Московская весна

В итоге Саша так ничего Генриху и не рассказал. Они поужинали, потом Генрих как-то неловко начал ворчать на московские лужи, Саша подхватил, и они обсудили сначала чистку дорожек («прямо ровно до конца дома! А потом будто не считается», — бухтел Генрих), потом особенности проектировки домов, потом — очень обтекаемо — причины, почему Генриха позвали в Советский Союз. Тот явно об этом говорить не особо хотел, но боялся, что иначе разговор снова затухнет, поэтому рассказывал про несчастного практиканта, который, очевидно, преодолевал каждую встречу с трудом.  — Странно, что они не позвали специалиста. — Может быть, решили, что для меня стараться не нужно, — хмыкнул Генрих. Он дул на чай, смешно высунув язык — уже успел обжечься, проворчал что-то про неубиваемых русских, и теперь действовал аккуратнее.  — Я вот даже не знаю, плохо это или хорошо, — Саша покрутил свою чашку в руках. Ему чай горячим не казался, но едва ли по нему можно было судить о температуре — ему всегда было холодно, так что теперь он просто компенсировал.  — Я скоро уеду, так что уже никак.  Саше от этих слов почти мгновенно стало тревожно. Ему не нравилась мысль, что скоро они снова расстанутся — конечно, есть еще неделя, почти целая жизнь, но в условиях полного трехлетнего отсутствия Генриха, скорее, агония. Саша все думал — а ведь он же как-то жил тогда, в начале войны, и нормально выносил все без Генриха. Тогда почему же каждый день за эти три года отдавался в груди глухой болью, словно кто-то дернул по-живому сердце, а срослась рана неудачно? — Хочешь, я покажу тебе Москву? — неловко спросил Саша. Генрих поймал его взгляд и едва уловимо улыбнулся.  — Хочу. Ночевать он остался у Саши: произошел небольшой бой за то, кто будет спать на диване, а кто — на матрасе на полу, выиграл бой Генрих и заявил, что не будет сгонять Сашу, и вообще, ему по здоровью положено. Пижаму Генрих выбрал с длинными рукавами и каким-то цилиндро-треугольничьим узором. В ней он смотрелся удивился мягко и по-юному, особенно когда сидел на полу, сложив ногу на манер тибетских монахов, и рассматривал книжные полки Саши.  — Вот тут — мои любимые, — Саша неловко махнул рукой и быстро перечислил авторов.  — А ты почиешь мне вслух? — Ты же не знаешь русского.  — Я просто так послушаю.  Саша мог бы заупрямиться, сказать, что это бесполезная трата времени — количество которого уменьшалось с каждой секундой, — но решил, что не будет. Генрих впервые его о чем-то попросил — за очень, очень долгое время. Так почему бы и нет? Саша залез на диван, открыл книгу.  — Мне кажется, в Европе есть похожая сказка, — начал он. — О мертвой принцессе, которую можно разбудить только поцелуем.  Генрих так остался сидеть на полу, только в какой-то момент прислонился виском к колену Саши — в прошлом бы точно уселся рядом, положил бы голову на плечо, начал бы лезть в книжку и задавать кучу вопросов. Рана на месте сердца еще раз тревожно дернулась, и Саша начал читать.  На самом деле, он правда был виноват в том, что Генриху не приходили письма. Не настолько, чтобы скрывать свои, но еще тогда, в сорок пятом, они договорились — не меньше одного письма раз в полгода. Саша был уверен, что выйдет гораздо чаще, и первое время правда писал постоянно, и также часто читал письма Генриха.  А потом... А потом случилось много всего — новая работа в МГБ, институт, дипломная работа, бесконечные совещания, Лина, родители. Саша стал писать реже — потому что не был в силах уместить в паре строчек все происходящее и не думал, что Генриху это вообще будет интересно.  Зато вот цензорам точно будет! И не хотелось радовать их лишний раз, что приводило к тому, что письма становились все короче.  А потом вернулись проблемы со здоровьем — Барышев все предлагал взять отпуск, съездить куда-нибудь, обязательно взять с собой Лину. Но Саша отказывался, потому что знал, что ни один отпуск не вылечит головные боли, кошмары, пропадающее по вечерам почти полностью зрение.  И зачем Генриху об этом знать? Чем дальше, тем меньше Саша был уверен, что они вообще еще встретятся.  Они оба считали, что письма не приходили уже полгода, но, строго говоря, последнее письмо Саша написал год назад. Дошло оно с ожидаемым опозданием, которое в итоге наложилось на ожидание уже ответного письма Генриха, но тот великодушно ему этого не напоминал.  Интересно, откуда в Генрихе вообще столько уверенности в Саше, если он до сих пор сейчас здесь? Не разозлился, не сказал, что больше не хочет его видеть.  — Генрих? — Саша оборвался на строчке «гроб качается хрустальный на цепях между столбов». — Да? — его голос звучал чуть сонно.  — Ты согласился встретиться со мной, потому что боялся, что иначе я буду следить за тобой через МГБ? Генрих повернул голову, потер глаза.  — О чем ты? — Почему ты согласился встретиться со мной сегодня? Ты боишься меня? — И именно поэтому сижу сейчас здесь, а не бегу, роняя тапки, обратно в гостиницу, — Генрих зло, обиженно прищурился. — Саша, ты дурак, ты знаешь это? — Объясни.  Генрих вздохнул и развернулся уже целиком.  — Я поехал с тобой, потому что захотел тебя увидеть и узнать, как у тебя дела, — пожал плечом. — Правда, ты все равно не рассказал, но я вижу, что в целом неплохо.  — Ты злился, что я нашел твою гостиницу, — возразил Саша.  — Я до сих пор злюсь, — согласился Генрих. — Но это не меняет того факта, что я захотел побыть с тобой и поэтому согласился встретиться. Злиться я мог и из своего номера. Либо, если бы там снова заклинило замок, сидя рядом с ним.  Он смотрел на него — недовольный, встревоженный, все еще сонный и мягкий. Вот ведь как бывает — почти десять лет назад Саша познакомился с ним, совсем ничего не ожидая, просто ради дела, тогда Генрих был взбалмошным, шумным, похожим на юный цветущий май, и теперь вот, он сидит в его пижаме у него дома в Москве и отчитывает за то, что Саша говорит глупости. Все такой же взбалмошный и шумный, но ставший старше, серьезнее, надежнее. Но все еще оставшийся Сашиным личным цветущим маем — пусть и припорошенным неожиданным снегом. Его весной победы.  — Хорошо, — сдался Саша. — Прости.  Генрих завозился, устраиваясь удобнее.  — Там еще много? Но, если честно, я прослушал последние несколько страниц.  Невыносимый!  Саша улыбнулся.  — Не очень. Тебе потом пересказать сюжет? — А принцесса воскресла? — Да.  — Тогда не нужно.  В тот день Саше впервые почти за год совсем не снились кошмары. Даже дыхание Генриха почти не раздражало — он, конечно, ворочался, пытался понять, в каком положении не слышно совсем, долго смотрел на свернувшегося калачиком Генриха в полутьме, разреженной светом с улицы, но потом привык. На утро тот убежал совсем рано, пообещав, что они встретятся вечером у Большого театра.  — А почему именно там? — удивился Саша.  — Там красиво, — ответ был совсем простой.  Хотелось снова начать переживать о том, что Генрих уходит так быстро, потому что ему неловко, но Саша запретил себе обдумывать одну и ту же мысль дважды. Да и ему самому нужно было по делам — он обещал заехать к Лине.  С каждым месяцем их встречи происходили все реже, что одновременно Сашу и радовало, и пугало. Радовало — потому что не нужно было тратить силы на то, чтобы притворяться тем, кем он давно уже не был, пугало — потому что без Лины не остается вообще никого, кто его знал.  Сейчас она сидела на лавочке возле дома и гладила уличную кошку — рыжую, тощую, но очень наглую. И почему-то удивительно сильно не любившую Сашу. «Ты просто очень серьезный», — объясняла Лина, а Саша вспоминал ее слова о том, что у него страшные глаза.  Сейчас Лина заметила его еще на подходе во двор, улыбнулась, спустила кошку на землю.  — Ты сегодня радостный, — заметила она. Саша на это только пожал плечами — может быть, сегодня ответная улыбка удалась особенно хорошо.  — Я привез тут тебе, — он ставит на лавочку пакет с разными запчастями для техники. Лина давно просила, но даже с его связями найти нужное оказалось сложно — она хотела починить радиоприемник и телевизор.  — Спасибо. Ты зайдешь? В ее доме Саша не был уже полтора года — ему было неловко. Смотреть на ее жизнь, частью которой он мог бы стать, но никогда уже не станет. Дышать запахом ее квартиры. Находиться в окружении вещей, которые были ей важны. За спиной Лины была целая жизнь — искренняя, настоящая, такая важная.  У Саши не было ничего, и он казался себе пустой черной дыркой, которую выскребли ножом на этой красивой картинке.  Сегодня кое-что изменилось — сегодня утром Саша проснулся и увидел Генриха, который завернулся в одеял почти по нос, а потом они вместе завтракали, снова стукаясь коленями в крохотной кухоньке. И Саша не понимал, что ему с этим делать дальше.  Генрих его не раздражал. Не злил. С ним Саша не чувствовал себя черной дыркой — максимум карандашным тусклым пятном. И что это должно значить? В голове снова вставало воспоминание о взлетной полосе, холодном для мая ветре, тихом «Я люблю тебя», про которое, наверное, Генрих решил, что Саша его не услышал. О другом варианте — что Генрих знал, что услышал, но решил просто забыть, потому что понял, что Саше это не нужно, — думать не хотелось.  Потому что было так важно, чтобы Генрих в него верил.  — Давай.  Лина жила в одной квартире с родителями, и это была еще одна причина, почему Саша не очень хотел туда ходить — если сама Лина прекрасно понимала, почему у них ничего не получилось, то объяснить это ее отцу было невероятно сложно, а у Саши в душе не было никаких слов и чувств, которые он мог выразить. Но не мог же он сказать, что не чувствует ничего не конкретно только к его дочери, а вообще ко всему на свете? Да и разве имеет человек, который по всем документам даже на фронте не был, право на такие сложные чувства?  Ему бы светиться от счастья и наивности — а он портит своим унылым лицом всем жизнь.  — Можно тебя спросить? — Саша решился на пролете четвертого этажа. Лина обернулась и выжидающе посмотрела.  — О чем? — Как ты думаешь, тогда, в прошлом, мы любили друг друга? Лина грустно улыбнулась.  — Я тебя да. Ты меня нет.  Слышать это, произнесенное вслух, еще тяжелее, чем просто обдумывать.  — Ты можешь объяснить мне, как ты это ощущала? Лина вздохнула, потом почти бегом преодолела еще два пролета лестницы и открыла дверь. Они неловко разулись, прошли на кухню — она у Линевых большая, светлая, Саша всегда очень любил проводить здесь время.  — Будешь чай? — спросила Лина, а потом, не дождавшись ответа, положила заварку в две чашки. — Ты знаешь, ты задал очень жестокий вопрос. Наверное. Тогда, в прошлом, я бы ужасно обиделась.  — А сейчас? — Сейчас мне все равно. Я давно отпустила, и тебе тоже пора. Знаешь, — он неловко усмехнулась. — Забавно так, разбили сердце мне, а страдаешь до сих пор ты.  — Мне очень жаль.  — Я знаю. Но я сама позволила себе обмануться, потому что я и тогда понимала, что ты меня не любишь.  — Как? — Я просто это видела, — он села на стул рядом с Сашей и пожала плечами. — Когда любишь... Это ощущается иначе, понимаешь? Когда тебе хорошо просто от присутствия человека рядом, когда ты не боишься своих эмоций и себя саму рядом с ним. Когда ты думаешь — я хочу, чтобы через десять лет мы были вместе, даже если пока не знаешь, получится или нет, а что нужно будет для этого сделать.  — И ты хотела? — Лина кивнула.  — Хотела. Сейчас больше не хочу. Сейчас я вообще не хочу ни с кем быть. Мне вполне хватает себя самой.  — Я понимаю. Лина посмотрела на него внимательно.  — Не знаю, что у тебя в голове, Саша. Никогда не знала. Ты всегда был очень сложным, но когда-то мне казалось, что я понимаю тебя. Сейчас я точно знаю, что не смогу понять, что с тобой случилось за эти годы. Может быть, твой север окончательно заморозил твое сердце.  Едва ли Лина хотела таким образом отомстить за его злой вопрос, но получилось у нее в любом случае хорошо. Саша вздохнул чуть глубже привычного, очень понадеявшись, что она не поняла, как глубоко отозвались в нем ее слова.  — Ты любила кого-то после этого? — Конечно. Но этот человек не был достоин моих чувств.  — Это тоже можно как-то осознать? Лина неловко встала, дошла до чайника, разлила по чашкам кипяток.  — Ты спрашиваешь так, будто пытаешься понять, любил ли ты хоть кого-то.  — Я не знаю.  — Это невозможно объяснить. Просто однажды ты думаешь, что ты счастлива с человеком. И ты ему доверяешь, — Саша кивал. Это было так просто! Точнее, конечно, сложно осознать, но если задаться целью... Он все думал: когда хорошо от присутствия рядом, когда доверяшь, когда счастлив. Вот Генрих, который смеялся, и рядом с ним тоже хотелось улыбнуться, вот Генрих, который вставал так близко, что от присутствия любого другого стало бы некомфортно, а на него хотелось едва заметно опереться. Так, чтобы никто не заметил, но вы оба об этом знали. Вот Генрих, который уговаривал съездить к реке в какой-то короткий свободный вечер, и Саша почему-то соглашался, хотя можно найти кучу других более полезных дел. Вот Генрих, который иногда смотрел так, будто прекрасно знал о Саше — тогда еще Иоганне — все на свете.  — Понимаю... — И знаешь, что что бы ни случилось, ты захочешь быть на его стороне, — Саша даже вздрогнул — будто ледяной водой окатили. Тут все становилось сложнее, и причина была довольно проста: а есть ли у них вообще одна сторона?  Интересно, а какие взгляды у Генриха сейчас? А если ему придется выбирать... Нет, даже думать об этом не хотелось.  А вот Лина, чутко уловившая перемену в настроении, чуть нахмурилась.  — Все хорошо? Ты понял? Саша кивнул.  — Думаю, что да.  — Это правда бесполезно объяснять. Ты все поймешь, когда встретишь человека, которому захочешь довериться настолько. Там будет поздно решать, готов ты доверять или нет.  Выходила какая-то чушь. Как это — поздно решать? А если Саша решает до сих пор — значит ли это, что никаких чувств там и не было? — Спасибо. А чем ты тогда хочешь заниматься, если хочешь жить одна? — Да чем угодно! — Лина всплеснула руками. — Буду работать, научусь шить красивые платья, накоплю денег и съезжу в Ярославль.  — Почему именно туда? — Говорят, что там красиво.  Саша чувствовал, что это их последний разговор. Едва ли они смогут еще хоть раз что-то обсудить после такого — просто не смогут. Лина и так узнала о нем больше, чем он планировал кому-либо показывать. Но хорошо, что она знает, чем займется.  — Прости, что не смог тебя полюбить.  — Извинения опоздали на почти десять лет, — Лина чуть неловко ему улыбнулась. — А чай ты пей, он вкусный.