Per se

Поиск скрытых фамильных секретов начался с искренней, ничем не замутнённой радости тёти Дженны. Их в доску светская опекунша, заглянув поутру на кухню, решила, что племянников наконец-то отпустила затяжная, отложенная депрессия после гибели родителей на мосту Викери. По крайней мере, в её глазах официальная причина их с братцем-кроликом внезапного трудового порыва звучала куда лучше, чем реальная — та, где их прадеды продали их грядущее везение, будущее и все жизненные перспективы на потеху чертям. С Сатаной во главе. С другой стороны, радовалась Дженна очень недолго. Сухой закон в доме Гилбертов она отменять не собиралась даже под страхом ядерной войны, а в качестве суровой воспитательной меры и наказания за тотальное уничтожение её личных алкогольных запасов постановила: подвал Елена с Джереми будет убирать самостоятельно. От и до. До идеального, стерильного блеска. Наивная, святая женщина. Елена смотрела на неё в тот момент и мысленно благодарила все высшие силы за то, что Дженна Сомерс была их тётей со стороны матери, а не отца. Кровь Сомерсов была девственно чиста от этого векового гилбертовского дерьма. И если папашу Грейсона или дядю Джона Елене сейчас не было ни капли не жалко — пусть эти эгоистичные ублюдки горят в самом синем пламени — то вот Дженну было чисто по-человечески жаль. Их бедная тётя была абсолютно не виновата, что её родная сестра погибла, а на неё саму свалились двое племянников с такими фамильными проблемами, что любой нормальный человек давно бы выбрал петлю. Джереми, судя по его мрачному, но на редкость сочувственному взгляду на опекуншу, думал точно так же. Но вернемся к полю боя. Подвал особняка Гилбертов оказался пугающе, монументально огромным. Это было не просто техническое помещение, а полноценное, сложенное из серого камня подземелье под всем фундаментом здания. Холодные каменные блоки стен дышали могильной сыростью, а под потолком тянулись толстые деревянные балки, почерневшие от времени. Пространство напоминало склад безумного старьёвщика. Видимо, все Гилберты девятнадцатого и двадцатого веков были заядлыми плюшкиными и маниакальными коллекционерами хлама. Такого количества сломанной мебели, треснувшей фарфоровой посуды и изъеденных молью ковров прабабушки Маргарет нужно было ещё поискать на просторах Вирджинии. Предки явно считали выброшенный на помойку дырявый стул кощунством государственного масштаба. Что примечательно, недавний затяжной коммунальный потоп всю эту свалку истории даже не испортил — дерьмо, как известно, в воде не тонет и не гниёт. Разбирали они эту свалку истории вплоть до самой субботы. И продвигалось дело со страшным скрипом, потому что их семейное проклятие не дремало ни секунды. Закон подлости работал на максимальных оборотах. Хронология их тактического триумфа выглядела примерно так: В среду Елену в самом дальнем углу подвала на сорок минут намертво заклинило от привычного паралича в позе раком прямо над коробкой старых папиных журналов «National Geographic». Джереми пришлось тащить ей стул, попутно отпуская циничные шуточки про радикулит в 18 лет. В четверг Джереми попытался сдвинуть с места массивный дубовый комод. Комод ответил взаимностью, покачнулся, и прямо на голову брату с верхней полки прилетел тяжеленный чугунный утюг девятнадцатого века. Хорошо, что братец не помер на месте и даже не получил сотрясение, но шишка на лбу выросла монументальная — размером с хорошее гусиное яйцо. В пятницу они оба с интервалом в пять минут умудрились наступить на одну и ту же доску с торчащим ржавым гвоздем. Так что в обычно пустующую местную больничку Мистик-Фоллс Гилберты снова поехали вдвоём, дружно хромая и поминая Джонатана недобрым словом во время укола от столбняка. Короче говоря, всю прелесть полного отсутствия удачи брат и сестра прочувствовали на собственных шкурах. И вот, наконец, наступила суббота. Самый дальний, холодный угол подземелья, заваленный горой истлевшей ветоши. Именно там, под слоем гнилой ткани, они откопали массивный сундук из тяжёлого тёмного дерева, обитый ржавыми железными полосами и скреплённый коваными замками. Джереми, тяжело дыша и вспоминая предка Джонатана, несколько минут яростно орудовал ломиком, пока с мясом не сорвал старые петли. Они синхронно, затаив дыхание, заглянули внутрь... и наткнулись на такое тотальное, сокрушительное разочарование, что Елене захотелось выть в голос. Дневники Джонатана Гилберта в сундуке действительно были. Вот только от них остались одни обрезки. Кто-то варварски, с явным мясническим усердием выдрал все пожелтевшие страницы с корнями, оставив потомкам лишь массивные кожаные переплёты. Обложки, надо признать, выглядели стильно и пугающе — дорогие, из тёмной телячьей кожи, с выдавленными на них пентаграммами, какими-то затейливыми оккультными кругами и астрономическими рисунками. Может, мода в девятнадцатом веке у местной элиты была такая, хрен разберёшь. Или просто святоша Джонатан на почве сделки совсем помешался на мистике и мнил себя не только Ван Хельсингом, но и как минимум Мерлином местного разлива. — Что за хрень, Лен? — Джереми растерянно покрутил в руках совершенно пустую кожаную папку, из которой сиротливо торчали лишь остатки ниток и мелкие клочки бумаги. — Где весь текст? — Спёрли, — глухо констатировала Елена, чувствуя, как внутри всё так красиво горевшее предвкушение шпионского расследования стремительно превращается в холодный пепел. — Кто-то подчистил архивы задолго до того, как мы сюда спустились. Похоже, наш великий предок позаботился о том, чтобы мы не нашли подсказок. С чувством полного душевного опустошения, дикой физической усталости и лёгкого алкогольного голодания Елена и Джереми заколотили сундук обратно. На часах было начало двенадцатого ночи. Бренное, периодически каменеющее тело Елены настойчиво требовало мягкой подушки и тёплого одеяла. Устало поплетясь наверх по крутой каменной лестнице, она была искренне уверена, что они оба идут спать, чтобы завтра продолжить зализывать раны. Но у Джереми на эту ночь, кажется, были совершенно другие, далеко не мирные планы.