Московская весна

Первого поцелуя Генрих всегда очень ждал и одновременно очень боялся. Сначала, еще в Риге, просто ждал — тогда все воспринималось с легким ощущением сказки. Были только они с Иоганном, а еще маленькие домики, море, и бесконечный мир впереди. И он поцеловал его впервые — точнее, просто неловко клюнул, а Иоганн отстранился, отошел, и никогда, совершенно никогда об этом не упоминал. Потом, после Польши, Генрих боялся об этом мечтать. Сначала — потому что был уверен, что Иоганн его презирает, потом — потому что знал, что не достоин. Разве он может рассчитывать, что его полюбит такой сильный, умный, светлый человек? И каждая секунда внимания в тот момент казалась особенной — моментом, когда Иоганн позволял быть чуть ближе. Генрих все еще знал, что это может не повториться, а потому с такой радостью встречал каждый момент откровений. Слушал рассуждения Иоганна о сослуживцах, а думал о том, какие планы тот строит относительно его самого; обнимал, а сам считал секунды до момента, когда Иоганн отстранится; держал за руку, а внутри обмирал от осознания, что его не оттолкнули. Разумеется, он не мог позволить, чтобы Иоганн вообще выяснил о существовании таких мыслей — потому что это значило заставить его копаться еще в одной куче проблем Генриха, как будто не хватало всех остальных. Иногда Генрих хотел спросить о том, что же вынудило Иоганна проводить с ним времени больше, чем это было нужно для дела, но он боялся, что ответ ему не понравится. Либо Иоганн скажет, что Генрих просто не понимает ничего в качественных манипуляциях, и все это было нужно для дела, либо скажет, что искренне хотел дружить, и тогда Генриха уничтожат собственные мысли о том, что он недостаточно верил в Иоганна, что нужно было стараться больше, чтобы оправдать эту дружбу. А он же просто Генрих — ни разведчик, ни удивительно умный техник, ни потрясающе талантливый художник, и не человек, который в совершенстве выучил чужой язык (пусть иногда и неловко посматривал на Генриха во время разговоров, если кто-то из собеседниц использовал сленг), — он просто человек, про которого отец когда-то сказал, что «ничего путного не выйдет, но, если очень постараешься, хотя бы не будет так за тебя стыдно». А потом, когда они встретились с Сашей в Москве, Генрих начал бояться уе самого поцелуя. Не то, чтобы он действительно рассчитывал, что тот состоится, просто раз уж судьба решила снова свести их вместе, то почему бы и не выкинуть и такое? И причина была довольно проста. — Я не умею целоваться, — признался он, когда Саша задал свой вопрос. Они сидели на крыше, ветер трепал отросшие Сашины волосы, солнце медленно наползало на крыши домов. Была уже середина июня, но жара так и не наступила, и Генрих пожалел, что не захватил кофту. Некстати заныла старая рана, и пришлось немного передвинуться, чтобы не давить на руку. Саша посмотрел на него удивленно — тоже небольшое достижение, конечно, удивить разведчика. А потом улыбнулся еще раз — мягко и нежно, наклонился чуть ближе. — Ничего сложного нет. Конечно, Генрих мечтал о местах, где они впервые поцелуются. Иногда это была квартира Иоганна в Берлине, иногда — какие-то развалины домов, иногда — пляж Риги. Что ж, Рига у них была, правда, пока без пляжа, но все может быть в будущем. Их первый раз тоже оказался неплохим — хотя крыша очень неудобно впивалась в ладонь, и плечо все еще ныло. Саша отстранился, посмотрел на него, а потом прижался лбом к его лбу. Над ними висело золотое с розовыми трещинами небо, а у ног раскинулся полный вечерней суеты город. — Я так боялся, что никогда не смогу тебя поцеловать, — признался Саша. — Почему? Он весело фыркнул. — Ты снова задаешь провокационные вопросы. — Тебе они просто кажутся провокационными. — Давай доспорим внизу, хорошо? А тут очень холодно. Саша поймал его еще раз, пока они спускались по лестнице вниз. Прижался близко-близко, зарылся пальцами в волосы, поцеловал — сначала в губы, потом в щеки, переносицу, лоб. Было приятно и немного щекотно. — Осторожнее, а то свалимся, — одной рукой Генрих схватился за поручень, а другой обнял Сашу за талию. — Все будет хорошо. — Про бордюр ты то же самое говорил, — мстительно напомнил Генрих. Саша засмеялся и уткнулся носом в его шею, от чего по спине пробежала волна мурашек. — Хорошо, идем вниз. И можно было, конечно, надеяться, что Саша забудет про слова о первом поцелуе, но тот никогда и ничего не забывал, поэтому, едва они зашли в квартиру, ему прилетел вопрос: — Я могу узнать? — Как так вышло, что, имея репутацию самого разгульного человека в рейхе, я никогда ни с кем не целовался? — Генрих отвернулся от Саши и сделал вид, что заглаживает куртку, висящую на вешалке. — Да. — Не все из слухов было правдой. — Я знаю. Едва ли Саша знал по-настоящему — они никогда не говорили подробно о том времени. Сначала было не до того, а потом Генриху было слишком стыдно. — Я ни с кем тогда не сближался. Я просто... не мог. Я тогда чувствовал себя... мертвым. И не мог даже подумать о том, чтобы... — он замолк и сделал шаг внутрь комнаты, опасаясь, что Саша попытается прикоснуться к нему. — И до этого тоже никого не было. — А Берта? — Она была подругой. Отец хотел, чтобы мы поженились, и я пытался убедить себя, что она мне нравится, но там ничего не было. Генрих зашел в комнату, начал разбирать диван. — Ты сбегаешь, — заметил Саша. — Тебе показалось. — Почему? — Потому что я не хочу это обсуждать, — голос зазвенел и пришлось сделать глубокий вздох, чтобы успокоиться. — Я не могу тебе это рассказывать. И не хочу... как ты это называешь? Ссориться. — Мы не ссоримся. — Я не могу, — он бросил покрывало и отошел к окну. Небо постепенно начинало сереть. Несколько минут ничего не происходило, а потом Саша встал рядом. Не прикоснулся — и за это Генрих был ему очень благодарен. — Объясни. — Я не хочу обсуждать, что происходило в годы войны. — Мы постоянно это обсуждаем. — Ты прекрасно понимаешь, о чем я. Я не хочу обсуждать... — Генрих сделал неопределенный жест, махнув рукой между ними, — чувства. — Ну это глупости, — Саша улыбнулся. — Все, что касается тебя — это чувства. Другого ничего нет. — Лет пять назад я бы отдал все, чтобы услышать это, — признался Генрих, и ему самому стало дурно от обреченности в голосе. — Но сейчас... Ему нужно было рассказать все до конца — иначе это все не имело смысла. Можно сколько угодно делать вид, что все хорошо, а потом ругаться в пух и прах, потому что так и не смогли простить до конца. Можно до победного тешить себя надеждами, что Саша правда любит, а потом, когда всплывает правда, понять, что у этой любви всегда были условия. — Что сейчас? — Саша чуть нахмурился, будто понимал, что правда ему не понравится. — Я удивлен, что ты не попытался найти на меня информацию. — Я бы не стал. — Ты должен знать, что я не просто так переехал в Ригу, меня попросили... Понаблюдать за ситуацией, — и обхватил себя руками за плечи в надежде, что будет не так больно, если Саша решит бить. — Это не разведка, просто... Посмотреть со стороны. — Почему ты говоришь об этом сейчас? — Сашин голос звучал очень тихо, и по нему было невозможно что-либо понять. — Потому что я не хочу, чтобы между нами была ложь. — Я очень многое тебе не рассказывал. — И что, мне теперь в отместку тоже все скрывать? — удивился Генрих. — В этом нет смысла. И у тебя были причины. А у меня есть причины рассказать. Если тебя это не устраивает, а я думаю, что тебя это не устраивает, ты еще можешь уйти. — Куда же я от тебя уйду, — вздохнул Саша, а потом придвинулся ближе и обнял его. Пришлось опускать руки и неуверенно обнимать в ответ. — Даже если бы ты сказал, что всю информацию передаешь, я бы не ушел. Не знаю, что придумал бы, но не ушел. — Разве это не будет конфликтом интересов? — стоять вот так было очень приятно — Саша чуть отстранился, и теперь смотрел на него, но все еще держа за плечи. Будто совсем рядом, будто правда не уйдет. — Будет, — признал Саша. — Хотя не прямо сильным, учитывая, что страны сотрудничают в любом случае. Но мой интерес — быть с тобой. За такие слова он бы тоже очень многое отдал лет пять назад. Он помнил себя прежнего — многим он себя раздражал и злил, но было что-то хорошее в той прежней искренней веры в Иоганна и в мир в целом. Сейчас вся эта вера казалась закатанной в слои бумаг, металла и снега, и Генрих не мог до нее докопаться, как бы не старался. — И ты на меня не злишься? — Я не могу на тебя злиться, — покачал головой Саша. — Потому что я выбрал сторону — твою. И дальше мы либо разбираемся с этим вместе, либо никак. Генрих хотел еще поспорить — у него, на самом деле, накопилась масса тем! Но он решил, что по одной ссоре за раз — в конце концов, если Саша правда останется, им же нужно будет о чем-то разговаривать. Это было еще одним поводом для переживаний — Генрих не был уверен, что Саше будет с ним интересно. В прошлом вопрос об этом не стоял, потому что было совершенно не до того, чтобы выяснять, кому и с кем хочется общаться, но проблема была довольно очевидна: Саша был его гораздо умнее и знал гораздо больше. А Генрих, как и десять лет назад, был все таким же — не сильно умным, не сильно талантливым, не сильно усидчивым. Интересно, как быстро Саша поймет, что, пока они не ссорятся, говорить больше не о чем? А Генрих до сих пор помнил ту неловкую московскую тишину, которая бетонной плитой лежала над ними. — Что такое? — чутко отозвался на перемену его чувств Саша. — Ничего. — Я же вижу, что ты снова из-за чего-то задумался. — Потом как-нибудь обсудим. Саша, наверное, тоже решил, что на сегодня с них хватит, а потому кивнул головой. — Тогда я пошел снова греть ужин, — поцеловал его в переносицу и первый пошел на кухню. — Какие у тебя планы на завтра? — Надо будет уехать пораньше, у нас презентация нового проекта, надо все подготовить, — Генрих потянулся за ним, залез на стол и стал неловко передвигать из угла в угол салфетницу. — Да? А что за проект? — Модель двигателя. — Покажешь? — Там ничего интересного. Но все равно слез и вернулся обратно в комнату. Удивительно, что Саша сам не нашел чертежи — те валялись на столе в куче, а часто всего тот не мог пройти мимо бардака, чтобы в нем не разобраться. Но, видимо, сегодня Генрих правда замучил его спорами, раз желания Саши приводить в порядок весь мир не хватило на завал чертежей. Он принес пару на кухню, развернул, придавил все той же салфетницей. Саша отвернулся от плиты, с которой только что снял кастрюлю и, вытирая руки о полотенце, подошел ближе. — Смотри, — Генрих попытался объяснить в паре слов, в паре не получилось, пришлось сбегать за бумагами еще раз и принести несколько маленьких набросков. Рассказывать Саше было особенно неловко — на работе выхода не было, если уж надо было что-то разработать и презентовать, то приходилось делать вид, что абсолютно уверен в своих способностях, даже если это было не так. В любом случае, это была любимая часть работы — что-то придумывать и проектировать, — поэтому за нее Генрих брался с радостью, особенно когда это было хорошим поводом не решать административные вопросы. Но вот Саша же тоже во всем этом разбирался, и точно получше Генриха, поэтому приходилось брать скоростью — чтобы Саша просто не успел понять, что что-то еще не докручено. — Ты сам все это придумал? — только и спросил Саша в итоге. — Совсем по-дурацки, да? — неловко улыбнулся Генрих. — Не совсем, мне помогли спроектировать вот тут часть, — он переложил одну из бумажек. — И еще... — Это прекрасно. И очень хорошо придумано. — Правда? — он перевел на Сашу удивленный взгляд. — Если что, это правда делал не только я... — Правда, — он кивнул, а потом как-то очень весело, с гордостью улыбнулся, и от глаз разбежалась такая любимая Генрихом сеточка морщин. — Вот, значит, чем ты тут занимаешься: шпионишь для ГДР и проектируещь гениальные вещи. — Ты переоцениваешь. — Глупости какие. Кто тебе говорил, что у тебя ничего не получается? Потому что все получается, видишь же. Генрих открыл было рот, чтобы ответить, а потом покачал головой. Нет, он обещал себе, что не будет искать новых тем для ссоры, а его ответ неизменно повлечет за собой новую. — Неважно. Саша только посмотрел на него с каким-то печальным укором в глазах, но вопросы задавать перестал. — В любом случае, уверен, что завтра все будет хорошо. А еще у нас снова все остыло.