Московская весна

Рижское лето было холодным — часто шли дожди, Саша постоянно мерз. Генрих притащил с завода обогреватель, а потом купил какое-то удивительно теплое и тяжелое одеяло. Саша его и любил, и опасался — с одной стороны, оно правда было очень теплое, а с другой он очень быстро засыпал, когда им укрывался, и его это злило. Генрих говорил, что нужно меньше пытаться контролировать все на свете, но Саша пока не был готов принять такие радикальные перемены. Поэтому он засыпал, просыпался от чувства, что не успел о чем-то подумать или что-то проверить, мотался по квартире сонный и с болящей головой, ждал Генриха, который приходил с работы поздно, после десяти. — Хочешь, я тебе привезу какие-нибудь книги по механике? — спрашивал Генрих. — Чтобы ты совсем без дела не сидел. — Привози, — кивал Саша, но скорее машинально, потому что голова наконец-то успокаивалась, и не хотелось уже ни о чем думать. Он не очень понимал, как в этом плане работала логика его мозга, но когда возвращался Генрих, тот сразу решал, что теперь все точно хорошо, и можно перестать ждать какого-то подвоха. Возможно, дело было просто в том, что его собственная работа оказалась очень легкой — ей он занимался часов пять в день, катался по разным делам, проверял отчеты, а потом оставался еще целый день впереди, который он сначала тратил просто на прогулки по Риге, потом — на попытки выучить английский, потом — на то, чтобы переставить все вещи в квартире Генриха. Когда те совершили третий круговорот с места на место, Генрих предложил Саше поездить на завод с ним. «Скажешь всем, что какой-нибудь советник по вопросам..., — он задумался и покачал ложкой в воздухе, — не знаю, придумаешь». С английским, кстати, дела обстояли не прямо хорошо, почему-то мозг не считал этот язык логичным, что расстраивало особенно — потому что у Генриха получалось лучше, и теперь Саша просто из соревновательного чувства не мог уступить. Но на периодические поездки на завод согласился, хотя это все равно не всегда спасало от сонных ожиданий Генриха по вечерам. Удивительно было и то, как Саша быстро привык к его присутствию в квартире. Он давно, очень давно ни с кем не жил — только с родители первые полгода, до того, как ему выдали квартиру. Но и тогда он появлялся дома редко, все мотался по управлениям, потому что, конечно, существовала тонна вопросов, которые надо было решить. Возможно, он избегал сознательно — Саше было безумно стыдно, что он не рад возвращению к родителям, но его очень тревожило и раздражало все. Когда кто-то передвигал вещи, которые он поставил в другое место, когда говорили громко, когда спрашивали что-то в момент, когда он не хотел ни с кем разговаривать. С Генрихом тоже было что-то похожее — Саше не нравились завалы бумаг на его рабочем столе, не нравилось, что он раскидывает вещи в случайных местах, а конкретного родного у тех нет, что у Генриха нет никакого даже слабого подобия режима. И было безумно страшно, что он так и не сможет к этому привыкнуть. А потом Генрих сам стал класть вещи в одно и то же место, разобрал все папки и бумажки на столе. Все еще приходил в разное время каждый день, пропускал ужины, по выходным просыпался совершенно хаотично — то в девять, то в одиннадцать, — но стало легче. Будто мир вокруг них успокоился. Один раз они из-за этого все же поругались — Генрих в тот день пришел чуть раньше обычного, много болтал и ворчал на коллегу, потом залез к Саше на диван, потянулся обниматься. В этом не было ничего такого — но почему-то его разозлило. Он тогда вскочил, ушел на кухню, а Генрих, очевидно не понявший, что произошло, пошел за ним. Снова попытался коснуться — и тогда Саша разозлился, что он делает это без разрешения, что возвращается вечно непонятно когда, что бросает пальто, а не вешает на нужное место. И что наверняка снова ляжет слишком поздно, а перед этим будет громко греметь. Генрих тогда ничего не сказал, но Саша испугался его взгляда — потерянного, обиженного, с каким-то одиноким отчаянием. Но не извиняться же сразу? В итоге Генрих ничего не сказал, лег вместе с ним, хотя Саша точно знал, что в итоге так и не заснул, а утром ушел на работу в таком же полном безмолвии. Саша не выдержал примерно в семь вечера — собрался, вызвал такси и отправился к нему. Долго топтался у входа, пока около восьми Генрих все же не вышел. Удивился сильно, даже чуть не споткнулся о свою же ногу. — Я не хочу, чтобы ты думал, что я не хочу видеть тебя дома, — выпалил Саша. — Я знаю, что наговорил лишнего, и... — Мне кажется, это мне нужно извиняться, — Генри подошел ближе, неловко переложил портфель из одной руки в другую. — Нам просто нужно время привыкнуть. Сначала они поехали на автобусе, а потом — пешком. Саше нравилось гулять в этой части района, а Генрих не стал спорить. — Значит, ты меня пока не выгоняешь? — спросил он, когда они уже подходили к дому. — Я не могу тебя выгнать, это же твоя квартира. — Мне было бы лучше, если бы выгнал, чем если бы я однажды пришел, а тебя нет. — Я бы так не поступил. Сейчас бы — точно нет. И Генрих, кажется, даже ему поверил. В дни, когда Генрих освобождался раньше, они гуляли по городу. Иногда просто куда-то вперед — по улочкам, через площади, а потом возвращались на трамвае обратно. Саше нравились трамваи за то, что можно было держать Генриха за руку или прижиматься совсем близко, и всем было все равно — по вечерам они так оказывались всегда забитыми. И не очень нравились из-за это рестораны — потому что приходилось сидеть напротив, — хотя в них были и свои плюсы. Во-первых, можно было сколько угодно долго рассматривать Генриха — как его лицо меняется, когда он смеется, когда на что-то злится, когда расстраивается, во-вторых, Генрих всегда смешно ворчал на составы блюд и иногда пытался незаметно скинуть часть, которая ему не нравится, Саше. Он делал вид, что ничего не видит, и это была их маленькая игра — она радовала Генриха, а Саша очень любил смотреть, как он улыбается. Иногда они пили, но чаще всего нет, хотя ссора из-за этого все же однажды возникла. Случилась она, правда, не из-за ресторана, а из-за того, что однажды, когда Генрих вечером вернулся домой, Саша почувствовал запах спирта. — Не знал, что ты снова пьешь, — вышло, наверное, чуть строже и холоднее, чем он планировал, но в тот момент Саша этого не заметил. — У нас было мероприятие, — Генрих, который в этот момент занимался тем, что раскладывал на полке вещи, кажется, не сразу уловил этот холод. — Когда ты снова сорвался? А вот теперь он уловил — обернулся, посмотрел удивленно. — О чем ты? — Когда ты снова начал пить? Почему не сказал мне об этом сразу? — Я не пью постоянно, — Генрих сжал в руках рубашку, будто приготовился защищаться. — Какая разница? Все равно пьешь. Это же не лечится. — Что именно? — Зависимость от алкоголя. — У меня ее не было, — Генрих покачал головой. — Правда? — Саша только хмыкнул и прислонился к дверному косяку. — А мне казалось, что была. — Это был просто сложный период... — Генрих запнулся. — Я читал об этом потом, оно ощущается по-другому. — А я видел людей, которые тоже говорили, что у них просто сложный период, — в тот день разговор закончился на этом, Саша только сказал Генриху, что спать с ним рядом не будет, пусть идет на пол. А потом он как-то забылся — Генрих больше не пил, а Саша решил, что нужно будет найти какого-нибудь специалиста, чтобы тот все ему объяснил. А потом, спустя месяц, однажды вечером Генрих не пришел домой. Ни в десять, ни в одиннадцать. Ближе к двенадцати Саша, не дозвонившись на работу, передумав все возможные сценарии — от «его убили» до «напился просто», — решил попробовать дойти до его работы, и нашел Генриха сидящим на площадке. — Почему ты не зашел? — Саша застыл на верхней ступеньке, а Генрих только обернулся, но выражение его лица разглядеть так и не получилось. — Я думал, ты не захочешь меня видеть. — Почему? — Саша осторожно спустился ниже, держась за перила, и Генрих поддержал его под локоть, чтобы он не упал. — Я сегодня снова пил. Не много, если тебя это волнует, хотя, наверное, для тебя это в любом случае плохо. Саша рефлекторно сжал его руку. Генрих сильно замерз — ладонь была ледяной. Всю эту неделю шли дожди, и температура все падала. — Ты давно тут сидишь? — Часа три, — Генрих пожал плечами. — Хотел остаться во дворе, но там снова дождь. Прости. — Я просто... — Саша закусил губу. — Переживаю. Мой друг, с которым мы вместе учились... Мы встретились с ним, когда я вернулся в Москву. Это было так тяжело. — Что случилось? — Я пришел к нему, узнал, что он до сих пор живет в той же квартире, встретился с его женой. Она сказала, что он уже полгода нигде не работает, его выгнали из-за пьянства. Я пытался найти ему новое место, договаривался, разговаривал с ним — и он тоже говорил, что просто сложный период, что точно в последний раз. В итоге я помог его жене переехать с ребенком в другое место, потому что так ничего и не получилось. — Саш... — Генрих вздохнул, а потом погладил его по плечу. — Мне очень жаль, правда. — Я боюсь, что ты... Я очень боюсь тебя потерять, — он бездумно водил большим пальцем по ладони Генриха, та стала уже чуть теплее, но тот все равно сидел совершенно ровно, чуть отстранившись. Защищал то ли себя, то ли самого Сашу. — Я столько раз уже терял. — Я обещаю тебе, что не сорвусь, хорошо? — прозвучало очень серьезно и спокойно. Надежно как-то. И Саша подумал, поискал в себе сомнения, но так и не нашел — если обещал, значит, все будет хорошо. — И я... буду стараться больше, чтобы тебе не было за меня стыдно. А вот это звучало как-то уже не очень хорошо. Ну что это за «не было стыдно»? Откуда оно вообще взялось? — Мне не стыдно. Я просто переживаю. Генрих молчал как-то очень долго — а Саша очень злился на себя, что решил вести этот разговор на лестнице. Во-первых, нужно продолжать волноваться, что он замерз, во-вторых, совершенно не видно его лица. Саша всегда полагался на эмоции Генриха — они были яркими, выразительными, никогда не врали. А теперь остался только его голос. — Я всегда думал, что тебе за меня стыдно, — признался Генрих. — Я же столько всего делал и говорил. Не только тогда, когда пил, я же просто... Я думал, что тебе неловко за меня. Отец всегда говорил, чтобы я не позорил тебя, если мы куда-то вместе ездили. — Так это он? — Что он? — осторожно спросил Генрих. — Наговорил тебе эту чушь про то, что тебе нужно стараться больше? — Это правда, а не чушь — Генрих забрал свою руку из его и отстранился только сильнее. Ощущалось это так, будто во тьму ушел последний огонек света — сразу захотелось потянуться, поймать его, прижать ближе. — Это глупости. Ты никогда никого не позорил. Ну, разве что Вилли немного, но он это заслужил, — очень хотелось проверить, улыбнулся ли Генрих, и Саша в первый раз разозлился, что на лестницах совсем нет никаких ламп. — И мне никогда не было за тебя стыдно. — Этого не может быть. — Может. Я... — Саша вздохнул, готовясь к небольшой речи. Ее давно стоило произнести — тогда, когда он впервые заметил, как сильно Генрих стесняется, если у него что-то получается хорошо, или когда увидел, как тот боиться не понравиться кому-то, — я никогда не стыдился тебя. Я за тебя переживал, иногда злился, иногда расстраивался, но мне никогда не было стыдно, запомни это, хорошо? Но даже если и злился или расстраивался, в этом нет ничего плохого. — Это плохо, — упрямо возразил Генрих. — Я когда-то говорил тебе, что все, что касается тебя — это чувства. Ты тогда не понял. Но знаешь, когда я жил в Берлине, я вообще ничего не чувствовал. Я приучил себя к этому — потому что радоваться было нечему, а злиться на всех подряд я не мог, потому что это было не очень рационально и мешало делу. Это ужасное ощущение — когда ты живешь и ничего не чувствуешь. Вообще ничего, будто ты — это те развалины домов, от которых остался только бетон и пепел. А потом мы встретились, и я... Начал чувствовать очень много. Да, я злился, я расстраивался, я надеялся, и я... Очень хотел тебя увидеть. И знаешь, это можно было объяснить как угодно, но проблема только в том, что в Москве все было также. Я очень старался научиться чувствовать заново, но пока не увидел тебя тогда у управления, я... Не чувствовал и половины. — Так не бывает. — Чего именно? — Я не могу... быть причиной всех этих чувств. Я не такой человек. — А какой? — Саша почувствовал злость то ли на Генриха, то ли на себя, то ли на его отца, и обрадовался этой злости, которая только подтвердила его слова. — Не знаю. Обычный. — Ты дурак, — Саша вздохнул еще раз. — Правда. Ты никогда не был обычным, — Генрих был каким угодно: добрым, эмоциональным, иногда слишком шумным и прилипчивым, иногда удивительно пессимистичным, очень умным, внимательным, харизматичным, но только не обычным. А еще он был очень красивым — Саша до сих пор помнил мысль, которая возникла первой, когда он его только увидел, тогда, в тридцать восьмом, «какой же он красивый». — Ты потрясающий. И я никогда не встречал никого на тебя похожего. И я очень тебя люблю, ты думаешь, я бы смог полюбить обычного человека? — Наверное, нет, — и в этот раз Саша наконец-то услышал в его голосе улыбку. — Вот, видишь, эта мысль в твою логическую цепочку точно не встраивается. — Хорошо, можешь радоваться первой победе в споре за месяц, — разрешил Генрих. — А ты ведешь счет? — Пятнадцать — один, — и Генрих наконец-то положил голову ему на плечо. — Конечно, я считал. Кстати, а куда ты хотел идти? — Тебя искать. — Это ты дурак! — вспылил Генрих. — Там же темно! А если бы ты поранился? А если бы... После этого началась почти детская возня — Саша закрыл ему рот рукой, чтобы он не разбудил весь дом, Генрих попытался укусить его ладонь, сам чуть не упал со ступеньки, и пришлось ловить его. Генрих попытался его отпихнуть и сделать вид, что все еще очень сильно злится, Саша его обнял, а потом они долго сидели на лестнице и смеялись. Поза была безумно неудобная, но было что-то безумное и хорошее в том, как Генрих смеялся, уткнувшись носом ему в шею, и по спине бежала волна мурашек, а он пытался не чихнуть, потому что волосы Генриха лезли ему в рот и нос.