Анатомия контракта.

Дотторе резко развернулся. Шаг — и он оказался вплотную к креслу, нависая над Панталоне всей своей тяжелой, пугающей фигурой.— Ты держишь меня за идиота, Делец? — голос Доктора упал до опасного рыка. Жесткие пальцы в резиновой перчатке мертвой хваткой вцепились в подбородок Панталоне, силой задирая его голову вверх. — «Прекрасно»? Твои показатели скачут как взбесившийся маятник. Ночью твои био-механические клапаны едва не заклинило от копоти! Хватит срать мне в уши своей придворной вежливостью! Панталоне не дернулся. Его губы медленно растянулись в еще более широкой усмешке. Он тихо, бархатно рассмеялся прямо в лицо разъяренному ученому.— Ну надо же, какая экспрессия, мой дорогой Доктор, — Панталоне мягко перехватил запястье Дотторе своими тонкими пальцами и аккуратно, но настойчиво отвел его руку от своего лица. — Твоя забота о моем здоровье порой принимает весьма... экзотические формы. Не кипятись. Если мое сердце решит остановиться, я обязательно предупрежу тебя за пару минут. А пока — оставь эти грубости для своих подопытных. Позже в тот же день состоялись сборы Фатуи. Все 11 Предвестников собрались вокруг круглого стола, где Пьеро зачитывал сухие пункты нового задания от Царицы. Но Дотторе и Панталоне демонстративно проигнорировали общий регламент. Они встали ближе остальных, у самого края морозного окна, разговаривая вполголоса о своем — о бюджетах Банка и чертежах устройств для Натлана. Они создавали внутри Фатуи свой собственный, неприступный и совершенно глухой для чужаков мир. Но настоящая катастрофа разразилась следующей ночью. Панталоне зашел слишком далеко в своем кабинете. Рука, усыпанная перстнями, дрогнула из-за кислородного голодания после очередной пачки. Серебряное лезвие ушло в бледную плоть предплечья слишком легко. Из глубокого, рваного разреза толчками хлынула густая, темная кровь. Зажав рану ладонью и набросив на плечи черное меховое пальто, Делец с неизменной ленивой улыбкой на бледном лице неторопливо пошел по темным коридорам в крыло Доктора. Он толкнул дверь лаборатории и вошел. Дотторе, настраивавший микроскоп, раздраженно обернулся и замер: из-под черного меха пальто Панталоне на стерильный кафельный пол крупными каплями падала кровь.— Произошла досадная бытовая оплошность, Зандик, — мягко, певуче произнес Панталоне, покачиваясь от потери крови. — Я проверял новые образцы холодного оружия из Фонтейна и совершенно случайно проявил неуклюжесть. Будь так любезен... останови этот поток. Дотторе не поверил ни единому слову. Он рванулся вперед, грубо усадил Панталоне в кресло и резко дернул пропитанный кровью шелк рубашки вверх. Но когда Доктор потянул ткань еще выше, чтобы закрепить зажим, рукав задрался до самого плеча.Резкий свет хирургической лампы выхватил бледную кожу. И прямо там, выше свежего пореза, ровными, аккуратными рядами белели десятки старых шрамов. Тонкие, идеально параллельные полосы селфхарма. Доктор помнил каждый свой хирургический надрез — эти шрамы были нанесены упрямой, чужой рукой. Величайший ученый Тейвата испытал настоящий, глухой шок. Заметив это, Панталоне резко, с силой отдернул руку назад, прижимая рану к груди. На секунду его улыбка дрогнула.— Оставь, Зандик. Просто забинтуй. — Ну уж нет! — Дотторе перехватил его запястье мертвой хваткой, силой возвращая руку под свет лампы. — Что это за херня, Феофан?! Я веками по кусочкам собираю твою тушу! Я спасаю тебя от любой царапины, а ты в это время блять сидишь в своем кабинете и методично режешь мою работу?! Где еще?! Отвечай мне! Панталоне замер. Сопротивляться дальше не было смысла. Делец медленно, прерывисто выдохнул, его плечи опустились. На его губах появилась новая улыбка — тихая, невероятно усталая, лишённая всякой защиты. И тогда Панталоне открыл глаза.Дотторе впервые за сотни лет увидел их так близко. Темные, глубокие, они смотрели на безумного ученого без капли страха. В этом взгляде была только безграничная, болезненная и пугающе чистая нежность. — Зачем ты спрашиваешь о том, чего не сможешь понять, мой дорогой Доктор? — тихо, почти шепотом произнес Панталоне. Он мягко подался вперед, заставляя Дотторе заглянуть в самую глубь своих открытых глаз. — Ты ищешь логику в моих шрамах. Но её там нет. Есть только факт... что пока я режу себя, ты всегда приходишь. Ты злишься, кричишь, но твои руки... твои руки никогда не отпускают меня.