Анатомия контракта.

Панталоне рассчитывал, что Дотторе, как обычно, разозлится, заберёт анализы и уйдёт в свои чертежи. Но Доктор остался стоять на месте. В тишине кабинета было слышно только, как за окном воет ледяной ветер Снежной.— Ли Юэ, значит? — Дотторе медленно наклонился вперед, опираясь ладонями о подлокотники кресла Панталоне и заключая его в ловушку. Маска ученого почти касалась кончика носа Дельца. — Ты лжешь мне, Феофан. И делаешь это чудовищно плохо. Твой пульс участился на двенадцать ударов в минуту, как только я упомянул легкие. Ты не притрагивался к отчетам Ли Юэ уже неделю — Лизавета сказала мне, что бумаги лежат в канцелярии.Панталоне не открыл глаз, но его фальшивая улыбка на мгновение превратилась в прямую, тонкую линию. Он ненавидел, когда его просчитывали. Особенно так легко.— Я просто устал, Зандик, — тихо, потеряв прежнюю певучесть в голосе, отозвался он. — Обычное человеческое утомление. Тебе, как существу, преодолевшему эти рамки, трудно понять. Оставь меня. Мне нужно закончить работу.— Обычное утомление не заставляет твои импланты отторгаться, — Дотторе резко протянул руку и схватил Панталоне за воротник рубашки, рванув ткань на себя. Верхние пуговицы с тихим треском отлетели, обнажая бледную ключицу и верхний край хирургического шрама.Кожа вокруг титановых пластин была не просто воспалена. Она была мертвенно-серой. Организм Панталоне, лишенный ментального стимула жить, буквально отказывался поддерживать искусственную жизнь. Психологическое давление депрессии медленно отключало его органы один за другим.— Посмотри на себя! — Доктор почти шипел от ярости, но в этой ярости сквозила чистая, неприкрытая паника творца, чей шедевр угасает у него на глазах. — Ты гниешь заживо, Феофан! Без ножей, без табака... ты просто решил тихо выключить себя? Ты обещал мне не трогать лезвия, и вместо этого ты используешь собственную голову, чтобы свести счеты с жизнью?!Панталоне резко распахнул глаза. В их темной, затуманенной глубине впервые за всё время не было нежности. Там была глухая, выжигающая злость и то самое горькое отчаяние, которое он так долго прятал. Он сорвался.— Да! Да, блять, Зандик! — Панталоне выкрикнул это, и его голос сорвался на хриплый, болезненный кашель. Он схватил Дотторе за запястья, пытаясь отодвинуть его от себя. — Ты хотел, чтобы я не резался? Я не режусь! Ты хотел, чтобы я жил? Я пытаюсь! Но без этого дыма, без этой боли в моей голове остается только пустота! Черная, холодная пустота, в которой я отчетливо помню, что я — жалкий, нищий сирота, которого бросили боги и продали в рабство! Я не хочу быть жалким перед тобой! Я не хочу, чтобы ты смотрел на меня как на сломанную игрушку! Если я не могу контролировать этот мир, дай мне право хотя бы молча сдохнуть в этом кресле!Он тяжело дышал, его грудь ходила ходуном, а из уголков открытых глаз скатилась пара злых, горячих слез. Маска была сорвана окончательно. Панталоне стоял перед своим Богом абсолютно обнаженным — духовно сломленным, измученным и бесконечно несчастным. Он плавно, почти безжизненно разжал пальцы, отпуская руки Дотторе, и бессильно откинулся на спинку кресла. Его взгляд уставился куда-то мимо маски ученого — в пустоту темного угла комнаты.— Ты злишься на меня, Зандик, — тихо, потеряв прежнюю певучесть в голосе, отозвался Панталоне. Его бархатный тон прозвучал пугающе надломанно, но ровно. — Считаешь, что я саботирую твою лучшую работу. Но ты упускаешь одну деталь...Делец слабо, горько улыбнулся, и эта улыбка была самой искренней из всех, что Дотторе видел на его лице за четыре века.— Ты гений. Ты можешь оперировать меня сколько угодно. Ты можешь заменить мне сгнившие легкие биомеханикой. Можешь перелить мне литры своего эликсира, починить роговицу глаз, перекроить сосуды и заставить мое сердце стучать еще тысячу лет назло Селестии. Но мой мозг... моя память осталась прежней. Сюда твой скальпель не доберется, Доктор.Панталоне слегка постучал пальцем по своему бледного виску, заставив металлические дужки очков тихо звякнуть.— Все эти психологические атаки, всё, что я пережил в юности... оно никуда не делось. Твоя медицина не может вырезать из моей головы то, как я умирал от голода в грязи. Она не сотрет память о том, как меня, словно скот, заперли в клетке и продали в рабство. Оно остается со мной каждую чертову ночь, Зандик. Оно грызет меня изнутри, методично, день за днем, превращая каждую секунду моего бессмертия в бесконечную пытку.Панталоне снова прикрыл глаза, возвращая на лицо маску привычного, сонного покоя, но уголки его губ подрагивали от напряжения.— Без табака, который туманил этот кошмар, без лезвий, которые возвращали мне иллюзию контроля над собственной болью... я остаюсь один на один с этим прошлым. И против этого твоя наука бессильна. Я просто... слишком устал притворяться перед тобой сильным.Дотторе стоял молча, и его пальцы в резиновых перчатках медленно сжались в кулаки. Он веками изучал человеческую анатомию, но сейчас впервые осознал страшную истину: он смог подарить Феофан вечную жизнь, но так и не смог спасти его от его собственного разума.