Per se

Проникновение на муниципальную территорию шло с огромным, скрипучим грехом пополам. Подвальное окно городского архива Мистик-Фоллс было узким, покрытым слоем вековой жирной копоти и явно не рассчитывалось на визиты живых, физически развитых людей. — Чёртово окно, Джер! Толкай сильнее я застряла! — яростно прошипела Елена. Её бёдра намертво заклинило аккурат между прогнившей деревянной рамой и ржавой железной петлей. Положение было максимально дурацким и не имеющим ничего общего с грациозными шпионскими боевиками. — Меньше огурцов надо было жрать на ночь, Лен, — донеслось сверху. Брат, тяжело дыша, упёрся ладонями ей в поясницу. Раздался сдавленный хруст старого дерева, пара тихих, но крайне выразительных проклятий со стороны Елены, и она кулем вывалилась на бетонный пол подвала, подняв в воздух плотную тучу столетней серой пыли. Следом за ней, практически бесшумно и без видимых усилий, в узкий лаз проскользнул Джереми. Парень, несмотря на свои широкие плечи, просочился внутрь как заправский вор-домушник. Елена уставилась на него снизу вверх, отряхивая испачканные в мазуте джинсы, и мысленно пустила скупую сестринскую слезу от умиления. Надо же, как хорошо растёт парень! Какой из неё получился классный, эффективный опекун: из депрессивного подростка всего за пару недель она выковала отличного штурмового взломщика. В хозяйстве точно пригодится. Сырой подвал архива встретил их удушливым запахом плесени, мышиного помёта и гниющей бумаги. Вокруг высились бесконечные, уходящие в темноту стеллажи, похожие на рёбра гигантского доисторического чудовища. Под ногами хрустел мелкий мусор. Нужные документы Гилберты нашли на удивление быстро. И да, суровая экономическая реальность подтвердилась: мэр Локвуд действительно безбожно, цинично тырил бюджетные деньги. Судя по официальным пожелтевшим отчётам, на «отлов и транспортировку мифических пум» из казны списывались такие астрономические суммы, словно этих лесных кошачьих в Мистик-Фоллс кормили исключительно мраморной говядиной под соусом из трюфелей. Настоящий чиновничий рай. Но в какой-то момент всё изменилось. Елена вдруг почувствовала, как её собственное тело перестало ей подчиняться. Это было жутко и противоестественно: сознание оставалось чистым, но она внезапно превратилась в безмолвного зрителя внутри собственной черепной коробки. Кто-то чужой, мощный и неосязаемый перехватил управление её мышцами. Ноги Елены сами собой, плавно и размеренно, двинулись вглубь подвала, к самому дальнему, тёмному углу нижнего стеллажа. Воздух там едва заметно вибрировал, источая тонкий аромат озона. Ведомая чужой волей, она подошла вплотную к полкам и против своей воли принялась разгребать груду пожелтевших газет времён Гражданской войны. Только когда пальцы коснулись скрытого под макулатурой предмета, контроль вернулся так же внезапно, оставив после себя липкое чувство экзистенциального ужаса. Под газетами стояла коробка. Она резко выделялась на фоне дешёвого картонного хлама: тяжёлая, сделанная из резного потемневшего красного дерева, покрытая слоем жирной, будто маслянистой на ощупь пыли. Было очевидно, что её не открывали минимум сотню лет. Джереми подошёл ближе, удивлённо наблюдая за странными, заторможенными действиями сестры. Он осторожно потянул защёлку и приподнял тяжёлую крышку. Внутри лежала небольшая, перевязанная бечёвкой пачка потемневших от времени писем и одна старая, крупная фотография первых Основателей города. Стоило тусклому лучу отцовского фонарика выхватить это изображение из темноты, как по спине Елены пробежал ледяной пот. Воздух вокруг мгновенно изменился — в нос ударил резкий, металлический запах застарелой крови и сырой кладбищенской земли. Со снимка девятнадцатого века на них смотрели мертвецы: Локвуды, Форбсы, Феллы, Сальваторе и их собственный предок — Джонатан Гилберт. Но жутко становилось не от осознания возраста фотографии. Чем дольше брат и сестра всматривались в застывшие лица, тем сильнее внутри нарастала глухая, животная паника. Это не были лица нормальных людей. В их стеклянных взглядах, в слишком правильных, неестественно симметричных, манекенных пропорциях сквозило что-то абсолютно чуждое, злое и мёртвое. Будто под человеческой кожей скрывалось нечто хтоническое. Фото так и говорило: "Нет, трогай!". Елена перевернула снимок. На обороте выцветшими, бурыми чернилами была выведена зловещая каллиграфическая надпись: «Всё, что мы делаем, нам же воздастся». — Оптимистичненько, — процедила она сквозь зубы, пытаяс унять дрожь в руках. — Слоган прямо в точку. Маркетологи из девятнадцатого века знали толк в драме. Джереми молча развернул первое пожелтевшее письмо, подсвечивая себе фонариком. Посланий было немного, и все они были написаны теми же странными бурыми чернилами, подозрительно напоминающими запекшуюся кровь. Они читали их вместе, плечом к плечу, с трудом продираясь сквозь витиеватый старинный слог Томаса Фелла, адресованный Джонатану Гилберту: «...Пишу тебе сие в полнейшем изумлении разума моего, любезный Джонатан. После того как сделка наша была скреплена а пергамент сей же час растворился в воздухе плоды нашего решения очевидны. Округ крестьянский наводнён хворями, соседние поселения вымирают от нищеты и падежа скота, в то время как наш Мистик-Фоллс процветает столь пышно, что сие кажется чудом. Земли наши плодоносят, дела торговые идут в гору, а здоровье наши семьи имеют отменное.И пускай платой за вечное процветание сего рая станет удача и благоденствие кровных потомков наших, кои явятся в мир смертными людьми. Сие дитя наше — город сей — превзойдёт величием своим любые иные земли.Город будет жить вечно, а цена я считаю значения не имеет...» Елену прошиб холодный пот. Эти старые, эгоистичные ублюдки заключили сделку с какой-то невидимой, жуткой дрянью. В обмен на колоссальное богатство, железное здоровье, политическую власть и абсолютное, фантастическое везение для себя лично, а также ради вечного процветания своего любимого детища — города Мистик-Фоллс, который они, очевидно, любили куда больше собственных детей, первые Основатели продали... удачу своих кровных потомков. То есть — их. Прямых наследников этих пяти фамилий. И Гилбертов, и Кэролайн Форбс, и спесивого Тайлера Локвуда. Прадеды забрали себе все бонусы вселенной, прожили жизнь в полном шоколаде, обеспечили городу нерушимый фасад благополучия, а своим внукам оставили стопроцентный, дистиллированный закон подлости, тотальное невезение и вечную, кровавую расплату по чужим долгам. Сволочи!!! Вот почему их родители улетели с того моста. Из них всех просто сделали громоотводы для вселенского дерьма. Они платят за исторический триумф города. — Лен... — Джереми сглотнул, и его голос в одно мгновение стал жёстким. — Тут написано... «кои явятся в мир смертными людьми». Зачем это уточнение? Разве бывают другие потомки? Не людские? Елена посмотрела на его бледное, но стремительно наливающееся злостью лицо и тихо, тяжело вздохнула: — Позже, Джер. Я расскажу тебе эту сказку позже. Нам сейчас нужно переварить то, что есть. — Значит, эти старые проклятые сволочи, которые сами, судя по всему, ничего в этой жизни добиться не могли, пошли лёгким путём? — брат криво усмехнулся, и в его глазах блеснула чистая, концентрированная ярость. — Просто слили наше будущее сто пятьдесят лет назад ради своих амбиций и набитых карманов? Слушай, Лен... может, это просто бред? Нафталиновые фантазии? — Ты о чём сейчас? О договоре или о нашей «проданной» удаче? — Елена прищурилась. — Ну смотри, они все жили в дремучем девятнадцатом веке, — Джереми начал мерить шагами узкое пространство между стеллажами. — Кто его знает, может, они только с виду были приличными джентльменами, а по факту давно поехали кукухой и были психами похлеще Джеффри Дамера? Кто даст гарантию, что эти бумаги правда? Ведь это же абсолютный, научно невозможный бред, и я в это не верю от сл... Он не успел договорить. Воздух в подвале архива резко, в одну секунду стал ледяным. Пространство вокруг них сжалось. Изо рта Джереми пошёл густой бледный пар, словно они мгновенно оказались внутри промышленного морозильника. Луч фонарика в его руке задрожал, замигал и начал стремительно тускнеть, сжимаясь до крошечного, едва светящегося грязно-жёлтого пятна. Тьма вокруг будто ожила, налилась тяжёлой, плотной массой и начала осязаемо подступать к ним со всех сторон, отрезая путь к узкому окну. И в этой звенящей, закладывающей уши могильной тишине раздался звук. Это был смех. Низкий, утробный, издевательский хохот, от которого внутри у Елены всё просто оцепенело. Душа от первородного ужаса замерла, а по коже пробежали ледяные иглы. Смех вибрировал в кирпичных стенах, отражался от бетонного пола и отдавался мерзкой болью прямо в черепных коробках. В ту же секунду навалился абсолютный, удушающий паралич. Ни Елена, ни Джереми не могли пошевелить даже пальцем. От этого запредельного, сковывающего давления и нехватки воздуха у обоих из глаз непроизвольно, горячими каплями потекли слёзы, мгновенно остывая на ледяных щеках. А затем тьма за их спинами соткалась в осязаемую, невидимую, но чудовищно плотную массу. Елена почувствовала, как её талию мертвой, леденящей хваткой обхватили длинные, кошмарные руки, прижимая к невидимому, источающему запах серы телу. Одновременно с этим Джереми судорожно дернулся в своем параличе, когда нечто влажное, горячее и запредельно мерзкое медленно, с издевкой облизало его шею. Тварь забавлялась. Ощутив пик их животного страха, сущность отпрянула обратно во тьму, за стеллажи, и подвал снова взорвался её или его раскатистым, глумящимся хохотом. Паралич отступил так же внезапно, как и накатил. Елена рухнула на колени прямо в архивную пыль, её содрогнуло в сильном, сухом рвотном позыве. Сердце колотилось в самые рёбра, в ушах звенело, а лёгкие никак не могли надышаться спёртым воздухом. Джереми стоял рядом, тяжело опёршись спиной о стеллаж. Его била крупная, неконтролируемая дрожь. Лицо брата было мертвенно-белым, он с безумными глазами яростно, до красноты растирал рукавом сухую шею. Там не было никакой реальной слюны но это жуткое, фантомное ощущение чужого склизкого прикосновения въелось в подкорку так глубоко, будто парень пытался содрать собственную кожу. Из глаз обоих всё ещё катились жгучие, непроизвольные слёзы. Их растоптали, унизили и морально осквернили на этом бетонном полу. — Джер... — хрипло, едва выдавив из себя звук, выдавила Елена, прижимая ладонь к бешено стучащему сердцу. — Ты как?.. Ты цел? Брат судорожно сглотнул, не сразу попав по стеллажу рукой от дрожи. Он посмотрел на сестру диким взглядом, в котором сквозь тошнотворный ужас медленно начинала закипать бешеная, упрямая ярость. — Живой, — сипло отозвался он, утирая рукавом мокрое от слёз лицо. — Меня... эта дрянь... я её убью, Лен. Клянусь, я найду способ и убью её. Что это за чертовщина была?! Елена, опираясь на задрожавшие руки, заставила себя подняться. Колени подкашивались, во рту пересохло, но когда её взгляд снова упал на зажатую в кулаке фотографию Основателей, внутри сквозь дикий шок пробилась то самая тяжёлая, глухая ярость. Лица на старинном снимке изменились. Мертвецы из девятнадцатого века больше не смотрели на них своими манекенными взглядами. Теперь они все — до единого, включая их прадеда Джонатана Гилберта — широко, уродливо и совершенно неестественно улыбались. Их рты были растянуты до ушей, обнажая ровные, слишком белые ряды зубов. Они скалились прямо им в лицо из своего бумажного небытия, словно беззвучно подтверждая: «Да, детки. Мы всё решили за вас. Расхлёбывайте теперь». Хохот за стеллажами становился тише, переходя в довольное, сытое похрюкивание, но этот звук больше не парализовал. Унижение перегорело в чистый прагматизм. С них достаточно!!! — Ну и ублюдки, — громко, уже твёрже выплюнул брат, сурово глядя на оживший снимок в её руках. — Ну и твари. — Абсолютно согласна, — так же хрипло, но ледяно отозвалась Елена. Внутри всё ещё всё подрагивало, но космическая задница, в которую их засунули, была реальной, а значит, плакать времени больше не было. С этими картами нужно было как-то играть. Елена резким движением спрятала зловещую фотографию во внутренний карман куртки вместе с пачкой бурых писем и коротко мотнула головой в сторону лаза: — Уходим. Быстро. Они рванули к подвальному окну, больше не заботясь о скрытности.