Подозреваемая

Они сидели друг напротив друга — подозреваемая на железном стуле, следователь на таком же, с планшетом в руках. Допросная комната встретила Ракель тем же холодным светом и гулом люминесцентных ламп, которые вибрировали где-то под потолком, заполняя пространство ровным, монотонным звуком. От этого гула начинала болеть голова — или она уже болела с самого начала, женщина не могла вспомнить. Пахло здесь так же, как и несколько часов назад: дешёвым моющим средством, старой бумагой, чужим потом и металлом. Этот запах въелся в стены, в воздух, в одежду. Мурильо машинально положила руки на столешницу, и тут же отдёрнула — поверхность была ледяной. Шарфа на ней уже не было. Он остался в комнате отдыха, на диване, рядом с недопитым кофе и сэндвичем, который так и не тронули. Теперь её шея была открыта, и она чувствовала это — пустоту, холод, незащищённость. Пальцы нервно теребили край водолазки цвета лаванды, собирая ткань в мелкие складки, сминая её, разглаживая, снова сминая. Серхио смотрел на неё поверх планшета. Свет ламп падал на его очки, и на мгновение она не видела его глаз — только два холодных блика на стёклах. Потом он, не говоря ни слова, положил планшет на стол. Чёрный, потёртый по краям, с царапиной на углу — видимо, уронил когда-то. Он даже не открыл его. Просто отодвинул в сторону, и пластик глухо стукнул о металл. Откинулся на спинку стула. Тот жалобно скрипнул под его весом. Ракель ждала. Он молчал. Тишина давила на плечи, въедалась в виски, гул ламп казался оглушительным. Где-то за стеной хлопнула дверь, донеслись голоса — приглушённые, неразборчивые, — и снова стихли. — Что вы хотите ещё знать? — Не выдержала она первой. Голос сухой, сорванный, с хрипотцой, которая появилась от долгого молчания. Она почти не узнавала его. Инспектор наклонил голову, изучая её. Секунду. Две. Его взгляд скользнул по её лицу, по тёмным кругам под глазами, по пальцам, сжимающим водолазку. Потом спросил — ровно, без подготовки, как будто давно ждал этого момента: — Вы знали, что муж изменяет вам? Она не дрогнула. Ни один мускул на её лице не шевельнулся. Женщина встретила его взгляд спокойно, устало, будто ждала этого вопроса уже давно. Глаза её были сухими, красными, воспалёнными — но слёз в них больше не было. Только усталость, глубокая, до костей. — Если вы хотите знать, была ли я знакома с ними, то мой ответ — нет, — отозвалась она буднично, словно речь шла о погоде. Ракель даже пожала плечами — коротко, безразлично. Он заметил: «с ними». Множественное число. Она не спросила «с кем?», не удивилась. Просто подтвердила. — То есть вы продолжали жить с мужем, зная, что он вам изменяет? — Уточнил Маркина, чуть подавшись вперёд. Планшет остался лежать на столе, но он даже не взглянул на него. — Как давно? Женщина усмехнулась — горько, безрадостно. В этом звуке не было веселья, только боль, въевшаяся в голос за годы. Плечи дёрнулись в коротком, нервном движении. Она провела пальцами по краю столешницы, словно ища опору. — Понятия не имею. Год, два, а может, все десять! — Голос сорвался на крик. Учительница положила оба кулака на стол — не громко, но этого было достаточно, чтобы планшет подскочил и сдвинулся на пару миллиметров, а у неё самой от столкновения задрожали пальцы. — Слушайте, детектив, или как вас там. Я почти не спала этой ночью. Вы держите меня здесь уже часа четыре. Скажите, что мне нужно сделать, чтобы вы отпустили меня к дочери? Её глаза горели. Она была на пределе, и он это видел. Каждое слово вылетало с трудом, будто она выталкивала их через силу. Грудь тяжело вздымалась под лавандовой водолазкой. На лбу выступила испарина, хотя в комнате было прохладно. Серхио молчал. Смотрел на неё. На её руки, сжатые в кулаки. На побелевшие костяшки. На водолазку цвета лаванды — и почему-то подумал о том, что этот цвет слишком нежный для женщины, которая сидит в допросной и кричит о своей безразличности к мёртвому мужу. — Я понимаю, и мне действительно жаль, — проговорил он тише. В его голосе впервые за всё время мелькнула тень участия, которую он тут же подавил. — Но я не могу вас отпустить, пока не выясню все детали. Ответьте на мои вопросы — и я постараюсь закончить быстрее. — Так я не задержана? — Переспросила девушка, глядя на него исподлобья. — Задержаны. И пока мы не закончим беседу, я вас не отпущу. Ракель откинулась на спинку, провела ладонью по лицу, стирая невидимую пыль. Или слёзы, которые так и не появились. Когда она снова посмотрела на него, в её глазах была уже не злость, а глухая, бесконечная усталость. Пальцы её замерли на коленях. Она сидела неподвижно, только грудь вздымалась от дыхания. — Я уже сказала. У нас дочь. Она — причина, по которой наш брак держится последние пять лет. — Вы не хотите, чтобы дочь жила без отца? — Поинтересовался следователь. Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как гиря. Она посмотрела на него долгим взглядом. Так долго, что он почти отвёл глаза. Где-то за стеной снова хлопнула дверь, послышался голос — женский, резкий, потом смех. И снова тишина. А потом слёзы выступили на её глазах — медленно, по одной, скатываясь по щекам, оставляя влажные дорожки на бледной коже. Мурильо не вытирала их. Просто сидела и смотрела на него. — Я не хочу, чтобы моя дочь росла без меня, — прошептала она. Голос дрожал, но она продолжала, глядя ему прямо в глаза. — Мой муж сказал, что не отдаст мне дочь в случае развода. Как вы знаете, он специалист в этом вопросе. И у меня с зарплатой учительницы из пригорода не было бы против него шансов. Она замолчала. Слёзы текли по щекам, падали на водолазку, оставляя тёмные пятна на лавандовой ткани. Но она не всхлипывала. Просто плакала — тихо, беззвучно, без истерики. — Альберто Викунья не давал вам развод, поэтому вы решили его убить? — Спросил инспектор жёстко, но без обвинения. Просто вопрос. Просто факт. — Нет, поэтому я решила терпеть дальше, — выпалила Ракель, наконец вытирая щёку тыльной стороной ладони. — Ради своей дочери. Закрывать глаза на запах духов. На вечерние задержки. На его скотское отношение ко мне как к женщине. — Голос дрогнул, но она продолжала, и в нём появилась злость — злость на саму ситуацию, на себя, на него, на этот стерильный холодный кабинет. — И что? Если женщина живёт в абьюзе, она автоматически становится убийцей? Я хотела быть с дочерью, а не отправить её в детский дом, убив её отца и сев за решётку. Она замолчала, тяжело дыша. В комнате повисла тишина — только гул ламп и её дыхание, прерывистое, неровное. Серхио смотрел на неё, на её руки, сжатые в кулаки, на мокрые щёки, на тёмные пятна слёз на лавандовой ткани. Он взял планшет, повертел в руках, положил обратно. Пластик снова глухо стукнул о металл. — Вероятно, вы надеялись, что не будете подозреваемой, — начал он медленно, глядя на неё в упор. Его голос стал тише, но от этого не мягче. — Мои коллеги выяснили, что каждое утро в семь часов к вашему дому подъезжает мусоровоз. Выкинув пистолет в свой бак, вы рассчитывали, что к утру улика исчезнет. — Он выдержал паузу, давая ей время осознать. — Но вы не учли, что уборщица найдет тело уже в два часа ночи. И полиция приедет раньше, чем мусоровоз и найдет орудие убийства. Мурильо смотрела на него широко раскрытыми глазами. В них мелькнуло что-то — страх? Удивление? — но она быстро взяла себя в руки. Потом, медленно, на её лице появилась усмешка. Холодная, без тени веселья. — Чёрт, да у вас не мозг, а компьютер с расчётами на тридцать шагов вперёд. — Она вытерла лицо ладонями, глубоко вздохнула. — Зачем мне было рисковать и выкидывать оружие в свой бак, когда на нашей улице таких десятки? Я могла подбросить его Родригесам. Или старушке Хуне. — Она усмехнулась, но в голосе не было насмешки — только отчаяние. — Думаете, я бы настолько ступила? — Не ступили, — возразил он, качая головой. — Запаниковали. Это был ваш первый раз. Вы явно не серийная убийца. — Слушайте, я даже не знаю, как снимать пистолет с предохранителя. Я бы скорее себя застрелила, чем кого-то ещё. Мужчина смотрел на неё и не понимал. Она блефует? Или говорит правду? Слишком резко она активизировалась во второй половине допроса — это нервы или защита? Он снова вспомнил Кики. Пёс доверился ей. Но вдруг он счёл ее хорошим человеком, не смотря на то, что она убила собственного мужа? И всё равно Серхио не мог избавиться от образа: пёс лежит у неё на коленях, положив морду на её руку. Доверчиво. Спокойно. Тишина затянулась. Где-то за стеной снова зазвонил телефон, и его резкий звук прорвал тишину, потом стих. Секунды тянулись медленно, как патока. — Ладно, — произнёс он наконец. Отодвинул планшет. — Полагаю, на сегодня можно закончить. Ракель подняла голову. На её лице мелькнуло удивление, смешанное с осторожной надеждой. — Я могу идти домой? — Пока да. — Он поднялся. Стул снова скрипнул, жалобно, металлически. — Но вы под подпиской о невыезде. Вам нельзя покидать пределы Сантьяго и его пригородов, пока идёт следствие. Она кивнула, медленно, будто не до конца понимая. Потом встала. Ноги дрожали, но она держалась. Взялась за спинку стула, чтобы не упасть. — А мой телефон? — Спросила она, остановившись у двери. Голос её был тихим, сломленным. — Заберёте у дежурного. Наши технические специалисты уже сделали копию данных. Женщина взялась за ручку двери, но остановилась. Обернулась. В глазах — снова та усталость, глубокая, бездонная. — А что с телом Альберто? — Осторожно уточнила она, словно только что вспомнила об этом. — Когда вы отдадите его для похорон? Маркина посмотрел на неё. Она стояла в дверях, маленькая, бледная, с красными глазами и мокрыми щеками, и спрашивала о теле мужа. Не о себе. О нём. — Судмедэксперты ещё работают, — ответил он, стараясь говорить ровно. — Не раньше, чем послезавтра. Пока вы должны оповестить его родных. — Она вздрогнула. Плечи сжались, будто от холода. Губы дрогнули. — А вы не можете? — Голос стал почти умоляющим. — Я имею в виду… никто из полиции не может сообщить об этом его родителям? Они меня, мягко говоря, недолюбливают. Серхио вытащил из кармана записную книжку. Маленькую, чёрную, потёртую по краям, с выцветшими страницами. — Их номера были в вашем телефоне? — Да. Франсиско Викунья и Марта Москосо. Он записал. Аккуратно, печатными буквами, выводя каждую букву. Потом убрал книжку обратно в карман брюк. — Хорошо. Я передам коллегам. — Он посмотрел на неё. — Идите за телефоном. Я пока найду Мартинеса, чтобы он отвёз вас домой. — Ракель кивнула. Её рука снова легла на дверную ручку. Она помедлила. Обернулась. — Спасибо, инспектор, — проговорила она тихо. В её голосе не было благодарности — только усталость и надежда, которую она сама не до конца понимала. — Надеюсь, вы докопаетесь до правды и выясните, кто лишил мою дочь отца. — Она толкнула дверь и вышла, не обернувшись. Следователь вышел следом. В коридоре уже никого не было — учительница свернула в сторону дежурной части, и её шаги затихали где-то за углом. Он прошёл в приёмную. Мартинес стоял у кофейного автомата, лениво помешивая пластиковую ложку в стаканчике, стараясь не заснуть прямо в этом положении. На столе рядом с ним лежала раскрытая пачка крекеров — он уже успел перекусить. — Хуан, — окликнул его Серхио. — Отвезёшь сеньору Мурильо домой. Потом возвращайся, у нас много работы. Тот зевнул, потом кивнул, поставил стаканчик на стол и направился к выходу, на ходу натягивая куртку. Его шаги гулко застучали по кафельному полу. Маркина проводил его взглядом. Затем перевёл взгляд на дверь, за которой скрылась Ракель. Гул ламп всё ещё стоял в ушах, смешиваясь с её голосом: «Надеюсь, вы докопаетесь до правды». «Я тоже», — подумал он. — «Я тоже». --- Серхио стоял у стойки дежурного, перебирая в голове детали допроса. Гул участка нарастал — обычная субботняя суета. Кто-то громко смеялся в соседнем кабинете, где-то зазвонил телефон, клавиатуры стучали как пулемёты. Он провёл ладонью по лицу, снимая напряжение, и окинул взглядом приёмную. Анибаль Кортес стоял у стола с бумагами, перелистывая их и жуя крекер — хруст разносился по помещению. — Кортес, — окликнул его следователь, и голос прозвучал резче, чем он планировал. — Идёшь со мной. — Парень поднял голову, быстро прожевал и схватил блокнот, который лежал рядом. — Куда, инспектор? — В морг. Надо уточнить детали вскрытия. Маркина повернулся обратно к дежурному бросил на стойку ключи от своего Пежо. Бенито сидел за монитором, попивая кофе из термоса, и лениво листал ленту новостей. — Антоньянзас, — он кивнул на ключи. — Там в машине Кики. Выгуляй его полчасика, потом заведи в участок. Передай Силене, пусть присмотрит. Офицер взял ключи, кивнул: — Будет сделано, инспектор. — Он встал, натягивая куртку, и вышел через боковую дверь. Тогда Маркина махнул Кортесу: — Пошли. Они вышли из участка. Холодный утренний воздух ударил в лицо, влажный, с запахом мокрого асфальта и осенних листьев. Небо было серым, тяжелым, низкие тучи висели над крышами, и казалось, что вот-вот пойдёт дождь. Серхио поднял воротник пальто, прячась от ветра. Морг находился на соседней улице — серое здание без вывески, с узкими зарешеченными окнами и массивной металлической дверью, которую знал каждый полицейский в городе. Запах сырости и старого бетона смешивался с чем-то химическим, неуловимым, что появлялось только здесь. Мужчина толкнул дверь — она открылась с глухим, тяжёлым звуком, — и они вошли внутрь. Вестибюль был пустым. Холодный свет люминесцентных ламп лился с потолка, отражаясь от белого кафеля. Тишина здесь была другой — не живой, как в участке, а глухой, ватной, как в больнице ночью. Где-то в коридоре мерно гудел вентилятор. Из боковой дверь вышла судмедэксперт Агата Хименес. Высокая, с длинными чёрными волосами, собранными в низкий хвост, в белом халате, который сидел на ней как вторая кожа, — она не носила его как униформу, она жила в нём. На груди болтался бейдж верх ногами, но она его никогда не поправляла. В руках она держала планшет, и её взгляд был сосредоточен на экране, пока она не подняла глаза на вошедших. — Опоздал, — сказала она вместо приветствия, и голос её прозвучал ровно, без упрёка, но с лёгкой насмешкой. — Я уже закончила вскрытие. Будешь слушать или смотреть? — И то, и другое, — ответил Серхио, поправляя очки большим и указательным пальцами. Девушка усмехнулась — коротко, без тепла, но без враждебности. И кивнула мужчинам. — Тогда пошли. Только предупреди своего стажера, что если его вырвет, пусть делает это в свой карман, а не на мой пол. — Я не стажёр, — буркнул Анибаль, но его голос дрогнул на полуслове. Хоть он уже почти год работал в участке, в морг его взяли впервые. — Я видела таких, как ты, — бросила цыганка, разворачиваясь и толкая дверь в секционную. — Ты либо привыкнешь к запаху, либо уйдёшь. Третьего не дано. Дверь открылась, и из неё вырвался холодный воздух, пропитанный формалином и чем-то металлическим, химическим, что въедалось в лёгкие. Следователь привычно задержал дыхание на секунду — старый рефлекс, — а потом шагнул внутрь. Кортес шагнул следом — и тут же остановился. Запах ударил в нос с такой силой, что его передёрнуло. Он побледнел, сжал блокнот побелевшими пальцами, сделал судорожный вдох — и его чуть не вырвало. Он зажал рот свободной рукой, сглотнул, сглотнул ещё раз, закрыл глаза на секунду, борясь с тошнотой. — Дыши ртом, — коротко посоветовал Серхио, даже не обернувшись. Он видел сотни таких реакций за 20 лет службы. Парнишка кивнул, не в силах выговорить ни слова, и открыл рот, делая сухой, жадный вдох. Воздух был холодным, но без запаха, и это помогло. Он медленно выдохнул, отнял руку от лица, и шагнул за инспектором, стараясь не смотреть по сторонам. Помещение было небольшим, выложенным белым кафелем до самого потолка. Свет здесь был резче, холоднее, без теней — он падал ровно, безжалостно, обнажая каждую деталь. В центре стоял металлический стол, на котором лежало тело Альберто Викунья. Бледное, неподвижное, накрытое простынёй до груди. Лицо застыло в неестественном спокойствии — без боли, без страха, без жизни. Кожа имела тот восковой оттенок, который бывает только у мёртвых. Маркина подошёл ближе. Судмедэксперт встала по другую сторону стола, положив руки на край металла. Кончики её пальцев легонько постукивали по поверхности — привычка, которую она не замечала. Анибаль остановился у стены, прислонившись спиной к холодному кафелю, и дышал через раз, стараясь не смотреть прямо на тело. Агата сдвинула простыню вниз, открывая раны. Ткань соскользнула с влажным шорохом, обнажая бледную, почти серую кожу. Два тёмных отверстия — одно чуть выше ключицы, второе в груди, в районе сердца. Вокруг второго ранения кожа была почти чёрной, с синеватыми разводами — следы остановившейся крови, которая пропитала ткани мгновенно, когда пуля задела аорту. — Первый выстрел, — она указала на рану чуть выше ключицы, и её ноготь на мгновение коснулся края отверстия, — прошёл навылет, не задел крупных сосудов. Ну, Дани должен был тебе это рассказать. — Её голос был ровным, деловым, как у человека, который делает это каждый день. Она наклонилась, рассматривая рану с близкого расстояния, потом выпрямилась и перевела пальцы на грудь. — Но а второй задел аорту. Кровоизлияние произошло мгновенное. Он потерял сознание за секунды, умер меньше чем за минуту. Шансов не было. — Да, Рамос именно так и сказал. — Подтвердил Серхио. Она выпрямилась и посмотрела на следователя, откинув прядь волос, выбившуюся из хвоста. В её глазах не было эмоций — только факты, цифры, выводы. — Входные отверстия ровные, без следов близкого выстрела. Никаких ожогов кожи, никаких следов пороха вокруг ран. Стреляли с расстояния, — она провела рукой над ранами, не касаясь, показывая. — На теле нет защитных ран, нет ссадин на руках. Он не оборонялся. Стоял и смотрел на того, кто в него стрелял. Ни шага назад, ни поднятых рук — ничего. — То есть он точно не защищался? — Уточнил следователь. — Нет. — Цыганка покачала головой. — Никаких следов борьбы. Ни на руках, ни на теле. Он стоял и смотрел. — Значит, он определенно знал убийцу, — тихо констатировал он, скорее самому себе. Агата пожала плечами. — Или он замер от страха. Но обычно люди с близкого расстояния либо бегут, либо поднимают руки. Он не сделал ни того, ни другого. После первого выстрела он сделал шаг, ну а после второго упал. — Анибаль что-то записал в блокнот. Потом она замолчала, давая инспектору время осмотреть тело. Маркина перевёл взгляд с одной раны на другую, потом на лицо Альберто — закрытые глаза, приоткрытые губы. — Точное время смерти? — Спросил он, не отрывая взгляда. — Около полуночи. Плюс-минус две-три минуты. — Девушка пожала плечами, поправляя резинку на запястье. — Как сказали криминалисты, уборщица видела его живым в 23:55 на четвёртом этаже. Значит, он спустился вниз, и там его ждали. Она закончила уборку в 2 ночи, тоже спустилась на парковку и нашла его. — Ждали на парковке, — повторил Серхио, проводя пальцами по подбородку. — Что ещё? Агата чуть наклонила голову, как будто прислушиваясь к чему-то внутри себя. Потом указала на тело, чуть ниже ключицы, где на бледной коже выделялось тёмное, почти фиолетовое пятно: — Засос на левой ключице. Был там уже со вчерашнего дня, — она усмехнулась, и в голосе её мелькнула лёгкая, почти циничная нотка. — Явно следы страсти. Или следы дурака, который не думал, что его будут вскрывать. И что жена всё узнает. — Анибаль покраснел, но записал и это. Инспектор наклонился, рассматривая это красноватое пятно. Он машинально потёр переносицу под очками, задумавшись на пару секунд, потом выпрямился. — Это не всё, — продолжила Агата, жестом попросив его помочь перевернуть тело. Он шагнул к столу, взялся за плечо Альберто — кожа была холодной, неестественно холодной, — и повернул его набок вместе с ней. На спине, на бледной коже, проступали тонкие, едва заметные царапины — несколько параллельных линий, оставленных женскими ногтями. — Женские ногти, — добавила она, проведя пальцем над одной из царапин. — Тонкие, аккуратные. Кто-то был очень страстным. Или очень злым. Или и то, и другое. Короче, этот парень отлично провел обеденный перерыв. — Она перевела взгляд на парнишку, он стоял бледный у стены, но фиксировал каждое её слово в свой блокнот. — Половой контакт был? — Поинтересовался Серхио, выпрямляясь и убирая руки от тела. Он уже знал ответ, но ему нужно было подтверждение профессионала. — Был. За несколько часов до смерти, — судмедэксперт пожала плечами, вытирая руки о салфетку, которую взяла с края стола. — На нашу удачу без презерватива. Такой взрослый, а не боится ЗППП. На его члене остались следы женского эпителия — слюна и смазка. Жертва получил всё 33 удовольствия перед смертью. — Она посмотрела на мужчину, и в глазах её мелькнула лёгкая усмешка. — Я сравнила образцы с ДНК его жены. Полное несовпадение. Он трахался не с ней. — Кортес присвистнул, не удержавшись. — Ну, теперь понятно, за что жена его грохнула. Серхио медленно повернул голову и посмотрел на помощника. Взгляд был таким холодным, что Анибаль на мгновение перестал дышать. Он почувствовал, как по спине пробежал холод — не от морга, а от этого взгляда. — Измена не означает убийство, — произнёс он тихо, но отчётливо. — Пока это не доказано — это просто версия. И мы не строим обвинений без фактов. — Прости, инспектор, — выдавил парень, опустив глаза и уставившись в блокнот. Агата смотрела на эту сцену с лёгкой улыбкой, как на представление. Она сложила руки на груди и чуть качнула головой. Маркина повернулся к ней: — Ты можешь сравнить ДНК смазки с ДНК волос, которые криминалисты нашли в его машине? — Да, пусть принесут из сюда, — она кивнула. — Сравню и пришлю тебе отчёт. — Кортес, когда закончим, принесешь Агате волосы. Они у Дани в лаборатории. — Анибаль кивнул. — А можно по ДНК определить её происхождение? Судмедэксперт подняла бровь: — Можно. Есть тесты, которые показывают географическое происхождение. Ближний Восток, Европа, Азия, Африка. Если она не местная — я это увижу. — Сделай, — коротко попросил он. — Думаешь, она не испанка? — Почти уверен в этом. И лучше бы, чтобы это было так. Затем следователь перевёл взгляд на стеллаж рядом со столом. На нём лежали личные вещи Альберто — аккуратно разложенные, каждый предмет в отдельном прозрачном пакете. Пиджак — тёмно-серый, с лёгким запахом табака, который просачивался даже сквозь пластик. Рубашка — белая, с жёлтоватым следом пота на воротнике. Брюки, галстук, туфли, носки, трусы. Рядом — часы на кожаном ремешке, ключи от машины с брелоком, картхолдер с пластиковыми картами, обручальное кольцо с выгравированной датой свадьбы. Вот лицемер. Трахал других не снимая кольца. Серхио подошёл ближе, наклонился, рассматривая каждый предмет через прозрачный пластик. — Где его телефон? — Спросил он, не оборачиваясь. Агата, снимая перчатки и бросая их в контейнер, ответила: — В карманах ничего не было. Я проверила. — Маркина выпрямился и повернулся к Анибалю. — Кортес, на месте убийства его не нашли? — Тот заглянул в блокнот. — Нет, инспектор. Я уточнял у криминалистов, когда приехал. Телефона на парковке не было. Ни в машине, ни рядом с телом. В его офисе его так не нашли. Мужчина стоял неподвижно, глядя на пустое место, где должен был лежать телефон. Он провёл пальцами по переносице, прикрыв глаза на секунду, потом открыл их и посмотрел на судмедэксперта. — Значит, убийца забрал его. — Значит, ему есть что скрывать, — ответила она, уже снимая халат. Серхио посмотрел на неё, потом перевёл взгляд на дверь. — Спасибо, Агата. Жду результатов. — Я позвоню, как все выясню. Жду волосы. — Сказала она уже Анибалю. Он тоже повернулся к Кортесу: — Пошли. Они вышли из секционной. Дверь за ними закрылась с глухим щелчком. В коридоре было тихо. Маркина шёл быстро, не оборачиваясь, и помощник едва поспевал за ним. На улице было свежо. Холодный воздух ударил в лицо, и Серхио глубоко вдохнул, выдыхая запах формалина. Дождь уже начинался — мелкие капли падали на брусчатку, оставляя тёмные точки на сером камне. Анибаль остановился, перевел дыхание. — Что теперь, инспектор? Следователь заложил руки в карманы пальто и посмотрел на серое небо. — Теперь мне нужно выдохнуть, — тихо сказал он. — И всё обдумать. — Парень ждал. — И позавтракать, — добавил Серхио. — А ты иди в участок за образцами, отнеси их Агате, потом возвращайся обратно. Я зайду в кофейню в паре кварталов отсюда. Вернусь через час. Кортес кивнул, развернулся и пошёл по мокрой брусчатке в сторону участка. Мужчина остался стоять на улице под начинающимся дождём. Он снял очки, протёр их краем пальто, надел снова и медленно пошёл вдоль мокрой брусчатки, в сторону кофейни Aturuxo, которая ждала его в конце квартала. Дождь стучал по его плечам, холодный ветер трепал волосы, но он не ускорял шаг. Он думал о Ракель, о её слезах, о её словах: «Надеюсь, вы докопаетесь до правды». Он думал о теле Альберто, о засосе на его ключице, о царапинах на спине. Он думал о женщине с тёмными волосами, чей ДНК-профиль скоро появится у него на столе. «Докопаюсь», — пообещал он мысленно. — «Обязательно докопаюсь». Он толкнул дверь кофейни, и тёплый воздух, пахнущий кофе и выпечкой, накрыл его с головой. --- Ракель вошла в свой дом и замерла на пороге. Помещение выглядело иначе. Ничего не осталось от того порядка, в котором Альберто требовал содержать дом. Шкафы были распахнуты — дверцы висели открытыми, как рты, из которых вывалилось содержимое. Ящики выдвинуты, вещи выворочены на пол. Подушки на диване сбиты, лежали в беспорядке, одна упала на пол. На паркете темнели следы обуви — десятки отпечатков, оставленных полицейскими ботинками. Кто-то прошёл через гостиную, кто-то — через кухню, кто-то поднимался наверх и спускался обратно. На столе в гостиной её школьные тесты лежали беспорядочной стопкой — кто-то сдвинул их, перебирая бумаги, и даже не удосужился вернуть на место. На кухне часть посуды была вытащена из ящиков — тарелки, чашки, кастрюли — и оставлена на столешнице. И только одинокий бокал из-под вина стоял там, где она оставила его прошлым вечером. Словно он был единственным, что не тронули чужие руки. Это был всё ещё её дом. Хоть сейчас он и казался ей чужим, незнакомым, холодным и мрачным. Она узнавала стены, мебель, запах — но всё было не на своих местах, как будто кто-то вошёл в её жизнь и перевернул её, оставив после себя хаос. На дверь кабинета мужа она не взглянула. Не хотела даже знать, что творится за этой дверью. Вспомнила о матери. Пока её везли из комиссариата в Сан-Маркос, Мариви звонила ей трижды. Ракель отклонила все три вызова. Написала короткое сообщение: «Перезвоню позже». Мать больше не перезванивала — ждала. Но то, что Мурильо должна была сказать ей и дочери, не могло быть телефонным разговором. Ей нужно было поехать к ним лично. Но сначала — хотя бы немного передышки. Она медленно поднялась наверх — прямо в сапогах, не разуваясь, не заботясь о том, что принесёт грязь на ковёр. В спальне всё было так, как она оставила: незаправленная постель, скомканное одеяло, пустая тумбочка. Она не разделась. Просто упала спиной на кровать, раскинув руки в стороны, не снимая пальто, не снимая сапог. Силы кончились. Женщина прикрыла глаза, позволяя телу провалиться в сон. Минут на пятнадцать. Не больше. Она не могла себе позволить больше — слишком многое нужно было сделать, слишком многое сказать. Сон пришёл мгновенно — глубокий, чёрный, без сновидений, просто отключение. Тело вырубилось, как будто кто-то нажал кнопку. Она не чувствовала ни времени, ни пространства — только пустоту. И через пятнадцать минут Ракель резко распахнула глаза. Ровно через пятнадцать. Села на кровати, провела ладонью по лицу, прогоняя остатки самого короткого сна. Встала. Сняла пальто и повесила его на спинку стула. Подошла к макияжному столику, села перед зеркалом. В отражении на неё смотрела бледная, осунувшаяся женщина с тёмными кругами под глазами и растрёпанными волосами. Но она не хотела пугать дочку своим видом. Учительница взяла тональный крем, нанесла его на лицо быстрыми, отточенными движениями. Чуть припудрила щёки. Подвела глаза — не густо, просто чтобы скрыть красноту век. Нанесла бледную помаду, чтобы губы не выглядели такими сухими. И немного туши на ресницы. Всё — за пять минут. Лицо приобрело более здоровый, свежий вид. Маска, за которой можно спрятаться. Она посмотрела на себя в зеркало — и не узнала. Та женщина, что смотрела на неё, не была той, кто выходила из дома этой ночью. Потом Ракель сняла водолазку цвета лаванды. Аккуратно, бережно, будто это была не просто вещь, а что-то важное. Она кинула её в корзину для белья, не глядя. Вместо неё взяла с вешалки бежевый свитер — мягкий, тёплый, безликий. Надела, поправила горловину. Пальто, телефон, ключи. Спустилась на первый этаж. На столике под зеркалом в прихожей лежали ключи от ворот дома и от машины. Она взяла их, не раздумывая, вышла из дома, не оглядываясь. Завела старый фиат, выгнала его на улицу, закрыла ворота. Уже через десять минут она покинула пределы Сан-Маркоса, въезжая в город. Сантьяго встретил её дождем, небо было серым, тяжёлым, а воздух пах приближающейся грозой. Она ехала в район Сан-Ласаро. К матери. К дочери. К единственному, что у неё осталось. --- Чуть больше десяти лет назад. Конец мая. Церковь Iglesia de San Francisco. Свет в церкви лился сверху — не резкий, не холодный, а мягкий, молочный, как будто само небо опустилось в этот старый каменный храм. Готические своды уходили вверх, теряясь в тени, и только свечи на алтаре горели ровным золотым пламенем, отражаясь в полированных камнях. Где-то далеко, за стенами, слышались приглушённые голоса, смех, шарканье ног по каменному полу — звуки, которые просачивались сквозь тяжёлые дубовые двери, но не нарушали тишины внутри. Запах был древним — камень, ладан, старый воск, древесина, веками впитывавшая людские молитвы и слёзы. Тишина была тёплой, не давящей. Где-то за стеной кто-то тихо переговаривался, слышался сдержанный смех, и этот звук смешивался с запахом свечей, создавая ощущение чего-то очень давнего, очень настоящего. В небольшой комнате рядом с алтарём Ракель стояла перед старинным зеркалом в резной деревянной раме. Платье молочного цвета облегало её фигуру — длинное, приталенное, с небольшим шлейфом, который мягко стелился по каменному полу позади. Верх платья был украшен кружевом, таким тонким, что сквозь него угадывалась кожа, и россыпью хрустального бисера — мелкие камешки блестели при каждом движении, как капли росы. Декольте было скромным, плечи прикрыты, как и положено для венчания. Волосы были собраны в высокую причёску — гладкую, аккуратную, без единого выбившегося локона. Фата длинная, почти до пола, с такой же россыпью бисера по краям, мягко падала на плечи и спину. Рядом с ней стояла Мариви — невысокая, с мягкими морщинками вокруг глаз и тёмными волосами, аккуратно уложенными в пучок. Она поправляла фату дочери, закрепляя её шпильками, и в такт своим движениям покачивала головой, напевая что-то про себя — мелодию, которую девушка помнила с детства. Невеста держала в одной руке небольшую пудреницу, в другой — нежно-персиковый блеск для губ. Она поднесла блеск к губам, провела им по верхней, потом по нижней, прижала губы друг к другу, проверяя в зеркале результат. В отражении она видела себя — счастливую, сияющую, беззаботную. Её щёки чуть порозовели от волнения, глаза блестели. — Ты сегодня невероятно красивая, дочка, — произнесла женщина, поправляя последнюю шпильку. — Потому что это самый счастливый день в моей жизни, — улыбнулась Ракель, глядя на своё отражение. — Через несколько минут я стану женой Альберто, и моя мечта осуществится. Мариви улыбнулась — но в её глазах мелькнула тень, которую та не заметила. Она опустила руки, провела ладонью по плечу дочери, поправила кружево на платье, будто хотела прикоснуться к ней как можно на дольше. — Я рада, что ты нашла своё счастье, — тихо сказала мать. — Жаль, что Рикардо не увидит этого. Она смахнула слезинку, успевшую появиться на глазу. Мурильо посмотрела на неё, и её улыбка стала мягче. — Он бы сказал, что я слишком рано выхожу замуж, — рассмеялась она, и в этом смехе слышалась теплота, с которой она вспоминала отца. — И устроил бы Альберто проверку на прочность перед тем, как вообще позволить ему приблизиться ко мне. — Он военной закалки, дорогая, — вздохнула сеньора Фуэнтес, опуская руки. — Я бы с ним согласилась. Вы вместе меньше года — и уже свадьба. — Ракель подняла голову, взглянула на мать в отражении. — Мам, не начинай, пожалуйста. Только не сегодня. — Она надула губы — совсем как маленькая девочка, которая капризничает перед праздником. — Я же уже объясняла тебе: я счастлива с Альберто. Мы идеально подходим друг другу. А главное — он любит меня. Мариви вздохнула — не тяжело, а скорее с той мягкой горечью, которая появляется у матери, когда она знает больше, чем говорит. — Чего не скажешь о его родителях, — буркнула она почти шёпотом. — У Марты всегда такое выражение лица, словно она постоянно жует лимон. — Невеста усмехнулась, поправляя фату. — К счастью, его родители живут далеко. К тому же мне достаточно любви Альберто. И мне не обязательно ладить с его матерью. — Но когда у вас появятся детки, встречи станут чаще, — заметила она, поправляя выбившуюся прядь на затылке дочери. — Тебе придётся найти к ней подход. — Сейчас это не важно, мам. — Ракель взяла её за руки. — К тому же я пока не собираюсь рожать. Мы с Альберто договорились — подождём лет пять. Женщина посмотрела на неё долгим взглядом. В её глазах мелькнуло что-то — грусть или знание, которое она не могла объяснить. Потом она мягко улыбнулась, поправила фату и вымолвила: — Бог всё решит за вас, родная. Мурильо кивнула, повернулась к зеркалу и ещё раз взглянула на себя. Она видела отражение женщины, в которой ещё не было ни боли, ни страха, ни усталости. Только свет, только счастье, только вера в то, что жизнь будет прекрасной. Она ещё не знала, что этот день станет началом конца. Что её мечта спустя годы обернётся тюрьмой. Что Альберто, который сейчас ждёт её у алтаря с нежностью в глазах, превратится в того, кто будет уничтожать её по капле. Но сейчас она была счастлива. И это счастье было настоящим. --- Ракель заглушила двигатель и несколько секунд сидела неподвижно, глядя на дом матери. Белые стены, красная черепичная крыша, кованые ступеньки, ведущие к белой двери с зелёным наличником. Всё здесь было знакомым до боли: сад, заросший плющом, пальма у калитки, горшки с геранью на подоконнике. Она выросла здесь. Была счастлива здесь. И теперь возвращалась с вестью, которая разрушит этот дом так же, как уже разрушила её собственную жизнь. Дождь ещё моросил — мелкий, осенний, не холодный, но противный. Он оседал на волосах, на пальто, на лице, смешиваясь со слезами, которые она не давала себе пролить. Женщина собрала всю волю в кулак, вышла из машины, подошла к металлической калитке. Пальцы легли на холодный металл. Она медленно, почти беззвучно повернула ручку и вошла внутрь. За ней калитка закрылась с тихим, знакомым щелчком. Затем поднялась по кованым ступенькам. Каждая была ей знакома — она знала, где чуть шатается перила, где стёрта краска. Остановилась у белой двери с зелёным наличником. Постучала. Тихо. Почти робко. Мариви появилась на пороге меньше чем через минуту. На ней было домашнее платье бордового цвета и розовый передник. В руках — полотенце, которым она вытирала руки. — Дочка, а ты чего так рано? — Удивилась она, но в голосе уже звучала тревога. — Ты же всегда забираешь Паулиту после обеда. Я собиралась на рынок, думала как раз завести её к вам. Поэтому и звонила тебе. Мурильо стояла на пороге, не решаясь войти. Горло сжалось. Она чувствовала, как пальцы дрожат, и прятала их в карманы пальто, чтобы мать не заметила. — Мам, я не за Паулой, — выдавила она. — Я не буду её забирать. Голос был тихим, почти чужим. Мариви взглянула на неё и, не говоря ни слова, отступила в сторону, пропуская внутрь. Дверь за ними закрылась с мягким стуком. — Родная, что-то случилось? — Женщина двинулась за ней, коснулась плеча и сразу почувствовала, как тело дочери пробивает мелкая дрожь. — Ты не брала трубку, теперь вот приехала. И Паулу не собираешься забирать. И дрожишь. — Где Паула? — перебила она, оглядываясь по сторонам. — В саду, — ответила мать. — С Берни. Не волнуйся, они под навесом. Давай, присядь. — Она взяла дочь за руку, повела в кухню, усадила на стул. — В чем дело? Ракель смотрела прямо перед собой, на стол, на скатерть с вышитыми цветами, которую помнила с детства. Она сделала глубокий вдох. — Мам, сядь тоже. — Сеньора Фуэнтес опустилась на соседний стул, положила руки на стол, не сводя глаз с дочери. — Не пугай меня, Ракелита, — тихо произнесла она. — Ты выглядишь так, словно кто-то умер. — Она договорила — и замерла. Потому что увидела глаза дочери. Потому что поняла. Рука прижалась к губам, сдерживая крик. — Нет… — Ночью нашли тело Альберто, — выдохнула Ракель. Голос её был ровным, как у человека, который уже произнёс эту фразу сто раз в голове. — На парковке в его офисе… Меня разбудила полиция в середине ночи… Я провела всё утро в комиссариате. На допросе. Мариви не дышала. Пальцы вцепились в край стола. — Какое несчастье… — прошептала она. — Но что случилось, милая? — Ракель подняла на неё глаза. — Его убили… из его же пистолета. — Она сглотнула. — Полиция считает, что это могла быть я. — Она не видела смысла скрывать от матери, что она подозреваемая. Мать смотрела на неё с ужасом, смешанным с отчаянием. — Ты? — Переспросила она, не веря своим ушам. — Почему они так думают, дочка? — Пистолет, из которого его и застрелили, нашли в мусорном баке у нашего дома. — Девушка провела ладонью по влажному лбу. — А так как я была дома одна в момент убийства, у меня нет алиби. — Женщина смотрела на неё, и в её глазах стояли слёзы. — Это какое-то недоразумение. Ракель, я же знаю тебя. Ты бы никогда… — Слёзы потекли по её щекам. — Ракель… — Она не могла подобрать слов. — Он тебя обижал? Бил? — Дочь отшатнулась. Вопрос ударил сильнее, чем она могла предположить. — Мама, что ты такое говоришь! — Вырвалось у неё. — Откуда вообще такие мысли? — Родная, я не слепая, — покачала головой Мариви. — Хоть ты мне ничего и не говорила, я видела, как ты несчастлива. Твои глаза потухли уже несколько лет назад. Ты улыбаешься лишь глядя на дочь. Мурильо смотрела на мать, не моргая. Слёзы стояли в глазах, но она сдерживала их, сжимая пальцы в кулаки под столом. — И поэтому ты думаешь, что я могла убить мужа? — Спросила она, и в голосе её прозвучала горечь. — Нет, родная, нет! — Женщина вытерла глаза передником. — Я просто говорю, что знала: ваш брак трещал по швам. Тишина повисла между ними. Где-то за стеной тикали часы. За окном шуршал дождь по листьям. — Ты всё видела? — Уточнила она. Голос дрогнул. Мариви кивнула. — И ничего не сказала? — Я не хотела вмешиваться. — Она отвела взгляд, потом снова посмотрела на дочь. — Это твоя жизнь и твои ошибки. Может, это было неправильно. Может, я должна была что-то сказать. Но я думала, что ты сама знаешь, как тебе лучше. Ракель опустила голову. Слёзы наконец потекли — тихо, беззвучно, по щекам, падая на стол. — Я не знаю, как сказать Пауле, — прошептала она. — Скоро её день рождения. Альберто обещал ей новый велосипед. Как сказать ей, что её отец мёртв? — Женщина накрыла её руки своими, сжала их крепко, передавая тепло. — Давай подождём. — Голос матери был тихим, но твёрдым. — Нельзя травмировать её сейчас. Нужно подготовить к этому. — Мам, в понедельник она пойдёт в школу и услышит об этом от кого-то из учителей или одноклассников. — Она подняла голову. — К сегодняшнему вечеру новость об убийстве Альберто станет известна во всём Сан-Маркосе. — Мариви сжала её пальцы. — Я заберу её в Брион, к сестре, — неожиданно сказала она. — Рамона давно звала в гости. Погостим у неё недельку, пока ты разбираешься. — А похороны? — Ракель подняла голову, и в голосе её звучала надежда, смешанная с виной. — Думаешь, восьмилетней девочке место на таком мероприятии? — мягко спросила мать. — Она не простит меня. — Она поймёт. — Женщина обняла дочь и притянула к себе. — Всё будет хорошо, слышишь? Учительница уткнулась в плечо матери и на мгновение позволила себе просто дышать. Чувствовала её руки, её запах, её тепло — то самое, что было у неё в детстве. — Тогда я пойду поздороваюсь, — выдохнула она, отстраняясь и вытирая слёзы. — Скажу, что вы едете в Брион. - Ракель поднялась. Задержалась на секунду, глядя на мать. — Нужно что-то из вещей собрать? — Спросила она. — Нет, у меня тут много её одежды и игрушек. — Мариви покачала головой. — К тому же это ненадолго. - Девушка кивнула и пошла к задней двери, ведущей в сад. Через стекло она увидела Паулу — та стояла под навесом вместе с большим чёрным лабрадором. На девочке был оранжевый дождевик, она смешно топала ножкой, когда собака ее не слушалась. Девочка стояла перед псом, вытянув перед собой ладони, и, судя по движению губ, учила его команде «сидеть». Берни сидел, недоумённо склонив голову набок, и смотрел на неё с терпеливым собачьим спокойствием. Паула была живая, тёплая, настоящая. Она ещё ничего не знала. Ракель замерла на мгновение, глядя на неё через стекло. В груди сжалось так сильно, что стало трудно дышать. Она прижала ладонь к груди, будто пытаясь унять сердце. Потом открыла дверь и вышла в сад.