Анатомия контракта.

Заполярный дворец быстро уяснил простое правило: к крылу Второго Предвестника в эту неделю лучше было не приближаться даже гвардейцам Фатуи.Дотторе ходил по замку взвинченный, темный и злой, словно оголенный провод под чудовищным напряжением. Его привычный, деспотичный характер выкрутило на максимум. На утренних рапортах он не просто критиковал ассистентов — он ломал приборы о головы младших лаборантов за малейшую опечатку в графиках. На общих собраниях Фатуи, где Пьеро сухо зачитывал отчеты о «временном отбытии Девятого по делам логистики», Дотторе вел себя запредельно высокомерно и агрессивно. Он затыкал Скарамуччу, ядовито проходился по умственным способностям Синьоры и демонстративно покидал зал заседаний посреди чужих докладов, с грохотом впечатывая двери в стены.Его бесило абсолютно всё. Но больше всего его бесила тишина в его собственной лаборатории.Раньше среди пробирок, трупов и чертежей Искусственного Бога всегда присутствовал этот удушливый, горький шлейф дорогого табака. Дотторе мог часами возиться с реагентами, пока за его спиной на кушетке вальяжно сидел Панталоне. Делец был единственным человеком во всем Тейвате, который понимал и полностью принимал его безумие без страха, обожествления или отвращения. С ним можно было говорить на языке чистой, циничной логики, презирающей богов. Панталоне был его единственным собеседником. Его константой.А теперь эта константа заперлась где-то в глуши, оставив Ученого один на один с пустой комнатой.К исходу седьмого дня Дотторе поймал себя на том, что просто неподвижно стоит у операционного кресла в полумраке стерильной зоны. В руке он сжимал стеклянную колбу с эликсиром, и резиновая перчатка тихо, натянуто трещала от избыточного давления пальцев. На огромных чертежах Искусственного Бога за последние сутки не появилось ни одной новой линии. Его гениальный мозг, способный просчитать ходы Архонтов, буксовал на одной-единственной мысли: «Где он сейчас? Курит ли он? Справляется ли?»Доктор медленно, с сухим стуком вернул колбу на металлический штатив. Он не собирался срываться с места и бежать следом — гордость и научная выдержка Омега-сегмента не позволили бы ему так унизиться. Но эта пустая, звенящая тишина лаборатории, в которой больше никто не улыбался и не стряхивал пепел на его столы, впервые за четыреста лет казалась Дотторе неоперабельной. Он дал Феофану тридцать дней, но сейчас, глядя на пустую кушетку в углу, Доктор впервые осознал, насколько длинным и невыносимым будет этот чертов месяц.