжала челюсти. На скулах обозначились желваки. Пальцы на столе сжались в кулак, каждый нерв в её теле напрягся. — Повторяю, я не знаю код от этого чёртова сейфа. Мой муж не делился со мной подобной информацией. — Она проговорила это сквозь зубы, и в голосе послышалась злость. Но злость была не на Серхио — на саму ситуацию. — Наши офицеры нашли заметку с кодом в ящике стола, — мужчина пожал плечами, глядя на неё без тени сочувствия. — Полагаю, вы точно так же могли это выяснить. Ничего сложного. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Он ждал. Тишина в комнате становилась всё плотнее, и женщина чувствовала, как она давит на её плечи. — Я даже не входила в его кабинет, не говоря уже о том, чтобы шариться у Альберто в ящиках! — Голос сорвался, и она сама почувствовала, как он дрожит. — Он слишком ценит порядок, чтобы позволять кому-то его нарушить! Маркина заметил это слово — «ценит». Настоящее время. Он ничего не сказал, но запомнил — она говорит о мёртвом муже так, будто он всё ещё жив. Либо она до сих пор не осознала случившегося, либо играет свою роль слишком хорошо. — Проверьте кабинет на отпечатки! — Почти выкрикнула она, и голос её эхом отразился от стен. — Там не будет моих, потому что я там не бываю! Анибаль поднял голову от блокнота. Откинулся на спинку стула, покусывая ручку, и усмехнулся. — Всегда можно воспользоваться перчатками, сеньора, — заявил он серьёзно, глядя на неё. — Особенно если нужно проникнуть в сейф с оружием. Серхио кивнул, поддерживая напарника. На его лице не было ни насмешки, ни торжества — только спокойная уверенность. — Мой коллега прав. Поэтому отсутствие отпечатков не снимает с вас подозрений. — Он снова посмотрел на Ракель, прищурившись. — И всё же. Какие у вас были отношения с мужем? Она перевела дыхание. Сцепила пальцы в замок, пытаясь унять дрожь. — Обычные. Как у людей, которые в браке больше десяти лет. — У вас были ссоры? — Как и у любой супружеской пары, — она попыталась сохранить спокойствие, но голос всё равно дрогнул. — Конечно, да. Мы же не роботы. — Это слишком обобщённые ответы, сеньора. Она выдохнула. Провела рукой по лицу, стирая невидимую пыль. Её руки дрожали, и она заметила это — и попыталась спрятать их под столом. — Что конкретно вы хотите выяснить? — Мурильо посмотрела на следователя в упор, и в её глазах мелькнул вызов. — Кидались ли мы друг в друга посудой во время ссор? Нет, никогда. Видела ли наши ссоры дочь? Тоже нет. Мы были обычной семьёй из пригорода. Инспектор наклонил голову, изучая её. Она держалась — но он видел, как дрожат её плечи, как она закусывает нижнюю губу, как она пытается казаться сильнее, чем есть. — Тогда кто мог взять оружие из сейфа вашего мужа? — Он чуть подался вперёд, и его голос стал мягче, почти участливым. — У кого есть ключи от дома, кроме вас двоих? Наши сотрудники не нашли следов взлома. Ракель на мгновение задумалась. Провела пальцем по краю чашки, чувствуя тепло керамики. — Ключи есть у моей матери и у родителей Альберто. Моя мама сейчас у себя дома с нашей дочерью в Сан-Ласаро, а его родители живут в Кантабрии. — Она замолчала, и лицо её дрогнуло. — Чёрт, они же ещё ничего не знают… Она закрыла лицо руками. Плечи содрогнулись. Маркина видел, как она пытается сдержать слёзы, но они всё равно просачивались сквозь пальцы. — Кто-то из окружения Альберто знал, что он хранит пистолет? — Он продолжал задавать вопросы несмотря ни на что. — Не знаю, — выдохнула она, не поднимая головы. — Возможно, он говорил коллегам на работе. Или друзьям. Не знаю. Это всё какой-то кошмарный сон. Она опустила руки. На её щеках блестели влажные дорожки. Она поставила локти на стол, прикрыла глаза. Слёзы текли по щекам — тихо, беззвучно, не переставая. Анибаль заёрзал на стуле. Он явно чувствовал себя не в своей тарелке. — Может, воды? — Спросил он, и в его голосе послышалось что-то похожее на сочувствие. — Нет, — женщина покачала головой, не открывая глаз. — Просто отпустите меня к дочери. Она ещё понятия не имеет, что её отца убили. — Серхио отрицательно замотал головой. — Пока мы не можем этого сделать, сеньора Мурильо. — Он выдержал паузу, давая ей время собраться. — Значит, о врагах, конкурентах, озлобленных клиентах вашего мужа вам тоже ничего не известно? — Я не знаю, инспектор. Я никогда не лезла в его работу. Но я уже сказала, что он не работал с преступниками. Он адвокат по семейным делам. Разводы, опеки и всё такое. — Какое последнее дело, над которым он работал? — Ракель подняла на него пустой взгляд. — Я не знаю. — Она почти прошептала это. — Я никогда не вникала в его работу. Следователь слегка наклонил голову. На его лице мелькнула тень сомнения. — Простите, сеньора, но это не похоже на обычный брак. Обычно супруги хотя бы немного делятся рабочими моментами. — Девушка открыла рот, чтобы что-то ответить, но не успела. Кортес поднял голову от блокнота. Он оторвал взгляд от своих записей и посмотрел на неё. — Вы когда-нибудь думали о разводе с Альберто за эти десять лет? — Спросил он, удивив этим вопросом даже инспектора. Учительница замерла. Её лицо побледнело ещё сильнее. Она хотела что-то сказать, но язык не поворачивался. Губы приоткрылись, но из них вырвалось лишь бессвязное мычание. Она смотрела на молодого парня, потом перевела взгляд на Серхио — и тот увидел всё: панику, страх, боль. Она могла бы соврать, но не могла вымолвить ни слова. Он понял: она думала об этом. Не раз. — Я… — наконец выдавила она. Слова застряли в горле. Она потянулась к чашке с кофе, которое всё ещё не до конца остыло — пар поднимался над поверхностью, — сделала глоток. Тёплый, горький, он обжёг язык, но она не почувствовала. Лишь бы занять руки. — У нас были неудачные моменты, но у нас маленькая дочь… Она прикрылась Паулой. Маркина знал — это предлог. Она тянула время, пряталась за ребёнком, потому что не могла сказать правду. Но он не стал давить. Пока не стал. — Ладно, — он поднялся. Стул скрипнул по полу. — Сделаем перерыв. Анибаль, проводи сеньору в комнату отдыха. Я пока узнаю о работе криминалистов. Он развернулся и вышел из допросной, не оглядываясь. Дверь за ним захлопнулась, и замок щёлкнул с тихим, металлическим звуком. Ракель осталась сидеть за столом, глядя на остывающий кофе, и не могла вымолвить ни слова. --- Наступило девять утра. Комиссариат постепенно заполнялся жизнью — за стенами комнаты отдыха слышались голоса, шаги, звонки телефонов, хлопанье дверей. Кто-то смеялся, кто-то ругался, кто-то обсуждал планы на выходные. Обычное утро в полицейском участке. А для Ракель оно было чем угодно, только не обычным. Комната была маленькой, серой, с дешёвым столом из Икеи, продавленным диваном и умирающим фикусом в углу, который уже давно никто не поливал. На стенах — календарь с видами Галисии и объявление о правилах пожарной безопасности. Женщина сидела на диване, поджав под себя ноги. Сапоги она сняла — они стояли на полу, рядом, словно ждали, когда она снова в них шагнёт. Прошло минут сорок, с тех пор как Анибаль привёл её туда. Или больше. Она перестала считать. Мыслей не было. Совсем. Только страх и неопределённость, которые заполнили всё внутри, не оставляя места ни для чего другого. Она смотрела в одну точку на стене, но не видела ни календаря, ни объявления. Единственное, что осталось в голове, — это образ дочери. Паула. Её волосы, пахнущие детским шампунем. Её смех. Её руки, когда она обнимает в ответ. Ракель хотела только одного — прижать дочь к себе, уткнуться носом в её волосы, закрыть глаза и забыть обо всём этом кошмаре. Словно он мог исчезнуть от одного прикосновения. Дверь комнаты отдыха тихо открылась. Мурильо подняла голову. На пороге стояла молодая девушка — невысокая, худощавая, с чёрными волосами, аккуратно подстриженными под каре. На ней были простые джинсы и тёмная футболка. В руках она держала стаканчик с дымящимся кофе — явно из автомата в приёмной — и сэндвич с ветчиной, завернутый в пищевую плёнку. Она подошла к столику, поставила перед Ракель напиток и еду. — Возьми, — сказала она мягко, без навязчивости. — Тебе нужно подкрепиться, прежде чем инспектор снова позовёт. Женщина посмотрела на сэндвич, потом на неё. И ответила, даже не думая: — Спасибо, но я не хочу есть. Не могу. Хотя желудок скрутило от пустоты — настолько, что стало почти больно. Но кусок в горло не лез. Она не могла заставить себя проглотить даже воду. Пахло от сэндвича ветчиной и свежим хлебом, и этот запах почему-то казался неправильным, неуместным здесь, в этом сером помещении, где всё пропахло страхом и бумагами. — Маркина — профессионал, — продолжила девушка, садясь напротив. Она откинулась на спинку стула и закинула ногу на ногу. — Я уверена, он скоро поймёт, что ты невиновна, и отпустит тебя. Учительница нахмурилась. Она смотрела на эту незнакомку, которая говорила о ней так, будто знала её всю жизнь. — С чего ты взяла, что я невиновна? — Её голос прозвучал жёстче, чем она хотела, почти с вызовом. Она подтянула колени ближе к груди, будто пытаясь защититься. Брюнетка не смутилась. Она пожала плечами, будто ожидала такого вопроса. Взгляд её тёмных глаз был спокойным, без тени страха или осуждения. — Ты не похожа на хладнокровную убийцу. — А ты много видела хладнокровных убийц? — Ракель сказала это с иронией, но ответ заставил её замереть. — Одного точно. Тишина повисла в комнате. Где-то за стеной громко зазвонил телефон, но здесь, в этой маленькой серой комнате, было тихо, как в могиле. Мурильо видела, как девушка на мгновение отвела взгляд, и на её лице промелькнула тень. Всего на секунду. А потом она снова посмотрела на неё. — Мой отец, — продолжила она, и её голос оставался ровным, будто она рассказывала чужую историю. — Я видела, как он на моих глазах убил моего старшего брата. Шесть лет назад. Мне было всего семнадцать. Ракель смотрела на неё, не дыша. Ей казалось, что земля уходит из-под ног — но девушка сидела спокойно, глядя куда-то в стену, но не видя её. Её пальцы лежали на коленях неподвижно, только на левой руке, на запястье, виднелся старый шрам — тонкая белая полоска, почти незаметная, если не присматриваться. — Матери у меня не было, — в её манере говорить не слышалось жалости к себе. — Я попала в систему опеки. Хотя до моего совершеннолетия оставалось всего четыре месяца. Она помолчала, опустив взгляд на пустой стол перед собой. Потом провела пальцем по его краю, будто стирая невидимую пыль. — И если бы Серхио не стал моим попечителем, я бы пропала. — Он стал твоим попечителем? — Переспросила женщина, не веря своим ушам. Инспектор не производил впечатления того, кто бы взял на попечение подростка. Она чуть подалась вперёд, и сапоги на полу тихо стукнулись друг о друга. — Да. Он привёл меня в участок, после того как я закончила колледж. — Девушка улыбнулась — коротко, но тепло. — Кстати, я — Силена Оливейро. Кто-то вроде девочки на побегушках здесь. Она протянула руку через стол. Учительница пожала её — ладонь была тёплой, сухой, уверенной. Пальцы Силены слегка сжали её руку, и в этом жесте чувствовалась поддержка. — Ракель Мурильо, — представилась она, хотя та уже итак это знала. — Мне жаль, что тебе пришлось стать свидетелем нечто подобного. — Всё в прошлом, — отозвалась брюнетка, пожимая плечами. — Хорошие психотерапевты сделали свою работу. Теперь мне значительно лучше. Она посмотрела на подозреваемую внимательно, с лёгким прищуром. Её глаза скользнули по лицу Ракель, задержались на её руках, на том, как она сжимает пальцы. — Но я запомнила, как выглядят глаза убийцы. У тебя не такие глаза. Женщина открыла рот, чтобы возразить, но Оливейро уже продолжала, слегка наклонив голову. — Даже если твой благоверный был мудаком, ты бы не смогла его прикончить. Так что не волнуйся. — С чего ты взяла, что он был мудаком? — Спросила она, и в голосе снова промелькнул вызов. Она подняла бровь, глядя на Силену. — Всё элементарно, — усмехнулась та. Она поджала губы и скрестила руки на груди, но в её позе не было агрессии — только спокойная уверенность. — Если бы у вас была любовь до гроба, ты бы сейчас билась в истерике из-за его смерти. А ты сидишь тут как загнанная в угол мышь, поджав ноги. Но не потому что ты его убила, а потому что глубоко внутри ты чувствуешь облегчение, что его больше нет. Она откинулась на спинку стула и спокойно добавила: — Я психолог по образованию. И полицейский участок — отличное место, чтобы практиковать свои знания. — Ты слишком умна для своих лет, — констатировала Мурильо, не удержавшись. Потом покачала головой, и в её голосе впервые за долгое время промелькнула тень улыбки. — Пришлось рано повзрослеть, — пожала плечами Силена. — Но я не жалуюсь. Всё происходит не просто так. Знаешь, я потеряла брата. Но если бы не отец, он бы сам умер от своих наркотиков. А я бы продолжала жить с тираном и пьяницей. Так что неизвестно ещё, что было бы хуже. Она снова замолчала, глядя куда-то в сторону, возможно на фикус, который надо полить. — Так что не расстраивайся. Нужно время, чтобы Серхио нашёл настоящего убийцу, и ты смогла вздохнуть спокойно. И тогда девушка накрыла своей рукой руку Ракель. Просто положила ладонь сверху — тёплую, сухую, спокойную. И женщина почувствовала, как напряжение, которое сжимало её плечи несколько часов, чуть отпустило. Она посмотрела на их руки, потом на брюнетку. Прошептала тихо: — Спасибо. — Не за что. — Девушка улыбнулась и сжала её пальцы. — Знаешь, я тоже жила с мудаком. Только он был моим отцом. Так что я понимаю, каково это — когда в доме нет воздуха, чтобы дышать. Учительница смотрела на неё, и где-то внутри, впервые за последние несколько часов, ей показалось, что она не одна. --- Серхио шёл по коридору комиссариата, и каждый шаг отдавался в висках глухим, ровным стуком. Утренний гул участка нарастал с каждой минутой — где-то за спиной хлопнула дверь, кто-то громко здоровался, смеялся, обсуждал вчерашний футбол. Обычный день. Обычная суббота. Обычное утро. Он толкнул дверь кабинета криминалистической лаборатории, и та бесшумно открылась. Внутри пахло химией, бумагой и старым кофе. На столе громоздились стопки папок, увеличительное стекло, несколько пробирок и ноутбук, который уже давно не выключали. За столом сидел Даниэль Рамос — худощавый, угловатый, с лёгкими завитками тёмных волос на затылке. Он поднял голову при звуке шагов и улыбнулся — широко, с тем самым громким, запоминающимся смехом, который разносился по всему этажу. — Инспектор, заходи. Я как раз закончил. — Он отодвинул стул, жестом приглашая сесть. Следователь медленно опустился на стул напротив, положил руки на стол. Пальцы его на секунду задержались на краю столешницы — он провёл по ней большим пальцем, словно проверяя, реальна ли она. — Что у тебя? — Слушай, тут такое дело, — Даниэль провёл рукой по лицу, стирая усталость. — Я всё проверил. Дважды. И знаешь, есть кое-что странное. Верне не странное, а необычное. — Что именно? — В кабинете жертвы в доме — ни одного отпечатка его жены. — Он развернул ноутбук к Серхио, показывая таблицу, и ткнул пальцем в монитор. — Мои ребята там все изучили. Ручка двери со стороны коридора — её отпечатки есть. Цветочный горшок на подоконнике — тоже. Но на столе, на ноутбуке, на ящиках, на картине, на сейфе — ничего. Словно она никогда не входила внутрь, а если и входила — ничего не трогала. Маркина нахмурился, изучая данные. Его глаза быстро скользили по строчкам, пальцы сжались в кулак, но он ничего не сказал. Ракель предупреждала его об этом. «Проверьте кабинет на отпечатки! Там не будет моих», — кричала она в допросной. И она оказалась права. Он запомнил это, и теперь факты говорили ему тоже самое.\. — В его офисе та же картина, — продолжил криминалист. Он откинулся на спинку стула, постучал ручкой по столу. — Ни одного отпечатка. Как будто она ни разу не была у него на работе. — А в машине убитого? — В машине её отпечатки есть. — Даниэль переключил таблицу и подвинул экран поближе. — На детском кресле, на багажнике, на передней панели со стороны пассажирского сиденья. Ничего необычного — жена, которая ездит с ребёнком. Там же мы нашли и несколько ее волос. Экспертиза ещё проверяет, но я думаю, это её. Но вот что странно. Он выдвинул ящик стола, достал пластиковый пакет с несколькими тёмными волосами, аккуратно упакованными. Пакет был подписан, скреплён биркой с номером. — В машине Викунья мы нашли ещё волосы. Длинные, тёмные, вьющиеся, плотные. Точно не детские. — Парень поднял пакет на уровень глаз, повертел его. — Они не принадлежат его жене. У неё волосы светлее и прямые. Эти — другие. По структуре и цвету — скорее арабские, в общем — восточные. Они были найдены под сиденьем водителя и на ручке между сиденьями. Серхио взял пакет, повертел в руках. Молчал несколько секунд, глядя на чёрные волосы сквозь прозрачный пластик. — Любовница. — Еле двигая губами, заключил он. — Скорее всего, — Рамос согласно кивнул и убрал пакет обратно в ящик. — Или кто-то, кто часто ездил с ним. Коллега, сестра. Но я бы поставил на любовницу. — Заявил он, словно делая ставку у букмеккера. Инспектор перевёл взгляд на фотографии, которые лежали на столе. Они были напечатаны на глянцевой бумаге — тёмные, резкие, с серыми тенями. — Покажи мне место убийства. Даниэль снова развернул ноутбук. На экране — снимки подземной парковки. Серая бетонная стена, лужа масла на асфальте, свет люминесцентных ламп, и тело Альберто Викунья, распростёртое на спине. Руки в стороны, глаза открыты. На лице — застывшее выражение удивления. — Два ранения, — он ткнул пальцем в монитор, чуть наклонившись вперёд. — Первое — чуть выше ключицы. Оно не смертельное. Если бы он получил только его, у него были бы шансы выжить. Пуля прошла навылет и на задела ничего важного. — А второе? — Второе — фатальное. Попало в важную артерию. Кровоизлияние произошло мгновенно. Он истёк кровью меньше чем за минуту. Видишь, какое от него пятно крови? Шансов не было. Криминалист переключил на следующее фото — крупный план ранения. На нём была видна тёмная, почти чёрная рана на светлой коже. Снимок сделан уже в морге. — Стреляли в него с расстояния около десяти метров. Жертва сначала стояла у своей машины, потом сделала несколько шагов в сторону убийцы. Видимо, он узнал его. Или её. Потом первый выстрел, следом второй. Маркина откинулся на спинку стула, глядя на фото. Его глаза сузились. Он провёл рукой по лицу, снимая напряжение. — Нападающий не профессионал. — Сделал он очевидный вывод. — Именно, — Даниэль кивнул, и в его голосе послышалось что-то похожее на уважение. — Первый выстрел не попал в жизненно важный орган. Второй — уже был точным. Если бы Викунья не упал после него, нападавший точно выстрелил бы еще раз. Скорее всего, убийца стрелял в первый раз в жизни. Увидел, что жертва не упала, испугался и выстрелил снова. — Или, — медленно проговорил Серхио, глядя на фото, — нападающий был в панике. Жертва пошла навстречу. Он испугался и начал стрелять. Защищаясь… Он поднял глаза на коллегу, и в его взгляде мелькнула тень сомнения. — Это совершенно точно могла быть женщина. — Об этом я и говорю. Ещё могу сказать, что судя по траектории пули, нападавший совершенно точно ниже ростом убитого. — Парень пожал плечами, убирая руки со стола. — Не обязательно женщина. Это мог быть и мужчина, но ниже нашей жертвы совершенно точно. — Какой рост у Викунья? — Где-то 182. Высокий. Очень много людей, в том числе мужчин могли быть его ниже. — Уточнил Рамос. Следователь больше ничего не сказал. Он смотрел на фото, на тело, на тёмные пятна крови на бетоне. В голове всплыл образ Ракель — дрожащая, бледная, с красными глазами. Могла ли она выстрелить в мужа? Испугаться, когда он пошёл на неё, и нажать на курок? А потом он подумал о Кики. О том, как пёс лежал у неё на коленях, доверчиво положив голову на её руку. Кики никогда не подпускал к себе плохих людей. Никогда. И Серхио иной раз доверял своей собаке больше, чем любой улике. Но всё больше улик говорило против Ракель. Даже если сам мужчина хотел бы ей верить. Даниэль закрыл ноутбук, откинулся на спинку стула и устало потёр переносицу. Его тоже сегодня подняли с кровати ночью. — Пока это все. Если выяснится что-то ещё, сообщу. — Спасибо, — следователь поднялся, поправил очки большим и указательным пальцами. — Если что — звони. — Без проблем, инспектор. — Даниэль улыбнулся и отхлебнул от своей чашки. Маркина вышел из лаборатории. Дверь за ним бесшумно закрылась. Он остановился в пустом коридоре. Прислонился спиной к прохладной стене, закрыл глаза. Гул участка доносился откуда-то издалека, приглушённый, как через вату. Он слышал, как где-то за углом смеялись, как кто-то печатал на клавиатуре, как хлопнула дверь кабинета. Он сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоить мысли. Кики ошибся. Его пёс, который никогда не ошибался, доверился убийце. Серхио открыл глаза. Посмотрел на дверь комнаты отдыха, которая виднелась в конце коридора. Ракель была там. Он выпрямился, снова поправил очки большим и указательным пальцами, провёл ладонью по лицу, словно стирая усталость, и направился к ней, чтобы продолжить допрос.