Анатомия контракта.

Дотторе отложил хирургические инструменты. В лаборатории погасли резкие белые лампы операционной зоны, оставив лишь мягкий, приглушенный янтарный свет от рабочих приборов у стены. Доктор медленно опустился на металлический стул прямо напротив кресла Дельца, шумно выдохнув сквозь прорези маски.— Как давно? — тихо спросил Дотторе. В его голосе больше не было рычания, только сухая прямота ученого. — Как давно ты это делаешь, Феофан? И что всё это, черт возьми, должно значит?Панталоне слегка повернул голову на звук его голоса. Его глаза снова были закрыты, а на губах заиграла привычная, слабая улыбка. Но теперь в ней была лишь сонная усталость.— Почти два века, Зандик, — так же тихо отозвался Делец. — С тех самых пор, как ты заменил мне легкие. Когда я понял, что моя жизнь больше не принадлежит природе, а держится только на твоих иглах. Это успокаивало. А шрамы... они просто напоминали, что ты всё еще здесь.Дотторе молчал. Он смотрел на этого человека, который превратил его величайший триумф науки в глубокую ментальную зависимость. Для Дотторе люди всегда были лишь расходным материалом, Специменами. Бессмертные боги Селестии — переоцененными целями для уничтожения. Но сейчас, глядя на бледное лицо Панталоне, Доктор впервые за четыреста лет наткнулся на аномалию, которую не хотел утилизировать. Панталоне был ему важнее любого другого смертного или бессмертного существа в этом мире. Он был его единственным исключением.Ученый подался вперед, сокращая расстояние между ними до минимума. Его голос упал до глубокого шепота.— Твоя логика уродлива, Делец. Она иррациональна, — Дотторе медленно протянул руку и аккуратно, едва касаясь, положил ладонь поверх свежего бинта на предплечье Панталоне. — Но ты должен усвоить одну вещь. Мои сегменты изучают этот мир веками. Я видел падение династий, я препарировал бессмертных существ, и ни одно из них не стоило и капли моего личного времени. Все они — мусор под ногами истории. Но ты... Ты — единственный, кого я согласился пересобрать своими руками. Единственный, чьи показатели я помню наизусть. Мне плевать на концепцию «близости», но в этом проклятом мире нет никого, чье исчезновение нарушило бы мои планы так же сильно, как твое. Я буду здесь. Заполярный дворец может рухнуть, но я всегда буду возвращаться в эту лабораторию, пока ты сидишь в этом кресле. Мне не нужны твои шрамы, чтобы помнить о твоем существовании.Панталоне слабо улыбнулся, не закрывая глаз. Его взгляд под прикрытыми веками, казалось, улавливал каждое колебание чужого голоса.— Ты прав, дорогой Зандик. Ты тратишь свое бесценное время на простого смертного, — тихо выдохнул Делец. Поддавшись лихорадочному порыву, он подался еще ближе к маске ученого. — Я всю жизнь ненавидел Селестию. Я презирал богов за то, что они оставили меня гнить в нищете. Но ирония в том... что в этой лаборатории ты сам стал для меня богом. Боги обделили меня Глазом Бога, обрекая на короткую жизнь. А ты переписал мои сосуды, заменил легкие, подарил мне века. И знаешь что? Мне плевать на бессмертие. Я соглашался на каждую твою безумную операцию, я позволял тебе вскрывать свое тело и вкалывать этот чертов эликсир только ради одного. Лишь бы продолжать быть рядом с тобой. Смотреть на тебя. Принадлежать тебе.Дотторе слегка сжал его запястье — бережно, но властно, фиксируя этот безмолвный контракт.— Пообещай мне. Больше никаких скрытых лезвий. Не калечь то, что я создавал с таким трудом. Если тебе так сильно нужно чувствовать мое присутствие... просто позови. Но не смей портить мою лучшую работу ради секундного рефлекса. Сделай это ради меня, Феофан.Панталоне замер. В полумраке лаборатории его улыбка на мгновение исчезла, уступив место чему-то глубокому, чистому и абсолютно живому. Он медленно открыл глаза, и в их темной глубине отразился янтарный свет приборов. На этот раз в его взгляде не было безумия — только тихая, осознанная покорность своему личному божеству.— Хорошо, Зандик, — прошептал Делец, и его пальцы мягко накрыли руку Доктора в ответ. — Твоё слово — мой самый главный контракт. Ради тебя... я оставлю лезвия в покое.