Под покровом полярной ночи

На следующий день Илья проснулся поздно, с тяжёлой головой и противным осадком на душе. Вчерашнее так и не отпустило — ни глухие звуки за стеной, ни собственное малодушие. Он долго лежал, глядя в потолок с разводами протечек, потом рывком сбросил ноги на пол. Весь день он провёл в каких-то мелких делах: разбирал привезённое, курил в форточку, пытался читать, но строчки плыли. К вечеру желудок требовательно заныл, и Илья, накинув старую тельняшку, отправился на кухню — жарить картошку с луком, своё коронное холостяцкое блюдо. Ещё на подходе он услышал гвалт. Не обычный кухонный гомон, к которому он привык, а злой, стайный лай, какой бывает, когда толпой травят одного. — …да ты вообще кто тут? Понаехали, понимаешь! — орала дородная тётка в застиранном халате. — Совести нет! — вторил ей молодой омега с ребенком на руках. — Может, он не понимает? — спросила молодая девушка с кастрюлькой в руках. — Да все он понимает! И разговаривает! Знаешь, как огрызался час назад! Щас в позу встал — молчит! — Ишь ты! — Я ему уже час назад по-человечески: закругляйся, дай людям приготовить! А он — ноль эмоций! Будто мы ему мухи! Илья вошёл и увидел Тимку. Тот стоял, вжавшись спиной в угол между плитой и стеной, — тонкий, напряжённый, как загнанная в угол рысь. В каждой черте его лица, в каждом изгибе окаменевшего тела читался животный страх пополам с глухой, бессильной ненавистью. Глаза, огромные, янтарно-зеленые, он только сейчас при ярком свете увидел эти вкрапления зелени, метали молнии, но под ними залегли чёрные тени. И ещё — свежий синяк на скуле, багровый, расплывающийся к виску. Увидев Илью, Тимка перевёл взгляд на него — и в этом взгляде не было ни грамма надежды или просьбы о помощи. Только злое, отчаянное ожидание нового удара, будто Илья был просто ещё одним врагом из этой галдящей своры. У Ильи внутри что-то сжалось. — Тихо! — рявкнул он, и кухня на мгновение погрузилась в тишину. — Чего разорались? Что случилось? — А то ты не видишь! — всплеснула руками старуха. — Это твой соседушка новый, между прочим, — она ткнула пальцем в Тимку, — с самого утра плиту оккупировал! Мы уже и так, и эдак — бесполезно! У нас тут что, ресторан? Общежитие! У всех дети голодные, мужикам на смену собирать, а он как приклеенный! Илья шагнул ближе к Тимке, стараясь не делать резких движений, как к перепуганному зверю. — Тим, ты чего так долго? — спросил он негромко, почти мягко. — С плитой разобраться не мог? И, обернувшись к женщинам и омегам, добавил с укоризной: — А вы бы лучше помогли человеку, чем накидываться всем скопом. Видите же — не местный, может, он разобраться не мог, чего и куда. Чего как базарные тётки? — Ой, да не надо тут! — взвился один из омег. — Всё он знает! Посмотри, чего наготовил для своего падишаха общажного! Он картинно указал на стол рядом с плитой, и Илья, заглянув через плечо Тимки, обомлел. Весь стол был заставлен кастрюлями, сковородами и мисками. В большой эмалированной кастрюле булькали крошечные голубцы в темных, не капустных листьях, вываренные в кисловатом бульоне, запах которого заставил что-то в желудке у Ильи страдальчески сдаться. На сковороде томился эээ… наверное плов — не просто рис с мясом, а какое то наисложнейшее блюдо, всё это было запечённым в хрустящей корке из какого-то особенного диковинного теста. Рядом, на разделочной доске, остывал десерт — о, это Илья знал, это была пахлава слоёная, пропитанная мёдом и орехами, нарезанная аккуратными ромбами. А на подоконнике, прикрытая марлей, стояла глубокая миска с, судя по запаху, остывающим компотом из сухофруктов. Это был не ужин. Это был пир. Труд многих часов. И, глядя на это великолепие, Илья понял, почему Тимка не мог уйти с кухни — он просто физически не успевал, учитывая масштабы готовки. Нет, конечно, ему нужно было деликатно объяснить, что так не положено. — Вот! — торжествующе подвела итог тётка. — Первое, второе, десерт, компот! Мы ему: «Кончай!» — а он хоть бы хны! Это вообще прилично? Порядочно? Мы все тут по часу стоим, а он… — Всё, я понял, — оборвал Илья. — Разошлись. Он повернулся к Тимке, который так и стоял, вжавшись в стену, с побелевшими костяшками пальцев, вцепившихся в край плиты. Губы у него дрожали. — Тим, — сказал Илья тихо, почти шёпотом, наклоняясь к нему, — я понимаю. Ты должен был приготовить. Но тут, понимаешь, общежитие. Плита общая. Нельзя на целый день занимать. Люди тоже хотят есть. Понимаешь? — Я понимаю, — выдавил Тимка, и голос его сорвался на полушёпот с сильным, певучим акцентом. — Но если не будет ужина… муж… он рассердится. Мне это не надо. Последние слова он произнёс с какой-то обречённой интонацией, и Илья, сглотнув, снова увидел синяк на скуле. Свежий. От вчерашнего. Ему стало не по себе. — Я понимаю, — повторил он. — В следующий раз просто готовь что-то попроще и поменьше, ладно? Ты же не у себя дома. Вас всего двое. Что-то, что не так долго готовится. Никто не запрещает тебе готовить. Понял? Тимка неуверенно кивнул. Руки у него тряслись — то ли от страха, то ли от напряжения, — и он снова отвернулся к плите, пытаясь помешать что-то в кастрюле, хотя уже явно ничего не требовало помешивания. Просто чтобы чем-то занять дрожащие пальцы. Илья повернулся к женщинам и омегам, которые сгрудились в дверях, как вороны. — Ну что, устроили травлю? — сказал он негромко, но веско. — Взрослые люди, а на одного пацана всем гуртом. У него первый день здесь. Будьте снисходительны, а? Хотя бы на первый раз. Человек старался. Тётка, самая старшая, видимо, чуть остынув хмыкнула, но спорить не стала — всё-таки Илья был свой, уважаемый. — Ладно, — буркнула она. — Но пусть знает: в следующий раз мы не посмотрим. Илья кивнул. Жарить картошку ему расхотелось напрочь. Но он не ушёл — сел на табурет у окна, закурил и сделал вид, что ждёт очереди. На самом деле он просто сидел и смотрел, как Тимка, всё ещё дрожа, заканчивает свою работу. Никто больше не лез к нему, женщины, омеги начали вяло переговариваться на другие темы, оставив чужака в покое — одного присутствия Ильи хватало, чтобы галдящая толпа превратилась в подобие цивилизованного общества. Наконец, Тимка закончил, собрал всё в стопку: кастрюлю, сковороду, тарелки с пахлавой — и, ни на кого не глядя, двинулся к выходу. Проходя мимо Ильи, он на долю секунды замер, будто хотел что-то сказать, но не решился. Илья встретил его взгляд молча. Тимка ушёл. Ему в спину ещё долго смотрели осуждающие взгляды, но Илья демонстративно загородил проход, затягиваясь сигаретой. — Ну что, Илюш, давай мы тебе картошечки быстренько сготовим? — предложил один из омег примирительно. — Ты ж голодный, небось. — Не надо, — Илья затушил окурок. — Не голоден. Он встал и вышел с кухни, чувствуя, как внутри саднит нечто похожее на стыд. За вчерашнее. За то, что не вмешался вовремя. За этот синяк на мальчишеской скуле. Он пошатался на общем балконе, выкурил еще сигарету, а после неспешно дошёл до своей двери, — и чуть не споткнулся о что-то, стоящее прямо на пороге. Нагнулся. Это была глубокая глиняная тарелка, накрытая сверху чистым тетрадным листом в клеточку. Илья поднял листок, полагая, что там записка — но на нём не было ни строчки, зато из-под него поплыл такой аромат, что желудок предательски заурчал. В тарелке лежали аккуратные, истекающие прозрачным соком кусочки — что-то среднее между нежнейшим мясным суфле и запечёнными фрикадельками. Илья занес блюдо в свою комнату и, усевшись за стол, принялся с аппетитом есть. Блюдо таяло во рту, распаляя внутри сладкое чувство гастрономического удовольствия. Нет, даже блаженства. Это были, наверное, правильнее сказать, тефтели из молотой баранины с рисом и зеленью, томлёные в прозрачном бульоне, которые таяли на языке, оставляя после себя тепло и пряную, едва уловимую сладость. Сверху плавал тонкий кружок лимона и веточка кинзы. Он съел все. Даже тарелку вылизал дочиста. При этом в желудке что-то тоскливо ныло, молило о второй порции и продолжении. Но увы… Захотелось курить. Или выпить. Или пойти и сделать то, что он должен был сделать ещё вчера. Но хороша ложка к обеду…