In every direction

      — Как там поживает Розанов?       Шейн замирает, не донеся вилку до рта. Он вздрагивает, и идеальная смесь риса, курицы и брокколи падает обратно на тарелку. Он не ожидал услышать это имя здесь.       Шейн знает, что это — «Мамина Обеденная Речь». Вроде как обычный разговор, только состоит он из назойливых вопросов, замаскированных под будничный интерес. И хуже всего то, что от них нельзя уйти, потому что он обязан доесть то, что приготовила для него мама.       — Я не знаю, — второпях говорит он. Возможно, слишком торопливо. — Почему я должен... почему ты думаешь... мы не так близки.       Юна застывает над тарелкой с полной вилкой спагетти, очевидно, застигнутая врасплох, и Шейн опускает голову, чтобы посмотреть на свою еду.       В детстве его рацион делился на «хорошую» еду и «плохую». К «хорошей» относились мягкие блюда: яйца, рис, варёные овощи, хлеб без зёрен. Всё остальное относилось к «плохой».       Каждый вечер Юна готовила два ужина: один для себя и его отца, другой для Шейна. Он понял, сколько любви она в это вкладывала, только когда ему пришлось делать это самому — приготовление одного блюда уже давалось ему достаточно тяжело.       Даже сейчас, когда она знает, что «хорошая» еда Шейна перевесила «плохую», она готовит ему отдельный ужин. Он думает, что это больше, чем привычка: это её способ показать, как она его любит, не говоря об этом.       Почему-то во время ужина Шейн вспоминает про Розанова. Не то чтобы они с его мамой готовили одинаково: Юна предпочитала растительные белки, чечевицу, бульоны. Илья же готовил так, словно хотел впихнуть в одно блюдо как можно больше молочки и углеводов.       Но у Розанова почему-то всегда оставалось достаточно для второй порции, которую он клал Шейну с собой, настаивая на том, что сам он не смог бы съесть все остатки в одиночку.       Тогда почему же он продолжал готовить так много?       — Ладно, чудачок. Что с тобой?       — Ничего! — Шейн пытается подцепить кусочек моркови, но вздрагивает от звука своей вилки, скребущей по посуде. — Просто... почему ты думаешь, что я знаю?       — Я думала, ты поговоришь с ним после плей-офф, — медленно произносит она. — Особенно после того, как его удалили с игры в последнем периоде.       — Очень жаль, — говорит его отец, прислоняя телефон к стакану с водой. Шейн всё ещё не может поверить, что его мама разрешает отцу смотреть видео, пока они едят. Ему никогда не разрешали взять с собой на ужин его нинтендо.       — Да, — говорит мама. — Я всё ещё не могу в это поверить. Из-за него всё чуть не сорвалось.       У Шейна в горле закручивается желание защитить Розанова, но он проглатывает его. Честно говоря, он понятия не имеет, о чём тот думал во время плей-офф.       И это вызовет только ещё больше вопросов, а Шейн и так уже будто сидит на мине из ответов, которые вот-вот вырвутся наружу.       Он всё ещё не рассказал родителям о своих проблемах с подавителями. Он оправдывал это тем, что уже достаточно взрослый, чтобы разобраться с этим самостоятельно под пристальным наблюдением врача своей команды, но на самом деле он был напуган.       Он не хотел видеть чувство вины на лицах отца и матери и немое «что, если» каждый раз, когда они смотрят на него. Они хорошие родители, самые лучшие, и Шейн не хочет, чтобы они сомневались в этом. Но разговоры про Розанова — это скользкий путь к темам, которых Шейн изо всех сил старается избегать.       — Я и не думала, что ты всё ещё не поладил с ним, — говорит его мама, озабоченно наморщив лоб. — Ты давно о нём не упоминал.       Из того, что ей известно, это правда. Чего она не знает, так это того, что Шейн постоянно говорит о Розанове, просто вуалируя это разными словами: «мой друг» или «мой товарищ по команде».       «Я и мой друг делали это, мой товарищ по команде и я сделали то» — и всё это было про Розанова. Что бы она подумала, если бы узнала?       — Нет, у нас с ним всё в порядке, — поправляет себя Шейн. — Всё отлично. Он помогал мне... Как его! С командой и всем остальным.       — Хорошо. Я рада, дорогой. Честно говоря, я немного переживала.       — Да? — Шейн давит вилкой кусочек брокколи, пока его тарелка не становится похожа на крошечный лесок.       — Конечно, — устало улыбается она. — Я твоя мать. Но должна сказать... ты так хорошо выглядишь, детка. Здорово. Что бы ни было в Оттаве, тебе там хорошо.       Шейн отодвигает тарелку и, извиняясь, выходит.       Он лежит в своей детской кровати, и ему уже не терпится вернуться домой.       Домой. Когда он начал думать об Оттаве как о своём доме?       Он окружен тем, что когда-то было для него важнее всего: его трофеи и награды, коллекция компакт-дисков и хоккейные плакаты с автографами. Но всё, что ему дорого теперь, ждёт его там, в Оттаве.       В том числе и...       Он достаёт свой телефон и, снимая блокировку, просматривает переписки, пока не находит Лили. Он вспоминает слова мамы за ужином и чувствует вину за то, что не разговаривал с Ильёй с того вечера у Хейдена.       В ту ночь он отправил сообщение, но, когда его проигнорировали, не удосужился повторить попытку. А если это был очередной отказ? Отлично. И плевать, что это разрывало Шейна изнутри и заставляло его одержимо проверять инстаграм Розанова, если вдруг там появилось что-то новое. Ничего.       Теперь его гложет чувство вины. Может, ему стоит попытаться ещё раз? Что было бы, если бы они поменялись ролями? Что бы сделал Розанов, если бы Шейн оказался на скамейке запасных во время одной из самых важных игр в своей карьере?       Ответ на этот вопрос приходит легко, а вместе с ним и чувство вины. Розанов никогда бы не оставил Шейна или кого-либо из своих товарищей по команде переживать эту неудачу в одиночку.       Блядь. Это было самой любимой чертой Шейна в нём: тот факт, что он, входя в жизнь каждого человека, делал её лучше. Включая Шейна. Особенно Шейна.       Шейн: Ты в порядке?       Он нажимает «Отправить», прежде чем успевает хорошенько подумать, а затем блокирует свой телефон и со вздохом отбрасывает его в сторону.              Шейн понял бы, хорошее это свидание или нет, если бы ему было с чем сравнить.       Пока что всё идёт неплохо. Эммануэль неплох. Ресторан неплох.       За исключением того, что в его меню нет цен, и c Шейна уже семь потов сошло из-за того, что он переживал, чтобы случайно не заказать самое дорогое блюдо и тем самым произвести плохое впечатление на Эммануэля или же намеренно заказать самое дешёвое, специально с лососем, рискуя таким образом оскорбить своего спутника.       Но потом Эммануэль делает заказ за него. И Шейну не нужно его ни с кем сравнивать, чтобы понять, что этот шаг должен произвести на него впечатление и утвердить статус его партнера как Дома. И если бы Шейн уже не терзался муками выбора, ему бы это не понравилось. Что если он не хотел рёбрышки и спаржу на гриле? Он с удовольствием поел их, но дело не в этом.       В миллионный раз за неделю он ловит себя на том, что поглощён мыслями о Розанове. Его капитан всё ещё не ответил ему, и из-за этого телефон прожигает дыру в кармане — он гадает, где тот, что делает и с кем.       От этих мыслей у Шейна скручивает желудок. Ему нравится Розанов, очень нравится. Теперь это действительно невозможно отрицать. Не тогда, когда он всё свидание с Эммануэлем сравнивает его с ним.       Как, например, и сейчас, когда Шейн по привычке мучительно пытается заполнить каждую неловкую паузу. А их между ними очень много. Он нервничает слишком сильно, чтобы так долго сидеть в тишине, и поэтому просто безостановочно говорит обо всем, что приходит на ум, а Эммануэль, улыбаясь, терпеливо отвечает на это, немного сбитый с толку. Так что Шейн проглатывает своё волнение и прикусывает язык.       Дело не в том, что Эммануэль старается недостаточно. Как раз наоборот. Проблема в Шейне. В его защиту можно сказать, что хоккей занимает большую часть его жизни и жизни Эммануэля. Поэтому, естественно, Шейн заводит разговор о том, что любит он, и о том, что их объединяет: о хоккее.       — Давай не будем об этом сегодня, Шейн, — ласково говорит Эммануэль, — я хочу узнать побольше о тебе. Расскажи мне что-нибудь.       Рассказать о чём? Шейн состоит из миллиона разных «что-нибудь», и большинство из них связано с хоккеем, и это ошеломляет, когда он пытается понять, что именно надеется услышать Эммануэль — почему он просто не спросит?       Он паникует:       — Я, э-э, в последнее время увлекся йогой.       И когда он видит, как загораются глаза Эммануэля, он понимает, что совершил ошибку. Тот оказывается экспертом по йоге и таким образом пытается разговорить Шейна. Но он почти ничего об этом не знает. Он несколько раз заикается, отвечает, что не уверен, и смущенно соглашается с тем, что говорит И-Мэн, пока тот наконец не сдается.       Шейн не винит его, но всё же это заставляет его задуматься о том, насколько у него всё по-другому с Розановым. Немаловажно и то, что между ними с самого начала не было неловких пауз. Они часто обедали вместе и никогда не испытывали недостатка в разговорах.       Конечно, они говорили о хоккее. Но даже такие диалоги перетекали в другое русло, когда они позволяли себе расслабиться друг с другом. Например, так Розанов рассказал о том, что его отец был первым, кто познакомил его с этим видом спорта, но первую пару коньков ему купила мама. Он рассказал и о том, что она водила его в торговый центр на день рождения, чтобы он поел в «Теремке» на фудкорте. Он говорил, что сильно по ней скучает.       И чем больше рассказывал Розанов, тем комфортнее становилось Шейну открываться ему. Он уже доверил ему один секрет, так почему бы не поделиться ещё парочкой? Например, про то, как трудно ему было заводить друзей и как он иногда замечал, что дело не столько в том, что он Саб, сколько в самом его характере.       — Я просто хочу нравиться людям, — признался он однажды за тарелкой лазаньи.       Розанов любил говорить с набитым ртом, что делало его акцент ещё более непонятным. Но Шейн разобрал, что он сказал:       — Нет в мире такого человека, который нравился бы всем. Посмотри на меня. Я потрясающий, прекрасный парень, и всё равно не нравлюсь тебе. Как же так? Если нравишься всем, значит, ведёшь себя со всеми по-разному.       В этом он был не совсем прав. На самом деле, он нравился Шейну, чертовски сильно нравился. Холландер пытался выбросить эту мысль из головы. Ему не стоило зацикливаться на этом, особенно, когда он практически на сто процентов был уверен, что Розанов отвергнет его.       Я вообще не хотел тебя трахать? Что, чёрт возьми, это значило? Честно говоря, Шейну следовало бы ударить его за это, но он был слишком шокирован и смущён, чтобы предпринять что-то кроме побега. Я вообще не хотел тебя трахать. Что ж, саднивший в последующие дни зад Шейна определённо мог опровергнуть это.       Он чувствовал себя настолько униженным и разгневанным из-за того, что его отвергли, что трусливо избегал Розанова в течение нескольких недель после этого. Он не хотел, чтобы это опять повторилось, хотя и ловил себя на том, что поддаётся искушению открыть их чат и хочет, чтобы уведомления оттуда приходили каждый день.       Если бы это было испытание на силу воли, Шейн бы проиграл. Потому что потом он, возможно, как-то обмолвился Розанову о том, что ему нужна Сессия, что было не совсем правдой. Он действительно в этом нуждался, но только чисто психологически. Эмоционально. Он думал, что воспламенится, если ещё немного побудет без рук Розанова на своём теле.       Он так злился на себя, на Илью, на то, что чертовски нуждался в нём. Он позволил гневу управлять им и заставить делать то, что было ему несвойственно, — дерзить. Шейн хотел похвалы, нежных рук, хотел угодить. Так почему же он всё давил и давил, пока Розанов не нагнул его через колено?       Возможно, так он наказывал себя. Возможно, он делал это, потому что думал, что единственный способ забыть, каким нежным и заботливым всегда был с ним Розанов, — это настоять на своём и что-то доказать. Шейн не знает, на какую реакцию он надеялся.       Он не ожидал, что ему такое понравится, но... это произошло. Ладонь Розанова на его заднице была большой, тёплой и тяжёлой. Каждый шлепок сопровождался одобрительным бормотанием, от которого Шейн плавился на подушках и уносился в Сабспейс.       Это прояснило туман в его голове. С каждым ударом он всё глубже погружался в подчинение, чего, как он всегда боялся, ему никогда было не достичь. Он переживал, что неполноценен, переживал, что никому не понравится таким, какой он есть. Он всё переживал, переживал и переживал, пока рука Розанова не прогнала эти мысли окончательно.       И тогда Шейн заплакал. Сильно, выплеснув все свои чувства. Это было подобно очищению. Он видел, что Розанова шокировали его слезы и ещё больше его стояк.       Он краснеет при воспоминании об этом. После того, как беспокойство рассеялось, осталось только удовольствие. При каждом толчке его бёдра сталкивались с бёдрами Розанова, а член постоянно утыкался в его штаны.       Илья не возбудился, но Шейн старался не думать об этом слишком много. Может быть, это странно, что его завела порка, которая должна была стать его наказанием. И Розанов не отказал ему, когда он просунул его руку между своих ног.       В ту ночь Шейн ушёл с таким опустошённым сознанием, какого у него не было уже много лет. Возможно, никогда.       Розанов, казалось, был в порядке, когда он уходил, но на следующий день во время плей-офф что-то пошло не так. Шейн чуть не сломался, когда Вибе отозвал Розанова со льда — как он должен был справиться со всем этим без него? Они должны были вместе подняться на вершину.       В итоге они победили, но Шейн видел, что Розанов был не так рад, как он себе это представлял. Шейн пристально наблюдал за ним в тот вечер: он бросал на него обеспокоенные взгляды и видел, как тот сидит в одиночестве в доме Пайка, потягивая пиво с отсутствующим выражением лица.       Шейн хотел отозвать его в сторонку и спросить, всё ли с ним в порядке. Может, он и не выиграл для них плей-офф, но они всё равно заполучили Кубок. Ему просто нужно было напомнить, что он был их капитаном, великолепным капитаном, и без него они бы вряд ли не продвинулись так далеко.       Вот только другие Сабы постоянно утягивали Шейна в разговор, а потом к ним присоединился Эммануэль, и Шейну пришлось поддержать диалог.       В тот вечер он отправился на поиски Розанова и нашёл двух очень расстроенных маленьких девочек. После того, как ему удалось уговорить их не прогонять принцессу Лили с дальнейших чаепитий, Шейн написал ему.       Джейн: Ты уже ушёл? Я надеялся, мы сможем поговорить.       После возвращения из Майами он всё чаще замечал, что Эммануэль ходит за ним по пятам. Он знал, что тема того ужина, которая нависала над ним, снова поднимется, но старался оттянуть это как можно дольше. Как жаль, что удача отвернулась от него на кухне Пайка.       Шейн согласился пойти с ним на свидание. Конечно, он согласился. У него не было причин отказываться, за исключением того факта, что это было крайне несправедливо по отношению к Эммануэлю, когда он знал, что его сердце принадлежало кому-то другому. Но это был всего один ужин, и Розанов уже отверг его, а Шейну всё равно нужно было как-то попытаться забыть о своей влюблённости в него! Даже если для этого придётся лечь под кого-то другого.       Его определённо тошнит от этой мысли.       Он ничего не слышал о Розанове с тех пор. Тот покинул празднование внезапно, до того, как Шейн смог уединиться с ним, и до сих пор не ответил ни на одно из его сообщений.       Шейн мучается из-за этого уже почти неделю. Это было слишком? Слишком агрессивно? Розанов сознательно его игнорировал? Может, он не заметил его сообщений. Может, Шейну стоит послать ещё одно, просто чтобы убедиться наверняка. Но что, если он игнорирует его намеренно, и повторное сообщение станет просто очередным унижением?       — Шейн.       Он моргает, понимая, что всё это время задумчиво смотрел в сторону. Он смущённо улыбается, и Эммануэль отвечает ему тем же. Он действительно красивый. У него длинные тёмные волосы. Загорелая кожа. Великолепные глаза. Шейну повезло бы иметь такого Дома, как Эммануэль, и он должен постараться уделить этому свиданию то внимание, которого оно заслуживает.       — Так не пойдет.       Шейн хмурится.       — Тебе не нравится то, что ты заказал?       — Ты же знаешь, я не это имел в виду.       Шейн смотрит на их совершенно разные тарелки. Эммануэль полностью опустошил свою. Очевидно, он насладился ужином, пока Шейн едва притронулся к нему.       — Я… Чёрт. Прости.       — Всё в порядке, — вздыхает Эммануэль и откидывается на спинку стула, сбросив салфетку, которая лежала на его коленях, на пустую тарелку. — Я надеялся, что всё пройдёт лучше, но как получилось.       Блядь. Чувство вины копится в желудке Шейна и вот-вот вырвется наружу вместе со спаржей, которую он смог проглотить.       — И-Мэн...       Тот смеётся. Интересно, сколько из этих идеальных зубов настоящие.       — Перестань смотреть на меня так. Серьёзно, всё в порядке. Я думаю, ты замечательный, Шейн, вот почему я хотел сводить тебя куда-нибудь. И, поскольку в обозримом будущем мы будем в одной команде, я бы очень хотел подружиться с тобой.       — О боже, — стонет Шейн. — Ты такой хороший. Было бы намного проще, если бы это было не так.       — Знаю. Ты многое потерял.       Это, по крайней мере, смешит Шейна. Звучит немного вымученно и напряженно, но он уже чувствует себя лучше. Ему уже меньше надо беспокоиться о том, чтобы провести это свидание удачно.       — Ну, давай, рассказывай. Это Розанов?       Это так неожиданно, что Шейн не может подавить дрожь во всём теле. Вероятно, это само по себе выдает реакцию его организма на упоминание Розанова, но он всё ещё думает, стоит ли ему подтверждать это.       — Это... Да. Да, это он.       Разве теперь еще имело смысл скрывать это? Не то чтобы Эммануэль уже не подозревал о чём-то. И каждый раз, когда Шейн отнекивается, кажется, что так быть не должно, он не должен отрицать свои чувства к Розанову. Это невыносимо. И, по правде говоря, он почувствовал себя свободнее, признавшись в этом наконец вслух кому-то, кроме самого себя.       Эммануэль выглядит таким же удивлённым, как и Шейн, услышав это.       — Вы, ребята, типа, встречаетесь или…? Мне стоит переживать, что на меня набросятся после этого?       Румянец заливает щёки Шейна.       — Нет. Мы... Это сложно. Но я ему не нравлюсь, так что...       Его слова прерывает смех Эммануэля. Настоящий, низкий, утробный, перерастающий в громкий хохот и заставляющий сидящих за соседним столиком с любопытством оглянуться.       — Что ж. Это было довольно грубо.       — Прости, мне очень жаль. Просто... ты же шутишь, да?       — С чего бы мне шутить?       Эммануэль потирает переносицу.       — Шейн. Как, по-твоему, я об этом догадался?       — Потому что я очень очевиден?       — Нет, потому что он очевиден. О, да ладно. Я думал, он убьёт или меня, или себя, когда я пригласил тебя на свидание в первый раз.       Если это возможно, Шейн краснеет ещё сильнее.       — Ты бредишь.       — Да нет же, —отвечает Эммануэль. Он настолько уверен, что Шейн теряется. — Он сказал тебе, что ты ему нравишься?       — Мы можем просто оставить эту тему?       Ему становится немного жарко под воротником. Где была жажда разговаривать час назад? Кто бы мог подумать, что Эммануэль Эррера такой любитель посплетничать?       — Я сейчас заплачу за очень дорогой ужин и не получу второе свидание. Думаю, я заслуживаю узнать.       — Беру свои слова обратно. Ты нехороший парень.       Эммануэль улыбается и жестом просит Шейна продолжить. И он не упускает ничего, за исключением своего здоровья, которое он по-прежнему хотел бы оставить только между собой и Розановым. Всё остальное выплёскивается наружу: то, что они в тайне устраивают встречи, ужинают вместе, делятся секретами и поцелуями, которые не имеют ничего общего с их Сессиями.       Он рассказывает Эммануэлю о Майами. О том, как он, находясь глубоко в Сабспейсе, умолял Розанова трахнуть его в первый раз, и как Розанов сделал это, и каким он был нежным, внимательным и страстным. Возможно, он говорит об этом слишком много, потому что видит, как в глазах Эммануэля вспыхивает ревность, но тот кивает Шейну, чтобы он продолжал.       И теперь, когда он начал, он уже не может остановиться. Шейн рассказывает даже о том, как Розанов сказал, что он хотел, чтобы Шейн дождался кого-то особенного, и про то, как Илья вёл себя в то утро после матча «Всех звёзд» и в последующие недели вплоть до плей-офф.       — Господи, — выдыхает Эммануэль, когда Шейн наконец останавливается, чтобы глотнуть воды.       — Я знаю.       — Так вы оба идиоты. Боже. Это напомнило мне о том, какие вы оба юные.       — Я знаю... Что?       — Ты собираешься это доедать?       Шейн опускает взгляд на свою тарелку и качает головой, передавая её через стол. За такую высокую цену там было не так уж много еды для спортсмена, но желудок Шейна слишком туго сжался, чтобы есть хоть что-то прямо сейчас.       Эммануэль откусывает кусочек рёбрышка, прежде чем ткнуть в Шейна вилкой.       — Знаешь, что может быть хуже Саба, нарушающего правила своего Доминанта? Дом, нарушающий свои собственные.       Должно быть, замешательство отражается на его лице, потому что Эммануэль откладывает посуду и наклоняется через стол.       — Для тебя всё это в новинку, так что... Смотри. Сабспейс меняет подсознание. Твои блоки ослаблены, ты более уязвим. Доминант должен обсудить согласие и кинки до того, как Саб уйдёт в Сабспейс. Понимаешь, о чём я говорю?       — Я... Если бы я не хотел этого, я бы использовал своё стоп-слово! Я не так уж сильно погрузился в Сабспейс. И я хотел этого, давно хотел, и я говорил ему об этом.       Эммануэль поднимает руки в знак поражения. За соседними столиками начинают перешёптываться, но Шейну всё равно.       — Я не говорю, что согласен, — успокаивающе говорит Эммануэль. — Но ты неопытен, а он молодой Дом. Вероятно, он не доверяет самому себе. И я не представляю, насколько его обескуражило отсутствие самоконтроля.       Шейн долго обдумывает это — в течение ещё долгого времени после того, как Эммануэль заказывает и ест свой десерт и просит счёт. Ему понравилось то, что Розанов не мог себя контролировать. Он чувствовал себя желанным… необходимым в тот момент.       Ему хочется, чтобы Розанов постоянно терял над собой контроль. Чтобы он нагибал его, когда ему не терпится дотащить их до постели. Он хочет, чтобы его охватывала дикая, первобытная страсть. Хочет удовлетворять Розанова и быть использованным им.       Боже. Он превратился в настоящую шлюху, да? Наверное, это не самые подходящие мысли на свидании с другим парнем, но Шейн уже потерялся в них.       Он правда предлагает заплатить за себя, когда И-Мэн закрывает счёт, но тот отмахивается.       — Твои деньги новичка здесь не понадобятся.       Они расстаются у выхода из ресторана. Шейн не отодвигается, когда Эммануэль заключает его в объятия. В них нет ничего романтичного. Если уж на то пошло, они очень дружеские и невинные, и Шейн доволен, что, когда он отходит от него, на нём не остаётся запаха Эммануэля.       — Тебя подвезти домой?       — Всё в порядке. На улице хорошая погода, и мне бы не помешало подышать свежим воздухом.       Шейн видит, что И-Мэн придерживает все свои доводы против того, чтобы оставить Саба одного бродить по улицам Оттавы, и старается не закатить на это глаза.       — Давай я отпишусь тебе, как только благополучно доберусь домой?       — Хорошо. Эй, увидимся завтра, да?       Шейн идёт по тротуару, пока не оказывается в парке, примыкающем к его жилому комплексу, и садится на пустые качели. Он плотнее закутывается в куртку и отталкивается ногами, позволяя этому движению успокоить его.       Он достаёт телефон и смотрит на контакт Лили. Если в Майами Розанов действительно испытывал чувство вины, а не сожаления, что ж.… это что-то меняет, да? Может быть.       Он пишет, переписывает и удаляет миллионы сообщений.       Шейн: Жду не дождусь, чтобы увидеться с тобой завтра.       Шейн: Я сходил с ним на свидание, но не мог перестать думать о тебе.       Шейн: Прости меня за то, что я сказал. Давай поговорим?       Шейн: Я бы хотел поцеловать тебя в тот раз, когда мы виделись.       Наконец он отправляет: Надеюсь, неделя прошла хорошо. Увидимся утром.       А затем убирает телефон в карман.       

***

      Розанова нет на тренировке, и Шейн, похоже, не единственный, кто обеспокоен этим.       Вибе пытается выкрутиться. Нет ничего необычного в том, что игрок опаздывает, особенно на первую тренировку после перерыва. Даже Хаас приплёлся на работу с опозданием почти на десять минут, держа в руках стаканчик кофе с таким видом, как будто у него неделю было похмелье.       Но уже спустя час Шейн видит, как Вибе проверяет свой телефон, кладёт его обратно в карман, а затем проверяет ещё раз. Позже он видит даже, как тот прижимает телефон к уху, видимо, решившись наконец позвонить Розанову, и Шейн ждёт, затаив дыхание, но то, как лицо Вибе искажается смесью разочарования и беспокойства, не сулит ничего хорошего.       — Ты говорил с ним на этой неделе?       Он задаёт этот вопрос всем. Возможно, это звучит как навязчивая идея, но чем больше людей он спрашивает и чем больше из них отвечает «нет», тем сильнее он впадает в отчаяние.       — Думаешь, Розанов написывает мне в свободное от работы время? — фыркает Буд, стаскивая с себя майку и расстёгивая гетры. — Не переживай. Он, наверное, в отключке после того, как слишком долго праздновал. Он появится завтра.       Шейн хмурится. Это совсем не похоже на Розанова. У него есть много разных качеств, но безответственность — не одно из них. И Шейн знает, как много для него значит победа в Кубке. Знает, что он хотел завоевать его в память о своей матери, и он знает, что Розанов не пропустил бы ни секунды тренировки, если бы не случилось что-то ужасное.       Есть только один человек, которого он ещё не спросил, хотя и избегал он его намеренно. Из всей команды, за исключением, возможно, Шейна, Розанов ближе всех общался именно с Троем Барреттом.       «Он мой лучший друг, — сказал ему однажды Розанов вечером за тарелкой карри. — Не говори ему этого. Он и так слишком большого о себе мнения».       Если кто и знает, где он, как у него дела, почему его здесь нет, так это Трой, который уже предостерегающе смотрит на Шейна своими ярко-голубыми глазами, когда тот приближается. Шейн сглатывает и толкается вперёд.       Барретту он не очень нравится. Это стало очевидно с первых недель пребывания Шейна в команде. Он даже не понимает, что такого он сделал, чтобы заслужить недовольство Троя. Знает только, что однажды это началось, и никакие действия Шейна не помогали ему сгладить это.       «Он просто сам по себе такой», — пожал плечами Розанов, когда Шейн спросил его об этом. Вот только это было не совсем так.       Барретт был тихим, угрюмым, часто недовольным. Если он разговаривал не с врачом их команды Харрисом или Розановым, то он вообще не говорил и по большей части не обращал внимания на других парней из команды.       Так что же такого было в Шейне, что Барретт так сильно его ненавидел? Могло ли это быть из-за того, что он Саб? Вот только Шейн ни за что бы не поверил, что Розанов стал бы иметь дело с кем-то подобным. Но что тогда?       — Хей, — осторожно произносит Шейн и смотрит на лоб Барретта, чтобы не попасться в ловушку его разгневанных ярко-синих радужек. — Я хотел спросить, не слышал ли ты что-нибудь от Розанова. Сегодня или на днях, я имею в виду.       — А тебе какое, блядь, дело?       Ответ настолько резкий и язвительный, что Шейн отшатывается, как от настоящего удара.       — Может немного сбавишь обороты? Какого хрена?       Трой захлопывает свой шкафчик и поворачивается лицом к Шейну, которого парализует от ледяного взгляда в его сторону.       — Расстроен, что он больше не у тебя на побегушках, Холландер? Я уверен, что есть и другой Дом, который готов помочь тебе решить твою маленькую проблемку.       Шейн в полном замешательстве. Что всё это значит? Что Барретт имеет в виду?       — Мою про...       И тут он понимает. Его проблема. Желудок сжимается, и страх скручивает внутренности.       — Розанов рассказал тебе?       Трой хмурится, его губы сердито кривятся под сморщенным носом.       — Если ты действительно думаешь, что он на такое способен, то ты ещё больший кусок дерьма, чем я думал.       Несмотря на то, что Шейн оскорблён, он также испытывает облегчение. Облегчение от того, что Розанов не предал его доверия, облегчение от того, что он по-прежнему такой, каким считал его Шейн.       — Харрис не стал бы...       Шейн замолкает. Это нарушило бы все правила врачебной и пациентской тайны.       — Конечно, он не стал бы, — огрызается Трой. — Я знаю, потому что я знаю, Холландер.       У Шейна кружится голова. Откуда тот знает? Он чувствует, как его глаза вылезают из орбит. Ни за что. Не может быть.       — Не может быть, — произносит он вслух. — Это невозможно. Ты... ты? Откуда?       На самом деле, в этом была логика. То, что у Шейна самого не было запаха, всегда ослабляло его собственное чутьё, но то, как Трой предпочитал держаться подальше от других Домов, он и его близкие отношения с Харрисом…       — Чёрт возьми. Харрис?       Трой оглядывается через плечо, чтобы убедиться, что больше никто из парней не услышал этого. Шейну абсолютно плевать. Это…тот факт, что… Он, оказывается, даже не первый Саб в лиге?       — Не здесь, — бормочет Трой и, схватив Шейна за локоть, тащит его назад, к их кладовке. — Ты такой, блядь, громкий.       Как только они оказываются внутри и Трой включает свет, Шейн поворачивается к нему. Проблема с Розановым не забыта, она всё ещё где-то на краю его сознания, но это просто невероятно, да?       — Ты принимаешь подавители? — тут же спрашивает он. — Я вообще не чувствую твоего запаха.       — Это очень грубо, тебе не кажется?       Щёки Шейна, вероятно, очень сильно краснеют от смущения. Это всё его ужасная привычка — выпаливать всё, что пришло на ум, ещё не разобравшись в ситуации.       — Извини, — говорит он поникшим голосом. — Я не имел в виду... Мне жаль. Правда.       Трой вздыхает и опускает глаза. Впервые его взгляд смягчается, когда он смотрит на Шейна.       — Всё в порядке. И нет, я таким родился. В отличие от тебя, мои гормоны никогда не смогут прийти в норму.       Норма. У Шейна сжимается грудь. Он хочет протянуть руку и утешить Троя — как Саб Саба — но знает, что тому это не понравится. Норма. Шейн точно знает, каково это — жаждать этого. И Розанов дал ему надежду, дал ему некое подобие этого.       Он знает, как одиноко быть просто Сабом, особенно таким, который не соответствует представлениям о нормальности. Он не представляет, как можно полностью скрыть эту часть себя, не принадлежа ни к одной из этих групп.       — А Харрис?       Трой смотрит себе под ноги, носком кроссовки неловко упираясь в коврик на полу.       — С ним... хорошо. Он заботится обо мне так же, как Илья заботится о тебе. Только, типа... — он внезапно поднимает голову, его взгляд фокусируется, как будто он пытается оценить, насколько можно доверять Шейну. — Он Уни.       Шейн даже не пытается скрыть свой шок. Уни редкое явление, и они не часто встречались в мире. Это слово использовали только для обозначения некоторых старых, варварских представлений о том, как должны вести себя люди разных статусов. Они недостаточно покорны для того, чтобы быть в паре с Домом, и недостаточно властны для Сабов.       — Так, — продолжает Трой, — он может дать моему телу то подчинение, в котором оно нуждается, а моему сознанию — то доминирование, которого оно жаждет.       — Я рад, — искренне говорит Шейн. — Вы, ребята, отлично смотритесь вместе.       На щеках Троя неожиданно проявляется румянец, на фоне которого его голубые глаза выделяются еще сильнее.       — В любом случае, тебе лучше никому об этом не рассказывать. Я тоже знаю твой грязный секрет.       — Я бы не стал, ты же знаешь. Не нужно меня шантажировать, — Шейн закатывает глаза. — Так ты не скажешь, ты говорил с Розановым?       Момент откровений проходит, и Трой снова хмурится.       — Чего ты вообще от него хочешь? Разве он недостаточно для тебя сделал?       Шейн чувствует, что закипает.       — Дело не в этом. Я... Чёрт, я не буду рассказывать тебе о своих чувствах, пока не скажу ему. Мне просто очень нужно с ним объясниться, хорошо? Ты говорил с ним или нет?       На лице Троя вспыхивает нечто среднее между огорчением и виной.       — Нет. Мы... поссорились. Перед плей-офф. Я думал, он просто избегает меня, но прошлой ночью...       Сердце Шейна подскакивает к горлу.       — Что произошло прошлой ночью?       — Я просто ненавижу, когда меня избегают. И он не ответил ни на один мой звонок или смс. Поэтому я просто... пошёл к нему. Попытался постучать в дверь.       — Он не ответил?       — Нет. Я слышал, что он там, внутри. И я продолжал кричать через дверь, пытаясь уговорить его впустить меня, но он так и не открыл.       — А у тебя нет ключа?       Трой странно посмотрел на него.       — Зачем ему давать мне ключ? Он не доверяет мне до такой степени.       Но он доверял Шейну до такой степени, и именно поэтому у него на брелке висит золотой ключ от Квиксет рядом с ключом от дома его родителей.       Трой сказал, что они поссорились перед плей-офф. Так вот почему Розанов казался таким странным? Это из-за этого он не появлялся на тренировках?       — Из-за чего вы вообще поссорились?       — Из-за тебя.       Шейн указывает пальцем на себя, как будто Трой мог говорить о ком-то другом.       — Из-за меня? Почему?       Трой, как всегда, прямолинеен:       — Я сказал ему, чтобы он перестал с тобой играться.       — Почему?       — Потому что я думал, что ты играешься с ним. Холландер, да будет тебе известно: то, что вы делали, разрушало его изнутри.       — Нет, я не знал этого! Откуда мне было это знать? Почему все…я никогда раньше не занимался ничем подобным, у меня никогда раньше не было Дома, как я мог… Почему люди не могут просто сказать мне, что они чувствуют? Почему я должен это откуда-то знать?       — Чёрт. Холландер, отдышись, блядь. Мне позвать Харриса?       Шейн делает неглубокий, дрожащий вдох.       — Я в порядке, в порядке. Просто... Я не знал, ладно?       — Неважно, ладно, я тебе верю. Ты сейчас, типа, упадешь в обморок? Илья никогда не простит меня, если ты получишь сотрясение мозга перед Кубком.       Шейн не смеётся, хотя думает, что Трой пытался пошутить. И-Мэн и Трой единогласно сходятся на том, что Шейн облажался, и Розанову пришлось столкнуться c последствиями этого.       Но Шейн всё ещё не понимает, почему. Зачем Розанову было продолжать их отношения, если он ничего от этого не получал, почему он не сказал Шейну, что это вредило ему, почему вообще ему это вредило.       На эти вопросы есть ответ, и от этого сердцебиение Шейна ускоряется.       Он был в каждом блюде, которое готовил для него Розанов, в каждом разе, когда он удостоверялся, что Шейн сыт, прежде чем отправить его домой. Он был в контейнерах с едой, которые Розанов давал ему с собой, и в том, как он улыбался, когда Шейн возвращал их чистыми.       Он был в каждом разговоре, когда Розанов делился тем, что причинило ему боль и чего он боялся, и в уверенности в том, что отношение Шейна к нему от этого не изменится. Это проявлялось в его удивительных качествах, например, в том, как сильно он любил ролевые игры и какой занудой становился, когда дело касалось мировой истории.       Это было в их переписке. Каждый раз Розанов присылал фотографию кота с подписью «Это ты». В каждом предлоге, который он находил, чтобы поддержать разговор.       — У тебя всё в порядке? Я могу идти? — нервно спрашивает Трой, уже взявшись за ручку двери кладовой.       Шейн кивает. Снова кивает.       — Спасибо. Я исправлю... что бы это ни было. Обещаю.       — Тебе реально стоит этим заняться, — говорит Трой, и в его голосе Шейн, кажется, слышит облегчение. — А потом, пожалуйста, просто скажи ему, чтобы он позвонил мне. Хорошо?       Он открывает дверь, чтобы выйти, когда Шейн говорит:       — Хей. Ты действительно хороший друг.       — Боже, Холландер, ты такой... — он снова закатывает глаза, но Шейн, кажется, видит, как приподнимаются уголки его губ. — Я догадываюсь, что он в тебе нашёл.              Не то чтобы Шейн думал, что Розанов внезапно решит сменить замки, но он всё равно немного удивляется, когда дверь со щелчком открывается после того, как он поворачивает ключ.       Он входит через заднюю дверь, потому что главный вход ведёт в гостиную, и, если Розанов там, Шейн не хочет пугать его своим внезапным появлением.       Вместо этого он проходит через кухню. Там всё так же, как и обычно, но при этом чувствуется, что что-то изменилось. Розанов — педантично чистоплотный человек. Он всегда моет посуду сразу после еды и ставит её сушиться. Шейн никогда не видел его раковину полной, во всяком случае, такой, как сейчас.       Воздух тоже непривычный. Он затхлый и пропитанный мускусом. Шейн распознаёт какие-то нотки фруктово-древесно-цветочного аромата Розанова, но он почти заглушён чем-то таким, чего Шейн никогда раньше не чувствовал здесь. Может быть, грустью, но большей.       Когда он закрывает за собой дверь, его накрывает и обволакивает этим запахом. От этого его движения становятся вялыми и неуверенными. Сердце почему-то бешено колотится, а все инстинкты твердят ему: «Уходи, давай, убирайся отсюда».       Он проходит вперёд. Розанов здесь. Он сидит в чем бы это ни было уже неделю, и Шейн отказывается оставлять его в таком состоянии. Не теперь. И никогда больше.       Телефон Розанова лежит на столе, и Шейн берёт его в руки. Батарея почти полностью разряжена, а экран заполнен уведомлениями о пропущенных звонках и смс, в том числе и от Шейна. Он знает, что не должен этого делать, но набирает код, который, как он думает, может подойти.       2877. День рождения Ирины Розановой. И это срабатывает — на экране появляются переписки Розанова.       Джейн: Ты уже ушёл? Я надеялся, что мы сможем поговорить.       Джейн: Ты в порядке?       Трой Барретт: позвони мне       Трой Барретт: *Пропущенный звонок*       Трой Барретт: я снаружи ублюдок я слышу что ты там впусти меня       Трой Барретт: *Пропущенный звонок*       Трой Барретт: *Пропущенный звонок*       Трой Барретт: *Пропущенный звонок*       Трой Барретт: *Пропущенный звонок*       Джейн: Надеюсь, неделя прошла хорошо. Увидимся утром.       Тренер: Пропущенная тренировка перед кубком автоматически приравнивается к 100 кругам по арене.       Тренер: Напиши, если всё хорошо, пожалуйста.       Тренер: *Пропущенный звонок*       Трой Барретт: где ты?       Зейн Будрам: Хей, бро!! Очнись, пожалуйста!!!       Джеки Пайк: Хейден сказал, что тебя не было на тренировке. Я заскочу по дороге, когда буду забирать девочек. Тебе что-нибудь принести?       Лука Хаас: Капитааааан :(       Джеки Пайк: Я стучала, но никто не открыл. Я оставила кое-что из еды в твоём почтовом ящике, пожалуйста, забери, чтобы она не испортилась. Напиши мне, когда получишь это сообщение. Мы любим тебя, дядя Илья!       Шейн откладывает телефон и проводит ладонью по ноющей груди. Илья не проверял его всю неделю, а это значит, что он понятия не имеет, сколько людей пыталось с ним связаться. Сколько людей, включая Шейна, за него переживает.       Он слышит звук телевизора, доносящийся из гостиной, и подкрадывается ближе к арке, разделяющей две комнаты. Звук оглушающий, громче, чем должен быть.       А Розанов сидит на диване, наполовину закутавшись в одеяло, и пялится в телевизор, будто ничего не слыша. Он моргает медленно и прерывисто и, когда открывает глаза, Шейн видит, что они полностью остекленевшие.       Его кудри растрепались и спутались, как будто он спал на них несколько дней, не утруждая себя расчёсыванием. Или принятием душа. Это объясняет запах мускуса. Он заполняет комнату, как облако смога, и сгущается вокруг кокона, в который свернулся на диване Розанов.       По телевизору Боб Баркер зовёт подняться на сцену людей из толпы. Приз — диван «Лаз-И-Бой», уродливый диван, который понравился бы бабушке Шейна. Лори с очень плохой стрижкой предполагает — 750 долларов.       Розанов говорил Шейну, что, когда впервые он приехал в Канаду, то смотрел «Цена правильная», чтобы выучить английские обозначения наиболее распространённых предметов быта. И даже сейчас, спустя годы, он смотрит его, когда ему нужно вспомнить о лучшем периоде своей жизни — когда его задрафтовали и он уехал из России.       — Розанов? — Шейн говорит настолько громко, чтобы его было слышно за аплодисментами публики, и надеется, что не напугает Розанова.       Зелёные глаза устремляются на него, но в них мелькает лишь проблеск того, что он его узнал. Илья говорит что-то по-русски, как будто забыл, что Шейн его не понимает, и выражение его лица остаётся пугающе пустым.       — Что?       — Тебя здесь быть не должно, — он поворачивается обратно к телевизору. Лори с очень плохой стрижкой пытается выиграть машину. — Оставь меня.       — Ты заболел?       Шейн осторожно подходит к нему. Если Розанов среагирует, как злобный раненый зверь, и попытается наброситься на него, Шейн думает, что сможет справиться с ним. Розанов крупный, но не очень быстрый, и у Шейна есть преимущество в том, что он стоит выше него. Но он не хочет его пугать.       Однако Розанов не выглядит испуганным. Он выглядит никак. Он даже не вздрагивает, когда Шейн прижимает тыльную сторону ладони к его лбу, ожидая, что тот будет горячим, а он вместо этого оказывается холодным, как лёд. Удивлённый, Шейн отдёргивает руку.       — Я не... что случилось? — в отчаянии спрашивает он, когда Розанов снова произносит что-то по-русски. — Пожалуйста. Может, мне позвонить кому-нибудь?       Хотя кому бы он позвонил? Харрису? Трою? В скорую? Что бы он вообще им сказал? Что Розанов странно себя ведёт? Что он холодный и находится в потрясенном состоянии, что от него пахнет тоской, разбитым сердцем и...       О боже.       — Илья.       Он вздрагивает, как будто Шейн только что дал ему пощёчину, а не мягко произнес его имя. Илья отстраняется от его прикосновения, и его руки дрожат, когда он сжимает одеяло, лежащее у него на коленях.       — Илья, — Шейн сглатывает, — Илья, я думаю, ты опускаешься.       Низкий, болезненный стон, который тот издаёт, отдаётся прямо у Шейна в груди и животе.       — Чёрт, Илья, я думаю, ты уже погрузился в Дроп.       Ничего. Ни малейшего намёка на то, что он его понимает. Шейн отступает, и на мгновение рука Розанова дёргается, как будто он рефлекторно тянется к нему.       — Оставь меня, — повторяет он вместо этого. — Тебе здесь быть не должно.       Он прав. Чем дольше Шейн стоит в этом облаке тьмы, тем сильнее оно пытается затянуть его. И ему нужно подумать. Ему нужно отдышаться.       — Я скоро вернусь, хорошо? Я... я не уйду. Я просто скоро вернусь.       Шейн возвращается на кухню и распахивает окно за раковиной, выходящее на задний двор Розанова. Он просовывает голову в проём, чтобы жадно вдохнуть свежий, прохладный воздух. Его сердце бешено колотится в груди, и он чувствует себя беспомощным.       Он ничего не знает о Домдропах. Он не знает, как вытащить из него Розанова. Всё, что ему известно, так это то, что это случилось по его вине, из-за них обоих. Шейн виноват в том, что не осознавал, что происходит, а Розанов — позволял ему делать это дальше.       Теперь нет времени злиться по этому поводу. Розанову нужна помощь, а Шейн... Шейн не знает, как ему её оказать.       Это напоминает ему о том, из-за чего всё началось. Из-за того, что Шейн — неполноценный, плохой, неправильный, никудышный Саб. Он не может позаботиться о своём Доме, он ничего, блядь, об этом не знает. Он качает головой и прислоняется лбом к подоконнику.       Ему нужно прийти в себя. Этот туман, который подкрадывается к нему, просачивается через уши и пытается вытеснить всё то уродство, от которого Шейн так усердно старался избавиться. Он достаёт из кармана телефон и дрожащим пальцем перебирает контакты, пролистывая от Лили к маме.       Она отвечает после второго гудка. Слава богу. Слава, блядь, богу.       — Привет, милый, — радостно говорит она, как только берёт трубку. Её голос звучит так издалека, как будто они на громкой связи. — Я как раз думала о тебе. Как...       — Мама.       Слово выходит вымученно, и Шейн не знает, то ли это из-за пресыщенного запаха отчаяния Ильи, который душит его, то ли из-за паники, которая сжимает ему горло.       После небольшой паузы и шороха на линии, она снова заговаривает. На этот раз её голос звучит отчётливей.       — Шейн? Что происходит?       — Мама, я...       Он смотрит сквозь дверной проём на силуэт Ильи под одеялом. По телевизору Лори с очень плохой стрижкой крутит колесо, готовясь к показательному поединку.       — Это Илья.       — ...Розанов?       — Да. Да, мы... мы... — Шейн с трудом подбирает слова. Правильнее всего было бы сказать «переспали», но это звучало как преуменьшение. Они были чем-то большим, Шейн знает, что это правда, он просто не понимает, насколько «больше». — Я думаю, у него Дроп, мам, и я думаю, что это моя вина.       — Шейн...       — Я не знаю, что делать. Пожалуйста. Помоги ему, мама.       Он прикрывает рот рукой, заглушая вырывающиеся рыдания.       — Малыш, — вздыхает она, а затем говорит: — Хорошо. Вот что ты сделаешь...       Шейн чувствует, как замедляется его дыхание, пока она рассказывает, что ему делать. Он сосредотачивается на звуке её голоса, на каждом её указании.       Шейн знает, что позже ему придётся многое объяснить. Знает, что ему придётся признаться во всём, что касалось подавителей, его здоровья и отношений с Ильёй, но сейчас всё это не имеет значения.       Потому что на другом конце провода Юна Холландер, и она — неудержима. Никогда не было такой большой проблемы, которую она не могла бы решить.       Она скажет Шейну, что делать, как вытащить Илью из этого. И Шейн знает, что он сможет. Он сделает. Он, блядь, обязан.              Шейн отправит Джеки Пайк самый большой и дорогой подарок после того, как разберётся с этим. Шейн, на самом деле, собирается оплатить университет для каждого ребёнка Пайков, потому что первый шаг в мамином плане включает в себя еду. Еду, которой у Ильи нет.       Шейн думал, что заплачет, когда открыл холодильник, шкафчики, кладовку и не нашёл ничего. Как давно он всё съел? Как долго он был без еды?       Шейн не хочет оставлять Илью одного, чтобы пойти в магазин. До этого каждое нервное окончание в его теле говорило ему бежать, а теперь он паникует при мысли о том, чтобы оставить Илью в таком состоянии.       Шейн знает, что он ему не отец и не мать. Но что, если...       Нет, сейчас он даже думать об этом не может.       И тут он вспоминает сообщение, которое отправила Илье Джеки, и бросается к его почтовому ящику, в котором находит простой пластиковый пакет, наполненный одними сладостями, но это сейчас тоже пойдёт.       Он снова заходит в гостиную и видит Илью, по пояс завернувшегося в одеяло и прижимающего свои босые ноги к деревянному полу. Шейн делает глубокий вдох, прежде чем подойти и положить пакет с солёными крендельками и бутылку воды достаточно близко, чтобы Илья мог до них дотянуться.       А затем он опускается на колени.       Шейн чувствует себя немного глупо, сидя между раздвинутых ног Ильи. Его тело натянуто как струна, он чувствует, как напрягаются мышцы на его плечах. Он сглатывает и поднимает одну из болтающихся рук Ильи, чтобы прижать её к своей щеке.       Он утыкается в неё носом, трётся, как кот, лицом о его ладонь и вдыхает запах запястья Ильи.       — Э-это так приятно, — его губы скользят по костяшкам пальцев Ильи. — Ты погладишь меня ещё?       Рука, касающаяся его лица, медленно начинает двигаться сама. Илья неуверенно, с опаской проводит большим пальцем под глазами Шейна. Тот не закрывает их. Вместо этого он смотрит на Илью снизу вверх, стоя между коленями Дома.       — Спасибо, Илья, — тихо говорит ему Шейн, стараясь, чтобы тот увидел серьёзность в его глазах. Между его бровями пролегает небольшая складка, когда он смотрит на Шейна сверху вниз, как будто изо всех сил пытается что-то вспомнить. В его глазах, которые до этого были полностью чёрными, вокруг расширенного зрачка появляется тонкая полоска зелёного.       Шейн мурлычет и выдыхает «так приятно», «Илья» и «спасибо, Илья», пока руки его Дома не становятся более уверенными. Он проводит пальцами по волосам Шейна, ногтями царапая кожу его головы именно так, как тому нравится. Он вспоминает, что нравится его Сабу.       Шейн облизывает губы.       — Илья?       — Мм?       Это не так много, но это первый прямой ответ, который Шейн получил от него с тех пор, как приехал. Теперь он, кажется, лучше осознаёт присутствие Шейна, как будто сначала думал, что Шейн — это воспоминание, бродящее по его дому, а теперь он понимает, что тот действительно здесь.       — Я голоден. Ты не мог бы... не мог бы ты покормить меня?       Он знает, что краснеет до самой шеи, и краснеет с тех пор, как его мама предложила это.       Резким движением Илья хватает пакет с крендельками и разрывает его. Он предлагает Шейну взять один из них. Тот берёт, но вместо того, чтобы протянуть руку и взять его, он осторожно забирает его зубами из пальцев Ильи.       Его лицо пылает, но он не отрывает взгляда от лица Ильи.       — Спасибо, Илья. Можно мне ещё?       Кормление с рук — один из самых интимных видов послесессионного ухода, и теперь, когда Шейн это опробовал, он понимает почему. Это требует полного доверия с его стороны и уважения со стороны Ильи, который тщательно отбирает каждый кусочек и подаёт его в открытый рот Шейна.       Невольно его глаза начинают закрываться. Он чувствует, как пальцы скользят по его нижней губе, и приоткрывает рот, чтобы взять ещё кусочек: на этот раз он высовывает язык, чтобы слизать остатки соли с пальцев Ильи.       Тот не двигает рукой, пока Шейн не облизывает кончик каждого пальца, прежде чем жадно вобрать их в рот.       Звук телевизора доносится за миллион миль отсюда, и всё, что слышит Шейн, — это глубокое, удовлетворённое урчание, исходящее из груди Ильи.       Шейн разжимает пальцы и кладёт свою тяжёлую голову на бедро Ильи, утыкаясь носом в пространство между его бедром и пахом.       — Спасибо, Илья. Ты так хорошо заботишься обо мне.       — Мышонок.       Шейн тихо поскуливает, услышав знакомое прозвище. Он чувствует облегчение. Он так размяк, но ему всё ещё нужно помочь Илье.       Он встаёт, подтягивая Илью за собой. Дом немного спотыкается, но Шейн способен удержать его за счёт своего веса. Возможно, в его телосложении всё-таки есть какие-то преимущества.       — Ты всегда так хорошо заботился обо мне, Илья. Позволь мне отплатить тебе тем же.       Шейн ведёт его в ванную и включает душ. Холодная вода брызжет ему на запястья, прежде чем он поворачивается к Илье, напряженно и неловко стоящему посреди ванной.       — Можно мне раздеться?       Через мгновение Илья коротко кивает ему. Теперь в его глазах больше зелени, когда он смотрит на Шейна, но его лицо всё ещё выражает неуверенность.       — Можешь сказать мне, чтобы я разделся, Илья?       Он облизывает свои сухие, потрескавшиеся губы.       — Раздевайся.       Шейн мягко улыбается и начинает снимать с себя одежду, стягивая футболку через голову и снимая шорты, пока не оказывается обнажённым.       Раньше — кажется, это было уже так давно — он бы постеснялся полностью раздеться перед другим человеком. Но это был не посторонний человек, это был Илья. Это был мужчина, который знал тело Шейна лучше, чем кто-либо другой — лучше, чем сам Шейн.       Поэтому он не чувствует стыда, стоя сейчас перед Ильёй, особенно когда его глаза снова темнеют. На этот раз Шейн понимает, что это скорее от желания, чем от отчаяния.       — Можно? — спрашивает Шейн, осторожно беря Илью за подол рубашки.       — Да.       Шейн стягивает её через голову и подавляет вздох. Мускулы Ильи стали рельефнее, но не в хорошем смысле. Вот что может сделать со спортсменом недельное голодание, а может, и более продолжительное. Он ободряюще улыбается, стараясь не выдать своей досады, прежде чем засовывает большие пальцы за пояс спортивных штанов Ильи.       — Давай снимем с тебя это, хорошо?       — Хорошо.       Очевидно, принятие душа вместе с Ильёй не входило в план его матери. Кормление с рук было её идеей, и она велела ему отвести Илью в душ, но, вероятно, она имела в виду одного. Поэтому, когда он заходит под горячую струю вслед за Ильёй, это потому, что он позволяет себе некоторые вольности.       Вода снимает напряжение с плеч Ильи, и Шейн позволяет ему находиться под теплыми струями столько, сколько ему нужно, даже если из-за этого сам он зябнет, стоя в стороне.       Почему-то он думает, что это идеальное отражение их отношений: Илья позволил бы Шейну использовать всю горячую воду, даже если бы это означало, что сам он замёрзнет. Но так было до этого.       С тихим стоном Илья притягивает Шейна к себе, чтобы они оба могли почувствовать тепло воды. Это не очень удобно. Вода не дотягивается до головы Ильи, а Шейн повёрнут в сторону, чтобы у них было больше места, поэтому его рука всё ещё холодная, но так и должно быть. Так и будет впредь.       Шейн берёт флакон с гелем для душа и снова опускается вниз. В отличие от гостиной, колени не прощают прикосновений к кафелю. Он немного поёживается, набирая мыло в ладонь и растирая его руками.       Он начинает со ступней Ильи и поднимается к икрам, к чувствительной коже на задней поверхности коленей. Он моет его сильные бёдра, опуская руку между ними. Он перекатывает яйца Ильи в ладонях. Это легкое прикосновение без сексуального подтекста, но он всё равно не удивляется, видя, что у Ильи встаёт.       Он берёт его член скользкой, намыленной рукой и оттягивает крайнюю плоть. Он оставляет его влажным и твёрдым покачиваться между ними, когда встаёт, чтобы дотянуться до его торса.       Илья не жалуется на поддразнивания. Он остаётся совершенно неподвижным, пока Шейн набирает в руку ещё геля, чтобы провести ею по груди, подмышкам и за ушами. Вода смывает пену и уносит с собой тёмное облако мускуса.       Шейн начинает быстро мыться сам, пока его осторожно не останавливает рука, притрагивающаяся к его запястью.       — Я?       Шейн кивает. Его глаза слегка расширяются от удивления. Он протягивает бутыль Илье.       — Конечно.       — Повернись.       Приказ окатывает Шейна быстрее, чем вода, и он мгновенно подчиняется, поворачиваясь и упираясь обеими руками в стену. Он закрывает глаза и позволяет Илье взять то, что ему нужно, оказываясь на грани того, чтобы воспарить.       — Великолепно, — вздыхает Илья. — Мой хороший мальчик. Только взгляни на себя.       Он раздвигает ягодицы Шейна, и тот вздрагивает, а затем стонет, почувствовав два намыленных пальца у своего входа. Илья только дразнит там, проталкиваясь чуть дальше колечка мышц, прежде чем берёт его за яйца.       К тому времени, как он заканчивает его мыть, Шейн тяжело дышит и дрожит.       — Спасибо тебе, Илья, — выдыхает он. — Это так... так хорошо. Ты такой хороший Дом.       Илья издаёт виноватый стон и внезапно прижимается лицом к шее Шейна.       — Да, это правда, Илья. Ты — хороший Дом.       — Нет, — он прячет лицо на плече Шейна. Вода становится холодной, но Шейн думает, что Илья дрожит не из-за этого. — Я сделал тебе больно.       Шейн поворачивается в руках Ильи и приподнимает его подбородок. Волосы Ильи мокрые и прилипают ко лбу, и, о, эти глаза, Шейн так любит их. Полностью зелёные, всё ещё немного остекленевшие, но полностью сосредоточенные на нём.       — Никогда. Ты бы никогда не смог. Ты думаешь, я не могу защитить себя? Я бы выбил из тебя всё дерьмо, если бы ты сделал что-нибудь, чего я не хочу, Розанов, и неважно, был бы я в Сабспейсе или нет.       Он вздыхает, когда у него не получается пошутить, и губы Ильи кривятся ещё больше.       — Да, но... Не должен был. Я должен...       — Илья. Я понимаю, что ты хочешь заботиться обо мне, потому что ты мой Дом, — Илья глубоко и прерывисто втягивает воздух. — И ты это делаешь. Ты делаешь это очень, очень хорошо. Но это не значит, что я не могу позаботиться о себе и сам. Или о тебе. Так что прекрати вести себя как чёртов идиот и давай просто насладимся друг другом, ладно?       Шейн хрипит, прижатый к груди Ильи. Тот обхватывает его затылок, а сильной рукой обвивает талию.       — Мой саб, — всхлипывает он, уткнувшись Шейну в волосы. — Мой саб. Мой хороший мальчик.       — Да, придурок, — усмехается Шейн. Он радостно утыкается носом в грудь Ильи, пока рыдания, сотрясающие его тело, не утихают. — Давай, давай, уложим тебя в постель.       Илья хлюпает носом, пока Шейн водит пушистым полотенцем по его волосам и плечам. Ему нравится это — нравится заботиться об Илье вот так. Ему нравится, как тот тает от каждого прикосновения и, кажется, молча просит ещё — точно так же, как Шейн всегда жаждет прикосновений Ильи.       Они забираются в его постель — оба всё ещё обнажённые. Кудри Ильи оставляют мокрые колечки на подушке у него под головой.       Он снова заключает Шейна в объятия, как только они забираются под одеяло, будто боится, что тот может ускользнуть. Это не самая удобная поза: шея Шейна неловко повёрнута и прижата к груди Ильи, но это стоит того, чтобы услышать ровное биение сердца своего Дома и почувствовать, как его грудь поднимается и опускается при каждом вдохе.       — Останься, — приказывает Илья, его голос немного дрожит, когда он произносит это слово. Как будто он не уверен, что Шейн послушается, если он не использует Команду.       — Спи, Илья. Я буду здесь, когда ты проснёшься.       — Обещай мне.       — Обещаю. С этого момента я буду там, где понадоблюсь тебе.       — Вот здесь, — невнятно произносит он, когда его глаза начинают слипаться. — Оставайся здесь.       

***

      Шейн просыпается весь в поту и чувствует, что ему слишком жарко. Что-то тяжёлое прижимает его к кровати, и он несколько раз моргает, прежде чем понимает, что это рука Ильи. Они лежат на боку, Шейн спиной к Илье, и его рука бездумно рисует узоры на голом животе Холландера под одеялом.       Он вытягивает шею, чтобы увидеть, что Илья смотрит куда-то поверх его плеча, ещё не осознавая, что Саб в его объятиях проснулся. Его лицо очень серьёзно, губы слегка сжаты, и от этого Шейна окатывает чувство усталости: он вспоминает последний раз, когда был в постели Ильи, и сглатывает. Шейн уже простил Илье Майами, но пока не в состоянии забыть это.       — Привет, — шепчет он немного робким голосом.       В комнате работает только одна лампа, но зелёные глаза Ильи ярко загораются, когда скользят по лицу Шейна. Он испытывает облегчение, когда выражение лица Ильи смягчается.       — Доброе утро.       — Уже?       — Нет. Просто очень поздно. — И затем: — Почему ты пришёл?       — Почему ты не позвонил? — спрашивает Шейн вместо ответа. — Даже если не мне. Почему ты никому не позвонил?       Илья отводит взгляд, его брови снова сходятся на переносице.       — Я не хотел...       — Беспокоить нас? — догадывается Шейн. — Илья, нельзя надоесть людям, которые тебя любят. Особенно в таких случаях.       Глаза Ильи значительно расширяются, и Шейн краснеет, когда осознаёт, что сказал.       — Ты...       — Ну, пока нет, — быстро говорит Шейн. — Не совсем, но я... что-то. Что-то важное. Я что-то тебя.       Шейн видит, как горло Ильи сжимается снова и снова, будто в нём застряло что-то густое и липкое. Он собирается взять свои слова обратно, может быть, это слишком, может быть, Шейн — это уже слишком, может быть, он...       — Да, — наконец выдыхает он. — Да. Шейн. Я тоже тебя что-то.       Их губы соприкасаются в поцелуе. Губы Ильи дрожат, его лицо покрыто щетиной, потому что он неделю не брился, и Шейн чувствует, как она царапает его подбородок при каждом прикосновении их губ.       Илья осторожно переворачивает его на спину и устраивается у него между ног, которые Шейн широко раздвигает, чтобы принять тепло тела Ильи.       Их кожа всё ещё мягкая и тёплая после сна, и Шейн проводит ладонями по каждому сантиметру тела Ильи, до которого дотягивается. Потому что он может, потому что это принадлежит им.       — Милый, — выдыхает Илья в приоткрытый рот Шейна. — Мне нужно... мне нужно...       — Всё, что угодно. Всё, что ты хочешь. Возьми это.       Сабспейс накатывает на него, как лёгкий прилив, увлекая всё глубже, глубже, вниз — Илья держит его запястья обеими руками, прижимая их над головой.       — Не двигайся.       Шейн остаётся совершенно неподвижным, послушно выполняя Команду. Его руки обмякли, но подчинение исходит из глубины его существа. Тяжелый вес тела Ильи удерживает его на месте.       — Ты никуда не уйдёшь, — произносится у его груди, и Шейн задыхается, когда один сосок оказывается в горячем, влажном рту. — Ты слышишь меня? Ты никогда никуда не уйдёшь.       Шейн мурлычет что-то себе под нос и растекается по матрасу, показывая Илье своим телом, что подчинится ему. И никогда не покинет его.       — Великолепный. Великолепный. И мой, — он проводит губами по расширяющейся грудной клетке Шейна, целуя каждую косточку, спускаясь к пупку. — Я собираюсь разложить тебя, мышонок, а затем собрать обратно.       — О боже... — вскрикивает Шейн, когда рот, который до этого лениво целовал нежную кожу его живота, внезапно обхватывает его член.       Его бёдра приподнимаются, головка члена касается мягкой задней стенки горла Ильи. Он не давится, как Шейн; он стонет, сосёт и зарывается носом в короткие волосы его паха.       — Ты сейчас... я сейчас...       Илья с тихим хлюпом вынимает его член изо рта. Он распух и блестит от слюны и предэякулята Шейна, и тому приходится крепко зажмуриться, чтобы не кончить при виде этого зрелища, еще даже не коснувшись своего члена.       — Уже?       — Чёрт, в прошлый раз я кончил всего один раз, так что...       — Мой малыш такой избалованный, — смеётся Илья, а затем мрачнеет. На его лице появляется странное выражение, как будто он раздумывает, сможет ли удержаться от этих слов. — Так... ты и Эррера. Вы же не...       — Мы поужинали.       Илья крепко сжимает его бёдра. Его пальцы неосознанно впиваются в мышцы Холландера, и Шейну втайне льстит мысль о том, что Илья, возможно, ревнует его.       — О, да?       — Да, — отвечает Шейн, стараясь придать своему голосу кокетливый тон. — Он повёл меня в ресторан. Очень модный.       — Звучит потрясающе.       — Так и было, — вздыхает Шейн. — Он даже сделал за меня заказ.       Илья облизывает нижнюю губу, его глаза злобно сверкают.       — Какой чертовски приятный парень. Держу пари, тебе это понравилось.       — Ммм. Он был настоящим джентльменом, — соглашается Шейн. — А потом...       Илья неосознанно подаётся вперёд, его челюсть сжата и напряжена.       — Да?       Шейн вздыхает:       — Потом я пошёл домой. Один. Потому что весь вечер говорил о тебе...       Он вскрикивает. Илья тянет его вперёд, и Шейн пытается обхватить его руками за шею, когда Илья внезапно сажает его к себе на колени.       — Ты ужасен, — шипит он. — Я чуть не убил его.       — Ты не можешь... ах... — выдыхает Шейн, прижимаясь своим твёрдым членом к бедру Ильи. — Нам нужно выиграть Кубок. Илья, о боже, Илья, я не могу...       — Мне нужно трахнуть тебя, — его губы так и не отрываются от губ Шейна, поэтому тот слышит и пробует правду на вкус, когда она вырывается изо рта Ильи.       — Да! Блядь... да!       — Я хочу, чтобы эта идеальная маленькая дырочка снова сжималась вокруг моего члена. Мм... я трахну тебя, и ты будешь сочиться моей спермой. Любой, кто почувствует твой запах, поймёт, что ты принадлежишь мне.       Блядь. Глаза Шейна закатываются, голова откидывается назад, а его член зажат между ними. Илья стонет, прокусывая линию на шее Шейна, чтобы обсосать место, где бьётся его пульс.       — Смазка, — мычит ему в ключицу Илья. — Иди, возьми её.       Шейна трясёт, когда он поворачивается, чтобы проползти по кровати к тумбочке и выдвинуть ящик. Он слышит тяжёлое дыхание Ильи у себя за спиной, прежде чем его руки хватают Шейна за ягодицы и раздвигают их.       — Чёрт, — нетерпеливо сплёвывает Илья. — Я сам тебя вылижу.       Затем горячий язык проходится по дырочке Шейна. Он вскрикивает, его рука опускается с мебели. Несколько мгновений спустя толстые пальцы присоединяются к языку в его отверстии: один, а затем два раздвигаются как ножницы.       — Ты примешь четыре.       Илья, Илья, Илья — Шейну кажется, что он повторяет это вслух, как молитву, но он не уверен. Он тяжело дышит и пускает слюни на матрас, рядом с его ртом появляется мокрое пятно.       К тому времени, как Илья вводит в него четыре пальца, Шейн уверен, что под головкой его члена тоже появилось пятно.       — Чёрт, детка. Я мог бы вылизывать тебя всю ночь, — Илья отстраняется и стонет, большим пальцем втирая слюну из своего рта в дырочку Шейна. — Сначала я трахну тебя, да? Я наполню тебя своей спермой, а затем вылижу её из тебя.       — Г-господи, — Шейн начинает заикаться.       — Смазку, мышонок.       Шейн трётся носом о простыни, прежде чем дотянуться до ящика и достать оттуда бутылёк.       Он встаёт на четвереньки и оборачивается. Илья выглядит диким и необузданным — его грудь вздымается, а красный, напряжённый член направлен прямо на Шейна.       — Подготовь меня.       Шейн хнычет и тянется к члену Ильи, жадно обхватывая его ладонями. Он такой же потрясающий и пугающий, как и в первый раз, когда он взял его. Его дырочка сжимается при воспоминании о том, как она болела в течение нескольких дней после этого.       Восхитительная, мучительная боль, которая напоминала Шейну о каждом растянутом дюйме его тела.       Он опускает ладонь на грудь Ильи, чтобы уложить его обратно на кровать, прежде чем смазывает его член. Шейн сидит верхом на бёдрах Ильи, водя обеими руками по его члену, и наблюдает за тем, как оттягивается от розовой головки крайняя плоть.       — Иди сюда.       Шейн движется вперёд, пока его колени не обхватывают талию Ильи, а его член не оказывается между ягодиц.       С остатками смазки на пальцах Шейн тянется за спину, чтобы добавить её к скользкой влаге от слюны Ильи. Он чувствует, как податлива его дырочка, и, не удержавшись, просовывает внутрь один из пальцев, поскуливая от того, что снова чем-то заполнен.       — Стоп, — рычит Илья. — Разве я говорил, что ты можешь это делать? Я говорил тебе трогать то, что принадлежит мне?       — Нет, Илья. Прости, Илья. Я просто так...       — Да. Я помню, какая жадная у тебя дырочка, дорогой.       Шейн стонет, его член дёргается и ударяется о живот Ильи.       — Ты так сильно хочешь этого, мышонок. Давай.       Шейн обхватывает одной рукой член Ильи, а другую кладёт ему на грудь. Он лениво трёт кончик члена о свою открытую дырочку, позволяя ему войти, а затем выскользнуть.       Когда он делает это снова, Илья приподнимает бёдра так, что вся головка проталкивается сквозь кольцо мышц. Они оба стонут, и Шейн обхватывает Илью другой рукой, чтобы приподняться над ним.       Илья смотрит между ними на то, как его член медленно, дюйм за дюймом, погружается в дырочку Шейна. Тот пробует двигать бёдрами, чувствуя острое покалывание в позвоночнике, когда головка члена Ильи проходится по передним стенкам его отверстия.       — М-м-м...       — Прямо туда? — спрашивает Илья, меняя угол наклона бёдер, чтобы попадать в это место каждый раз, когда Шейн опускается на него. — Подвигайся на нём, милый.       Шейн всхлипывает. Его ногти впиваются в грудные мышцы Ильи и оставляют красные полумесяцы на золотистой коже. Он приподнимает колени и, опираясь на них, насаживается на член Ильи.       — Мм... я сейчас... блядь...       — Да. Кончи, мышонок. Прими его, прими.       Шейну кажется, что он срывается на крик, но ничего не слышит из-за прилива крови и стука собственного сердца в ушах. Он не осознаёт, как падает на грудь Ильи — его руки больше не в состоянии удерживать его, но он остро ощущает, как Илья обхватывает его за талию и бёдрами прижимается к чересчур чувствительной дырочке.       Он скорее слышит, чем чувствует оргазм Ильи: тихий сдавленный шёпот его имени, за которым следует череда ругательств.       Медленно обмякающий член Ильи всё ещё глубоко погребен в дырочке Шейна, пока он шепчет похвалы ему на ухо.       — Мой. Мой милый мышонок, — повторяет он снова и снова. Его бёдра всё ещё двигаются медленными кругами, заталкивая сперму, вытекающую из дырочки Шейна, обратно внутрь. — Ты, блядь, принадлежишь мне, Холландер. Этот рот. Эта идеальная маленькая дырочка, согревающая мой член. Теперь ты мой, весь целиком.       Шейн закрывает глаза и уносится в невесомость.       

***

      Они пытаются передать Кубок Шейну. Наверняка, это для фоторепортажа: первый Саб в лиге, который завоевал Кубок в свой дебютный год. Но их капитан должен быть первым, кто его поднимет.       Лука Хаас и Эван Дикстра окружают Илью с двух сторон, их коньки цепляются за лёд, когда они прыгают и победно кричат. Шейн оглядывает толпу и видит своих родителей среди моря красных джерси.       Он позаботился о том, чтобы посмотреть, где они сидели, в самом начале игры, чтобы ему было легче их найти. Даже стоя на льду, Шейн видел, как беззвучно шевелятся губы его мамы, вероятно, подробно пересказывая отцу детали игры. Как будто он сам, точно так же как и она, не посещал все игры Шейна почти два десятилетия.       Но он позволяет ей делать это, потому что любит её, и Шейн теперь знает, каково это, и понимает их. Потому что Илья любит разговаривать во время просмотра фильмов, задаёт вопросы несмотря на то, что мы буквально смотрим один и тот же фильм, Илья. Но это ещё одна черта в нём, которая нравится Шейну, как и все его остальные.       Сейчас его мать кричит, вцепившись в руку отца, прыгает, радуется и плачет. Её джерси только мелькает издалека, как и у всех остальных в толпе, но Шейн знает, что теперь на спине вышиты два номера.       Визит его родителей в Оттаву всего через несколько дней после того, как Шейн нашёл Илью, был неизбежен. Илья держал его за руку под столом, и Шейн набрался смелости рассказать им всё.       Ужин прошёл не так плохо, как он думал, но, возможно, он и не представлял, что Илья будет рядом с ним во время этого. Мама расплакалась и, к удивлению их обоих, заключила Илью в крепкие объятия и поблагодарила его за заботу о её мальчике.       Илья застыл в шоке, прежде чем медленно поднять руки и обнять её в ответ. Должно быть, прошло много времени с тех пор, как он в последний раз ощущал материнскую ласку. Шейн... не мог описать словами то чувство, которое он испытывал, видя людей, которые были ему дороже всех на свете, в одной комнате.       Шейн посылает им воздушный поцелуй, передавая: «Спасибо вам за ваши жертвы, эта награда принадлежит вам так же, как и мне».       Победный бросок совершает Илья, но именно Шейн находит его на льду и отправляет ему шайбу в руки. Илья без особых усилий отбивает её у «Нью-Джерси», и, благодарно подмигнув Шейну, устремляется к воротам.       Это не был решающий удар, сделанный в последнее мгновение, но он вполне мог бы им стать. Поскольку и в оставшиеся пять секунд уже было понятно, что выиграли, Оттава стала городом-обладателем титула. На Кубке должно было быть написано его имя — имя, которое дала ему мать.       Он подкатывается к Шейну, берёт Кубок из рук комиссара и на мгновение прижимает его к себе, прежде чем поднять в воздух. Он ревёт вместе с толпой. По его лицу, как и по лицу Шейна, текут слёзы, застилающие глаза. Только Илья смотрит на Кубок, а Шейн — на него.       Илья целует табличку, пустую, на которой будут написаны их имена.       — Для тебя, мама!       Он передаёт трофей в руки Будрама, прежде чем притянуть Шейна к себе. Он целует его в шлем сбоку, а затем шепчет на ухо, тихо, чтобы только он мог его услышать:       — Этот для неё. Следующий будет для тебя.       Сердце Шейна бешено колотится в груди. Не только от адреналина, радости и облегчения, но и кое-чего ещё. Того, о чём он расскажет Илье очень, очень скоро.       — И для тебя тоже, — поправляет Шейн. — Он будет для нас.       Илья улыбается, и всё остальное тает перед глазами.       — Да. Для нас. Поцелуй меня.