Конец печалей

Дафна и Алекто служили при дворце. Их дело было нехитрым: носить воду, подметать полы, менять светильники — чтобы к утру ни одна лампа не моргнула, ни один факел не догорел раньше времени. Работа не пыльная. Свободного времени оставалось много. Дафна была бойкой, с острым языком и взглядом, который резал не хуже ножа. Но первое, что замечали в ней люди, были волосы редкого жемчужного цвета. Такие же, как у самой Хранительницы Илейны — длинные, тяжёлые, с прохладным серебристым отсветом, словно в них запутался лунный свет и уже не захотел уходить. Дафна гордилась волосами. Каждое утро она расчесывала их медленными, торжественными движениями, и в эти минуты никто не смел к ней обращаться. Говорили, что в её роду были морские нимфы — оттуда, мол, этот странный цвет, как брюхо сельди в утреннем море. Сама Дафна в нимф не верила, но косу не стригла, слишком уж красиво та блестела при луне. Дар у Дафны был. Искра внутри теплилась — слабая, неуверенная, похожая на уголёк, что тлеет под пеплом. Дафна чувствовала её. Где-то глубоко, под рёбрами, но понять, что это за дар, Дафна не могла. Ни целительство, ни работа с течениями, ни чтение судеб — ни одна из известных граней не отзывалась. Дар молчал. Искра тлела и не разгоралась, и это было, может быть хуже, чем не иметь ничего. Потому что пустоту можно принять. А вот присутствие чего-то неведомого внутри, что не поддаётся, не объясняется, не слушается — это сводило с ума. У Алекто дар был крошечный, почти смешной — чуть ускорить рост цветка, чуть затянуть гниль на лепестке. Но он был понятный и тёплый. Алекто знала, что может делать, и делала. А Дафна только прижимала ладонь к груди в тихие часы, прислушивалась к себе и не слышала ничего, кроме смутного, неясного тепла, которое не желало становиться ничем конкретным. Подруги они были давние, ещё с детства, когда обеих отдали в служанки. Алекто никогда не спрашивала Дафну про дар. А Дафна никогда не благодарила за это. Так и жили: одна — с маленькой, но понятной магией в кончиках пальцев, другая — с загадкой внутри и жемчужной короной на голове, которая эту загадку не проясняла. Когда на берегу нашли двух юношей, Дафна и Алекто, как и весь город, сбежались смотреть. Дафна смотрела с обычной своей насмешкой, руки в боки, бровь изогнута. Алекто — молча, чуть нахмурившись, и почему-то прижала ладонь к груди, словно почувствовала неладное. А потом им поручили носить еду в Коралловую Клетку. Клетка стояла в восточном крыле дворца — огромная, сплетённая из живых коралловых ветвей, которые пульсировали тихим розовым сиянием. Внутри было достаточно места, чтобы лежать, сидеть и даже ходить. Пленников отмыли, перевязали раны из одежды им выдали то, что нашлось в кладовых прислуги: одежду, какую носят служанки, когда моют полы в хранилищах или перебирают водоросли в солёных чанах. И вот Дафна и Алекто несли подносы. Тёмноволосый сидел, прислонившись спиной к коралловому пруту, и смотрел на них. Он не шевелился, но весь его облик говорил о готовности — к бегству, к драке, к чему угодно. Лицо — хищное, заострённое, с тонкими скулами и серыми глазами, в которых, казалось, никогда не было тепла. Только холодная, тяжёлая злость и полное непонимание. Он был красив. Но красотой опасной — как лезвие, выставленное из темноты. Светловолосый сидел поджав колени к груди. Его дыхание было неровным, прерывистым, лицо искажала гримаса — не боли, а чего-то более глубокого, похожего на ужас. — Как звери в лесу, — прошептала Дафна, ставя на пол свой поднос. — Один — волк. Другой — раненый олень. — Не говори так, — тихо ответила Алекто. Дафна не стала спорить. Она ловко просунула миску с похлёбкой сквозь коралловые прутья и поставила на пол клетки. Тёмноволосый не двинулся. Только смотрел — на миску, на Дафну, на Алекто. Взгляд скользил от лица к лицу, изучал, оценивал, искал угрозу. — Ешь, — сказала Дафна, ткнув пальцем в миску. — Еда. Не яд. — Она поднесла ложку к своим губам, сделала маленький глоток и показала пустую ложку. — Видишь? Можно. Пленник не ответил.

***

Так прошло три дня. Дафна и Алекто носили еду, убирали пустые миски, меняли воду. Юношей не особо тщательно охраняли — выбраться из Коралловой клетки было невозможно, магия держалась крепче любого замка. На четвёртую ночь Дафне не спалось. Она ворочалась на своей циновке, смотрела в потолок, на котором дрожали отражения воды, но думала не о воде и не о завтрашних делах. — Алекто, — прошептала она. — Ты спишь? — Нет, — ответила та из темноты. Дафна помолчала секунду, потом сказала: — Давай сходим к клетке посмотрим, только одним глазком. Если пройти через малые купальни, никто не заметит. Алекто села на циновке. — Ты с ума сошла. Если узнают — выпорют. — Не узнают. Просто посмотрим, что они делают по ночам. Алекто молчала так долго, что Дафна уже решила: подруга не согласится. Но потом раздался тихий вздох. — Идём. Но только посмотрим и сразу назад. И вот Дафна и Алекто крались по тёмным коридорам восточного крыла. Воздух пах влажным известняком и солью — купальни остались за спиной, теперь они приближались к Коралловой Клетке. — Только одним глазком, — шептала Алекто, вцепившись в локоть подруги. — И сразу назад. Обещай. — Да тихо ты, — шикнула Дафна, хотя собственное сердце колотилось где-то в горле. Они завернули за угол — и замерли. Света в коридоре почти не было, только розовое пульсирующее сияние исходило от самой клетки, отражаясь от мокрых стен. Но фигуры перед клеткой Дафна узнала сразу — по плащам, по осанке, по диадемам, тускло мерцавшим в полумраке. Пятеро советниц. В центре, опираясь на чёрный посох, стояла Илейна — Верховная Хранительница, лицо каменное, непроницаемое. Рядом с ней — Мира с золотым обручем. Чуть поодаль — Фероника в своей серебряной маске, которую даже ночью не снимала. Эра, целительница, единственная, чьи плечи были напряжены, а пальцы теребили край плаща. И Мелита — старая, сгорбленная, с одним слепым глазом и посохом. Пленники сидели внутри. Тёмноволосый — у дальней стены, прижавшись спиной к коралловому пруту, смотрел на советниц волчьим, настороженным взглядом. Светловолосый — скорчившись в углу, закрыв голову руками. — Магии нет, — говорила Мира, и голос её звучал глухо, без тени сомнения. — Я проверяла трижды. Амулет Истины молчит. Кристалл Прозрения — ни проблеска. Они пустые. — Хуже лесных дикарей, — добавила Фероника, и в её словах слышалась брезгливость. — У тех хотя бы магия тела есть — сила, чутьё, звериный нюх. А эти — как выпотрошенные раковины. Ничего внутри. — Значит, неполноценная раса, — произнесла Илейна холодно. Мелита стукнула посохом. — Убить их, — сказала она, и голос её прозвучал как приговор. — Немедленно. Мы не знаем, какую порчу принесли чужаки. Атлейя простояла три тысячи лет без чужаков, и простоит еще три. — Ты предлагаешь убить беззащитных? — спросила Эра. — Они не подняли руку ни на одну из нас. — Пока не подняли, — отрезала Мелита. — А завтра? Я стара, но глаза у меня ещё видят зверей. — Мы не убиваем беззащитных, — упрямо сказала Эра. — Это закон. Даже животных мы не убиваем без нужды. — А если нужда есть? — спросила Мира. — Безопасность Атлейи — не нужда? Илейна подняла руку, призывая к тишине. — Мы не будем принимать решение впопыхах, — сказала она. — Соберём Ареопаг в полном составе и проведём голосование. Так велит закон. — Голосование? — Мелита скривилась, как от зубной боли. — Зачем? Я говорю тебе, Илейна, — эти двое принесут беду. Я чувствую это старыми костями. — Твои кости не заменяют закона, — холодно ответила Верховная. — Ареопаг должен высказаться. И в этот момент из темноты коридора раздался голос: — Я слышала, у нас гости. Из тени выступила советница Клео. Высокая, статная, в плаще из тёмно-зелёного шёлка, расшитого серебряными орхидеями. Её волосы были убраны в сложную причёску, украшенную живыми цветами — белыми, с фиолетовой сердцевиной, редкими и дорогими. На пальцах поблёскивали кольца с крупными камнями. Она улыбалась — но улыбка была холодной, как вода в глубине океана. Дафна почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она знала Клео. Все знали Клео. Одна из самых молодых советниц, но уже одна из самых влиятельных. Славилась своей любовью к орхидеям — в её покоях цвели десятки сортов, самые редкие, самые капризные. Но к людям Клео была жестока. Говорили, что служанки в её крыле меняются чаще, чем где-либо ещё. Она не била их — она изводила, придирками, бессонными ночами, невозможными поручениями, и всегда с улыбкой. Клео подошла к клетке. Она рассматривала пленников медленно, смакуя, как рассматривают цветок перед тем, как сорвать. — Я предлагаю решение, — сказала Клео. Она провела пальцем по коралловому пруту, и тот на мгновение вспыхнул ярче. — Магии у них нет, — продолжила Клео, обводя взглядом советниц. — Это мы уже выяснили. Неполноценная раса, животные. Но посмотрите на них, они красивее, чем лесные дикари. Намного красивее. — И что ты предлагаешь? — спросила Фероника. — Использовать их, — просто сказала Клео. — Для удовольствия и для размножения. Мира хмыкнула. Мелита сжала клюку так, что побелели костяшки. — Ты предлагаешь сделать из них… — начала старая жрица. — Да, — перебила Клео. — Я предлагаю сделать из них то, чем они являются. Животных. Животных используют. Лесных дикарей мы используем для зачатия, и каждая из нас знает, как это неприятно. Они грязные, пахнут мхом, не умеют говорить. А эти хотя бы чистые, гладкие. Эра побледнела. — Это жестоко, — сказала она тихо. — Мы не имеем права… — Имеем, — перебила Клео, и в её голосе впервые прозвучала сталь. — Они не люди, Эра. У них нет магии, у них нет дара. Значит, они неполноценны. Что делает нас людьми, если не магия? — И как ты предлагаешь их контролировать? — спросила Мира. — Они же не понимают языка, не знают законов. Если они решать напасть — что ты сделаешь? Клео улыбнулась, и в этой улыбке было что-то хищное. — На этот случай у нас есть ошейники. Дафна вздрогнула. Она знала эти ошейники. Их надевали на диких зверей, которых не удавалось приручить — на горных львов, на пещерных медведей. Ошейник читал намерения. Если животное задумывало нападение — или просто злилось слишком сильно — ошейник сжимался и посылал разряд боли. Достаточный, чтобы свалить с ног даже самого крупного зверя. — Клео права, — неожиданно поддержала Фероника. — Если мы решим их оставить — мы должны быть уверены в безопасности. — Но это жестоко, — возразила Эра. — Я видела, как ошейники действуют на зверей. Животное становится покорным, забитым, оно теряет волю. — Именно, — кивнула Клео. — Это и есть цель. Никакой агрессии, никаких попыток сбежать. Они будут есть, пить и делать то, что мы скажем, а если попытаются ударить амазонку или даже подумают о нападении — ошейник сделает своё дело. Они быстро поймут. — Это разумно, — сказала Илейна. — Ошейники решают проблему контроля. — А если отпустить? — спросила Эра тихо. — Отпустить? — Клео рассмеялась, и смех её был похож на звон разбитого стекла. — Ты хочешь отпустить их в лес? К дикарям, которые съедят их заживо? Или обратно в океан, в котором они утонут? Мы их не заточили, Эра. Сама Атлейя заточила. Эра открыла рот, но ничего не сказала. Плечи её поникли. Илейна обвела взглядом присутствующих. — Хватит, — сказала она. — Здесь собралось только пять советниц. Решение такого уровня требует голосования полного Ареопага. Убить или оставить — решим большинством. Дафна почувствовала, что Алекто рядом с ней мелко дрожит. Сама она не дышала — сжав зубы, вцепившись ногтями в стену. Советницы начали расходиться. Илейна ушла первой, за ней Фероника и Мира. Мелита задержалась на мгновение, посмотрела на пленников, покачала головой — и побрела прочь.